4. Дыхание уязвимости

— Ты облажался. Эмре сидел в моём кабинете, закинув ноги на журнальный столик, что я ему запрещал делать уже пять лет. Сегодня мне было плевать. Я стоял у окна и смотрел на Босфор, хотя уже стемнело и видно было только огни танкеров и россыпь фонарей на азиатском берегу. — Я не облажался. — Ты сказал женщине, которая тебя ненавидит, что был бы не против, если бы она к тебе прикоснулась. На первом же свидании. После того, как подписал с ней договор о фиктивных отношениях. — Это было не свидание. Это была деловая встреча. И мы ничего не подписывали. — Ещё хуже. Ты доверился ей на слово. Я повернулся. Эмре смотрел на меня с тем выражением, которое я ненавидел больше всего: смесь жалости и профессионального беспокойства. Он работал на меня десять лет — сначала в армии, потом в частной охране, потом как глава моей службы безопасности. Он знал обо мне больше, чем кто-либо, включая мою мать. — Я не доверился ей. Я заключил временное тактическое соглашение. — Тактическое соглашение не включает в себя фразу «я был бы не против, если бы вы прикоснулись». — Это был... экспромт. — Экспромт, — повторил Эмре с таким видом, будто пробовал это слово на вкус и оно оказалось тухлым. — Ты, Исмаил Фуртуна, человек, который планирует каждый свой чих за три дня, сказал что-то экспромтом. Женщине, с которой знаком два дня.       Я ничего не ответил. Потому что ответить было нечего. — Она тебя зацепила, — продолжал Эмре. — Я понимаю. Она красивая, умная, дерзкая, и она единственная женщина в этой стране, которая не пытается залезть к тебе в постель ради денег. Это интригует. Но именно поэтому она опасна. — Она не опасна. У нас сделка. — Сделка, по которой она может разорвать помолвку в любой момент, как только найдёт способ аннулировать договор. И тогда твой отец умрёт, зная, что его империя под угрозой. А Кочари получат повод для войны.       Я сел в кресло. Усталость последних двух дней навалилась внезапно, как бетонная плита. — Она не найдёт способ. Архивы её деда — это лабиринт. Большинство документов утеряно или уничтожено. А мои юристы говорят, что аннулировать кровный договор практически невозможно. — Тогда зачем ты предложил ей сделку? — Чтобы выиграть время. — Для чего? Я потёр глаза. Бессонница давала о себе знать. — Я не знаю, — признался я. — Я просто... не хотел, чтобы она ушла.       В комнате повисла тишина. Эмре убрал ноги со столика и подался вперёд. — Исо, — сказал он, и его голос стал серьёзным, без обычного сарказма. — Ты понимаешь, что только что сказал? — Понимаю. — Ты влюбился. — Я не влюбился. Я знаком с ней два дня. Влюблённость — это биохимическая реакция, которая требует времени. У меня была реакция на стресс, смешанный с физической привлекательностью. Ничего больше. — Ты сейчас сам себя слышишь? Ты говоришь как робот, который пытается объяснить человеческие чувства через Википедию. — Я не робот. — Докажи.       Я закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло её лицо — то выражение, когда она вышла из дамской комнаты и подошла к окну, где я стоял. Раскрасневшиеся щёки. Блестящие глаза. Чёрный топ, который обтягивал ключицы. И её запах — что-то цветочное, но не приторное, с горьковатой ноткой цитруса. Я хотел поцеловать её. Я хотел прижать её к оконному стеклу и стереть эту вечную дерзость с её губ. Я хотел узнать, какие звуки она издаёт, когда теряет контроль. Вот что я понял в тот момент. И отшатнулся — буквально, — потому что это желание было настолько сильным, что испугало меня. — Я сказал ей, что был бы не против, если бы она прикоснулась, — произнёс я вслух. — Это было... импульсивно. Я не должен был. — Нет, — согласился Эмре. — Не должен был. Но сказал. Теперь вопрос: что ты будешь с этим делать?       Телефон на столе завибрировал. Я взглянул на экран, и моё сердце — обычно ровное, как кардиограмма трупа — пропустило удар. Фадиме Кочари. — Это она? — спросил Эмре. Я кивнул, не отрывая взгляда от экрана. — Ответишь? Я взял телефон. Провёл пальцем по экрану. — Фадиме. — Исмаил. Её голос звучал по-другому. Менее напряжённо, чем обычно. И она снова назвала меня по имени — впервые после того, как отключилась перед ужином. — Вы звоните в полночь, — сказал я. — Что-то случилось? — Я хотела спросить... — Она замолчала. Я слышал её дыхание. — То, что вы сказали в конце вечера. Это было частью сделки? Или игрой на публику? Эмре смотрел на меня и беззвучно шевелил губами: «Не облажайся». — Нет, — сказал я. — Это не было игрой. Тишина. Долгая. Я слышал, как она выдохнула. — Почему вы это сказали? — Потому что это правда. — Вы едва меня знаете. — Я знаю достаточно. Вы умная. Вы дерзкая. Вы не боитесь меня, и это бесит меня и восхищает одновременно. Вы выглядели сегодня так, что я забыл, зачем мы вообще встретились. — Я помолчал. — Я сказал это, потому что я не железный, Фадиме. И вы тоже. Эмре закрыл лицо рукой. — Я не железная, — повторила она тихо. — Вы правы. — Почему вы звоните? — спросил я. — Потому что... я не могла уснуть. — Я тоже.       Снова пауза. Я слышал, как она ходит по комнате — шаги по паркету, мягкие, босые. — Это всё неправильно, — сказала она наконец. — Мы должны быть врагами. Мы должны ненавидеть друг друга. Наши семьи десятилетиями... — Наши семьи, — перебил я, — заключили этот договор, чтобы прекратить войну. Может быть, они понимали что-то, чего мы не понимаем. — Что, например? — Что иногда враг — это единственный человек, который может тебя понять. Она замолчала. Я ждал. — Завтра, — сказала она наконец. — Встретимся завтра. Не в ресторане. Не для публики. Просто... поговорить. — Где? — Пришлите адрес. Я приеду. — Вы думаете, что я вам доверю адрес? — Нет. Но я хочу его узнать.       Я улыбнулся. Эмре уставился на меня так, будто у меня выросла вторая голова. — Я пришлю, — сказал я. — В десять утра. Вас устроит? — В десять. Спокойной ночи, Исмаил. — Спокойной ночи, Фадиме. Я отключился и отложил телефон. Эмре смотрел на меня, открыв рот. — Ты только что пригласил её к себе домой. — Она сама напросилась. — Ты понимаешь, что это либо начало прекрасной истории любви, либо причина твоих будущих похорон? — Понимаю. — И тебе всё равно?       Я встал и подошёл к окну. Босфор мерцал в темноте, холодный и прекрасный. Я смотрел на него и видел её глаза. — Нет, — сказал я. — Мне не всё равно. В этом и проблема.       Я не спал, но на этот раз — не из-за обычной бессонницы. Я готовился. Когда часы показали шесть утра, я уже был на ногах. Пентхаус был в идеальном порядке, но я всё равно прошёл по нему трижды, проверяя каждую деталь. Гостиная: диван, кресла, книжные полки, рояль, на котором я не играл уже много лет. Кухня: чистая, минималистичная, кофемашина заряжена. Терраса: шезлонги, стеклянный стол, вид на Босфор. Никаких следов женщины. Никаких забытых вещей, никаких фотографий бывших, ничего, что могло бы вызвать вопросы. Я не приводил сюда женщин. Это было моё убежище, моя крепость, место, куда не проникал никто, кроме уборщицы и Эмре.       И теперь я ждал Фадиме Кочари. В 09:47 в дверь позвонили. Я открыл. Она стояла на пороге в джинсах и простой белой футболке. Никакого вечернего макияжа, никаких каблуков. Волосы чуть растрёпаны ветром. В руках — бумажный пакет. — Это вам, — сказала она, протягивая пакет. — Пахлава. Из пекарни в Ускюдаре, семейный рецепт. Я подумала, что неприлично приходить в дом с пустыми руками. Я взял пакет и заглянул внутрь. Пахлава выглядела и пахла божественно. — Спасибо. Заходите.       Она перешагнула порог и огляделась. Её взгляд скользил по стенам, по мебели, по панорамным окнам. Я пытался увидеть пентхаус её глазами: минимализм, много стекла и бетона, серые и белые тона. Дорого, но холодно. — У вас красиво, — сказала она. — Но пусто. — Я живу один. — Это не значит, что должно быть пусто. Она прошла в гостиную, и её взгляд остановился на рояле. — Вы играете? — Играл. Давно. С детства. Отец считал, что бизнесмен должен разбираться в искусстве. — Почему перестали? — Не было времени. Она подошла к роялю и коснулась клавиш — легко, не нажимая. — Моя мать играла, — сказала она тихо. — Когда я была маленькой, она сажала меня на колени и учила гаммы. После её смерти я не могла подойти к инструменту три года.       Я молчал. Я не знал, что ответить. Никто не учил меня говорить о смерти, о горе, о чувствах. Меня учили говорить о деньгах, о стратегиях, о власти. — Хотите кофе? — спросил я. — Да, спасибо.       Мы перешли на кухню. Я сварил кофе в турке — единственный способ, который признавал мой отец, и единственный, который я освоил. Она сидела за барной стойкой и смотрела, как я колдую над плитой. — Вы умеете варить кофе, — сказала она. — Неожиданно. — Я много чего умею. Просто обычно это не требуется. — Почему? — Потому что обычно люди хотят от меня только одного: денег. Или власти. Или связей. Им плевать, умею ли я варить кофе. — А мне не плевать.       Я разлил кофе по чашкам и сел напротив неё. Между нами была барная стойка — метр холодного гранита. Слишком мало и слишком много одновременно. — Почему вы пришли? — спросил я. — Потому что я хочу понять. — Что понять? Она взяла чашку обеими руками. Посмотрела на меня поверх пара. — Вас. Кто вы такой, Исмаил Фуртуна? Не наследник империи. Не партнёр по фиктивной сделке. Вы. Тот, кто пьёт воду вместо алкоголя. Тот, кто занимает чужие столики. Тот, кто не спит по ночам. Я отвёл взгляд. Никто не задавал мне таких вопросов. Никто не хотел знать. — Это долгий разговор. — У меня есть время. Три месяца, помните? Я усмехнулся. — Помню. Я отпил кофе. Он был горьким и обжигающим — именно таким, каким должен быть настоящий турецкий кофе. — Хорошо, — сказал я. — Давайте заключим сделку. Я отвечаю на один ваш вопрос. Вы отвечаете на один мой. Честно. Без увиливаний. Она задумалась на секунду, потом кивнула. — Согласна. Кто первый? — Вы. Вы задали первый вопрос ещё в дверях. Почему я перестал играть на рояле. — Хорошо. Почему? — Потому что мой отец сказал, что это пустая трата времени. Что гаммы не помогут мне управлять компанией. И я поверил. — Я помолчал. — Теперь моя очередь. Почему вы не вышли замуж? Вы красивы, умны, из богатой семьи. У вас наверняка были предложения. Она улыбнулась — кривой, ироничной улыбкой. — Были. Но все они хотели жениться на Фадиме Кочари — наследнице клана, а не на Фадиме — женщине. Когда я это поняла, я перестала искать. — А Джан? Архитектор? Её глаза сузились. — Вы наводили справки. — Конечно. Вы ожидали иного? — Нет. — Она вздохнула. — Джан был... попыткой. Он не знал о моей семье. Я познакомилась с ним в кафе, представилась другим именем. Мы встречались почти полгода. А потом он узнал правду и испугался. Сказал, что не готов к «такому багажу». — Идиот, — сказал я. — Возможно. — Она посмотрела на меня. — Моя очередь. Почему вы не женаты? — По той же причине. Женщины хотят Исмаила Фуртуну — миллионера, наследника. А не Исмаила, который варит кофе по утрам и читает Орхана Памука. — А дочь мэра? — Она хотела стать женой губернатора. Я был просто ступенькой.       Мы замолчали. Кофе остывал в чашках. Где-то за окнами шумел Стамбул — клаксоны, крики чаек, гул просыпающегося мегаполиса. — Это странно, — сказала она наконец. — Что? — Мы сидим здесь, пьём кофе, и я... не хочу вас убить. Это непривычно.       Я рассмеялся — впервые за долгое время по-настоящему. — Я тоже не хочу вас убить. Это действительно странно. Она улыбнулась, и улыбка сделала её лицо другим — мягче, моложе, беззащитнее. — Можно ещё один вопрос? — спросила она. — Это против правил. Мы должны чередоваться. — Тогда ваш вопрос. А потом мой. — Хорошо. — Я задумался. — Чего вы боитесь больше всего?       Она опустила глаза. Я видел, как она колеблется, как её пальцы сжимают чашку. — Я боюсь... — начала она и остановилась. — Я боюсь, что однажды проснусь и пойму, что превратилась в своего отца. В человека, который готов на всё ради власти. Который не видит разницы между семьёй и активом.       Я не ожидал такого ответа. Я думал, она скажет что-то про одиночество, про провал, про войну кланов. Но она копнула глубже — туда, куда я сам боялся заглядывать. — Теперь вы, — сказал я. — Ваш вопрос. Она подняла глаза. Карие, глубокие, беззащитные. — Вы сказали вчера, что были бы не против, если бы я прикоснулась. Вы всё ещё так думаете? В комнате стало тихо. Даже город за окнами, казалось, затих, прислушиваясь. — Да, — сказал я. — Я всё ещё так думаю.       Она медленно протянула руку над гранитной стойкой. Её пальцы коснулись моего запястья — легко, невесомо, почти испуганно. Я не двигался. Её кожа была прохладной — от чашки с остывшим кофе, от кондиционера, от утреннего ветра. — Это странно, — прошептала она. — Прикасаться к врагу. — Мы больше не враги. — Тогда кто мы? Я накрыл её пальцы своей ладонью. Тёплой. Осторожной. — Я не знаю. Но я хочу узнать.       Она не отдёрнула руку. Она смотрела на меня, и в её глазах не было страха. Только любопытство, смешанное с чем-то более глубоким, более опасным. — У нас договор, — напомнила она. — Фиктивные отношения. — Договор можно пересмотреть. — Вы предлагаете... — Я ничего не предлагаю. Я просто говорю, что мы взрослые люди. Мы можем делать выбор.       Она медленно высвободила пальцы — но не резко, не испуганно. — Мне нужно подумать, — сказала она. — Это всё слишком быстро. — У нас есть три месяца. — Три месяца, — повторила она. — Хорошо.       Она встала. Я проводил её до двери. На пороге она обернулась. — Исмаил. — Да? — Вы мне всё ещё не нравитесь. Но... вы интересный. — Я приму это как комплимент. — Это он и есть.       Она ушла, а я остался стоять в дверях, глядя на закрытую дверь лифта. В пентхаусе пахло кофе и пахлавой, и этот запах почему-то делал его более живым, более тёплым, чем все мои дизайнерские интерьеры вместе взятые.       Я вернулся на кухню и увидел, что она оставила на барной стойке записку — на салфетке, тем же почерком, каким, наверное, подписывала документы в фонде. «Ваша очередь задавать вопросы. Завтра. В то же время. Купите для себя пахлаву — эту я съем сама».       Я улыбнулся. И поймал себя на том, что жду завтрашнего дня.