Глава 10

Глава 10 Был август. Саша шел к Белому Дому мимо горбатого мостика, полуразобранного для строительства баррикады. Рядом шагал его друг Стас, с которым они вместе издавали очень кусачий антикоммунистический листок. В совместном предприятии Саша отвечал за контент, а Стас — за типографию и распространение. Над оранжевым закатом висели легкие сиреневые облака. Над площадью разносились звуки русского рока. «Это значит, уже 22-е, — подумал Саша. — То есть мы уже победили». И его залило ощущение безграничного счастья и свободы. Потом он увидел себя на Лубянке, где народ обвязал канатами железного истукана и пытался стащить его с пьедестала. Саша тоже впрягся вместе со всеми и потянул за канат. А вдали, над Манежной площадью, пылал тот же безумный закат с цветами психоделической вечеринки. Москва исчезла, и Саша увидел себя спускающимся по лестнице куда-то вниз. Рядом было много людей, и он совершенно четко понял, что вот этот благообразный мужчина в военной гимнастерке, — его отец, а эти девчонки в длинных платьях — его сестры. Они спустились в подвал и их поставили к стенке, и бородатый мужик в кожанке и с револьвером зачитал какой-то короткий текст. Отец только успел спросить: «Что?» И раздались выстрелы. Картинка снова сменилась, и Саша увидел себя сидящим перед пылающим костром. Только вместо дров на нем были сложены окровавленные части трупов. Огонь был неестественно ярким на фоне полной тьмы, а чей-то голос рядом говорил, что императрица и наследник плохо горят, и не факт, что это царица, ее, видимо, спутали, и теперь вместо нее горит ее служанка. И голос этот звучал глухо и низко, как из глубин преисподней. Костер исчез, и Саша увидел себя сидящим на камне на склоне горы в окружении целой гряды лесистых гор, и голос утратил инфернальность и начал читать стихи, которые Саша тут же счел гениальными: Я был волною в море, бликом света На лезвии меча, сосною горной, Рабом, вертящим мельницу ручную, Владыкою на троне золотом. И все я ощущал так полно, сильно! Теперь же, зная все, я стал ничем...[1] И только проснувшись вспомнил, кто автор. Первым порывом было записать стихотворение, но у постели сидел очередной незнакомец. Саша поднялся на локте и сел на кровати, опершись на спинку. — Как вам спалось, Александр Александрович? — спросил визитер. Одет он был по-военному в мундир с погонами и двумя рядами пуговиц. У него было немного вытянутое лицо, крупный нос, пышные усы, лысина с остатками волос и ямочка на подбородке. Глаза, впрочем, смотрели скорее заботливо, чем строго. — Отвратительно! — честно признался Саша. И его взгляд упал на пузырек с «Лауданумом», блюдце и ложечку. — Сны ужасные, — пояснил он. — особенно в конце. Видимо, действие лекарства. Я должен вас помнить? — Я Григорий Федорович Гогель, ваш гувернер. — А! Генерал-майор? — Да. Вы меня помните? — Нет. Мне Никса рассказывал. Саша повернул «Лауданум» этикеткой к гувернеру. — Григорий Федорович, не знаете, что это? — Лекарство, — улыбнулся Гогель. — Моя жена иногда принимает, от бессонницы выписывают, от нервов, от болей. — А из чего его делают? Гувернер пожал плечами. — Я не аптекарь, Александр Александрович. Рядом с подсвечником и «Лауданумом» на тумбочке у кровати лежали листы ватмана, ножницы и возникло несколько книг. Сверху лежал нетолстый том под названием «Восшествие на престол императора Николая Первого». Автор: барон Корф. В книге была записочка: «Must read!» Под Корфом имелся французско-русский словарь и томик Беранже, который тоже не обошелся без записки тем же почерком, но, на этот раз на русском: «Читай, предатель!» — Гм… — сказал Саша. — Давайте, не с чтения начнем, Александр Александрович, — попросил Гогель. — Это от Никсы. — Все равно, даже, если от Николая Александровича. — Конечно, конечно. Саша вздохнул, слез с кровати и отправился в уборную. Гогель проводил его до двери сортира. Эта навязчивая опека начинала раздражать. На завтрак подали бульон с булочками. Саша удивился, но быстро решил, что в этом что-то есть. Гувернер завтракал вместе с ним. — Вы тоже воевали, Григорий Федорович? — спросил Саша. — Как и Зиновьев? — Да, — кивнул Гогель. — Русско-турецкая война? Крымская? — Усмирение Польши. Осада Варшавы. — Понятно. Польское восстание. — Мятеж, — уточнил Гогель. — Да, да. Мятеж, конечно. Они же не победили. Какой по счету? В разговоре с Зиновьевым я перепутал две русско-турецкие войны. А польский восстаний было едва ли меньше. Это которое? Не Костюшко? — Нет, Александр Александрович, Костюшко был еще при Екатерине Великой. — Ужас! Похоже историю мне нужно учить сначала. Итак, перед ним сидел очередной защитник российских интересов на не совсем российских территориях. Что-то вроде командира танковой бригады во время введения войск в Чехословакию в 1968-м, ну, или Гиркина-Стрелкова в ДНР, ну, или офицера ВДВ во время братской помощи Казахстану в 2022-м. Все-таки с Зиновьевым — участником праведной русско-турецкой войны — было больше точек соприкосновения. В результате одной из таких войн образовалась Болгария — единственная страна Восточной Европы, где нам не плюют вслед. Саша представил, что его отдали на воспитание Гиркину-Стрелкову, и ему стало не по себе. Ладно, не будем драматизировать. Товарищ Стрелков в юности увлекался идеалам белого движения и даже писал эмоциональные стихи по то, как красиво умрет за Россию. Интересно, насколько господину Гогелю близок сей имперский романтизм? Кофе Саша пил молча, размышляя о том, где у гувернера может быть кнопка. — Григорий Федорович, а вы в юности стихов не писали? — наконец, спросил Саша. — Нет. А, почему вы так решили? — Просто, напомнили мне одного человека… Мне надо несколько писем написать. Могу я сейчас этим заняться? — Да, конечно. Кому? — Я обязан отчитываться перед вами в том, с кем веду переписку? — спросил Саша. — Да, Александр Александрович. — Хорошо. Письмо номер один. Никсе. И Саша отодвинул чашку из-под кофе на край стола, взял лист бумаги и карандаш. — Александр Александрович, — сказал Гогель, — письма карандашом не пишут. Это крайне невежливо. — Ладно, — вздохнул Саша. И взял перо и чернильницу. С огромным трудом вывел: «Привет, Никса!» Без клякс, слава Богу, обошлось, но от пера шли мелкие чернильные брызги. — «Привет» — это не принято, — прокомментировал Гогель. — И после «т» ставится «ер». — Твердый знак? — переспросил Саша. — Да. — Хорошо, как мне лучше к моему брату обратиться? — «Милый Николай», «Любезный Николай Александрович», «Милый любезный брат». Саша скомкал начатое письмо и взял новый лист бумаги. Вывел: «Милый Никса!» Гогель прочитал, но не придрался. «Спасибо тебе за Корфа, — продолжил Саша. — Кажется, я о нем где-то слышал. Прочитаю обязательно. За словарь и Беранже — двойное спасибо. Почему? (Ну, ты понял) Саша». Подумал и расставил маленькие твердые знаки после всех согласных на концах слов. Показал Гогелю. — Нормально? — Лучше подписаться «Твой Саша». Саша добавил «Твой». — С лакеем можно послать? — Да. — У Никсы где-то тут комнаты? — Не совсем. Он в Сосновом доме. Отсюда минут пять пешком. — У Никсы отдельная дача? — Да, Александр Александрович. — Круто! — восхитился Саша. Письмо Никсе отправилось с призванным колокольчиком Митей, от которого, вроде, больше не пахло. Или привык? И Саша принялся за следующее письмо. «Уважаемый Илья Андреевич!» — начал он. — Лучше написать «Любезный Илья Андреевич», — прокомментировал Гогель. Саша скомкал лист и с досадой бросил его в мусорное ведро. — А кто этот Илья Андреевич? — поинтересовался гувернер. — Фармацевт из Петергофской аптеки, — объяснил Саша. — Александр Александрович вам не по статусу ему писать. — Не думаю, что Петра Первого останавливали такие мелочи, — заметил Саша. — Да и Екатерина Вторая не считала, что ей не по статусу переписываться с каким-то там Вольтером! — Они могли себе позволить, а вам пока следует соблюдать этикет. — Сословия — зло! — изрек Саша. — Сословия — каркас общества. Без них не будет ничего, кроме хаоса. Саша поморщился. — И, что делать, если мне нужен этот человек? — Я могу написать. — Хорошо, — кивнул Саша. — И придвинул Гогелю чистый лист. «Любезный Илья Андреевич! — продиктовал он. — Когда мой воспитанник Великий князь Александр Александрович был в Вашей аптеке, он обратил внимание на лекарство под названием «Лауданум». Если Вас это не очень обременит, не могли бы Вы написать для него состав этого лекарства, метод его изготовления, дозировку в различных случаях, методы первой помощи при передозировке и смертельную дозу?» — Зачем вам смертельная доза? — испугался Гогель. — Ну, уж конечно не за тем, чтобы наложить на себя руки! Просто хочу контролировать ситуацию. Кстати, вашей супруге тоже будет полезно об этом знать. — Ладно, — вздохнул гувернер. «На этот первый вопрос прошу Вас ответить срочно, отослав ответ с моим лакеем», — продолжил Саша. Григорий Федорович кивнул. Саша просмотрел написанное. Красивый четкий почерк с нажимом. И ни одной кляксы. Более того, Гогель как-то обходился даже без чернильных брызг. — Да, — прокомментировал Саша. — Мне совершенно необходима пара семестров чистописания. Можно будет это устроить? — Можно, — усмехнулся гувернер. «Второе, — продиктовал Саша. — До Великого князя доходили слухи, что в аптеках Лондона можно найти пакетики со специальным средством для мытья волос. Это размельченное и растертое в ступке мыло, смешанное с сушеными травами. Возможно подойдет крапива, которую иногда используют для этой цели. Не могли бы Вы сделать несколько таких пакетиков? Во сколько это может обойтись?» Гогель взглянул с некоторым удивлением, но все записал. «Третье, — продолжил Саша. — По словам Великого князя, грибы из рода «Пенициллум» обладают противовоспалительным действием. Он где-то об этом читал. Знаком ли Вам этот род плесени? Умеете ли Вы его выращивать? Нет у Вас на примете доктора, который может заняться проверкой этой информации и испытанием нового лекарства?» — Все! — сказал Саша. — Тоже можно с лакеем отправить? Здесь недалеко. Тут очень вовремя вернулся Митька с запиской от Никсы. «А предатель ты потому, — писал Никса, — что теперь Зиновьев говорит со мной исключительно по-французски!» — О! — прокомментировал Саша. — Кажется, я уже оказал одну услугу российской монархии. — Что там? — спросил Гогель. — Письмо от Николая. Не уверен, что я могу его вам показать без разрешения цесаревича. — Ладно, не надо, — смирился гувернер. Гогель сложил письмо и вручил лакею, не снабдив его ни конвертом, ни адресом. — Это хозяину аптеки в Петергофе, — сказал он. — В Петергофе только одна аптека? — спросил Саша. — Да, это же маленький город. — Я знаю, где это, — кивнул слуга. Митька ушел, и Саша начал диктовать третье письмо. На этот раз к продавцу микроскопов, адрес которого он раздобыл у аптекаря. Саша просил прислать подробный прайс-лист. Гогель посоветовал термин «каталог», и Саша согласился. — Зачем вам микроскоп, Александр Александрович? — спросил Гогель. — Интересно, — сказал Саша. — У Петра Алексеевича, насколько я знаю, был. Последнее письмо решили отправить по почте, и гувернер обещал этим заняться. — Еще? — спросил Гогель. — Последнее мне точно придется писать самому, — сказал Саша. — Ибо к папá. Причем, он взял с меня слово хранить его содержимое в тайне. Так что и показать не смогу. Как мне прилично к нему обращаться? Государь? — «Любезный папá» или «Бесценный папа». — Спасибо! А как подписаться? — «Ваш верный сын», например. — Понятно. Но это надолго. Роман в письмах страниц на сто. Апология моей жизни плюс записка про то, как нам перестроить Россию, в одном флаконе. Так что мне надо собраться с мыслями. — Хорошо, — кивнул Гогель. — И еще мне нужна ваша помощь. У меня есть пара идей… Саша взял очередной лист бумаги, нарисовал на нем карандашом шариковую ручку в разрезе и надписал: «Идея № 1». — Вот смотрите, Григорий Федорович. Вот это контейнер для чернил. Пластмасс ведь нет, как я понимаю? — Я не знаю, что это, — вздохнул Гогель. — Ничего обойдемся. За неимением пластмассы можно использовать сталь, стекло или каучук. И Саша надписал список возможных материалов. — Вот это наконечник, — продолжил он. — Его лучше сделать стальным, а внутри него должен быть маленький стальной шарик. Мы надавливаем на шарик, проводя линию по бумаге, он чуть-чуть уходит вверх, в наконечник, поворачивается и окрашивается чернилами. И от ручки появляется след. Просто ведь, правда? — Пожалуй, только чернила будут вытекать. — Совершенно верно. Поэтому их надо загустить. Чем не знаю. Может быть, сажи добавить, может быть, воска, может быть, жира. В общем, надо поэкспериментировать. То есть мне нужен человек, или группа людей, или предприятие, которые этим займутся. Что это за люди? Стекольщики? Оружейники? Производители чернил? Купцы? Промышленники? Ремесленники? Вот, к кому обратиться? — Я выясню, Александр Александрович. Видимо, нужна привилегия на изобретение. — Патент? — У нас называется «привилегия». — Это понятно. Но долго. К тому же идей у всех, как грязи. Мне бы хотелось опытный образец, чтобы продемонстрировать, что это работает. Есть у вас выходы на таких людей? — Английский клуб. — Может быть. Что бы я без вас делал! — И государь, — заметил Гогель. — Хорошо. Только не говорите ему, что я сумасшедший. — Вы не похожи на сумасшедшего, Александр Александрович. — Это радует, — усмехнулся Саша. — Классно бы было такую ручку сделать, а то гусиное перо — это, конечно, очень романтично, но совершенно ужасно! Гувернер хмыкнул. — И еще один вопрос, — сказал Саша. — Григорий Федорович, здесь есть библиотека? — Конечно. — Покажете? — Пойдемте! — Далеко? — Около версты. Спокойным шагом дошли минут за пятнадцать и оказались перед двухэтажным строением совершенно эльфийской архитектуры. Высокая крыша, балкончик, высокие окна и арочки, обрамленные неким белым кружевом. Ковка что ли? Саша был совершенно уверен, что из камня этого сделать нельзя. Даже полоток готической церкви «Сен Шапель» в Париже казался куда грубее. И тогда он совершенно четко понял, что американцы полные лохи. Ну, зачем они изобретали из головы и строили зачем-то декорации для Лориэна во «Властелине колец»? Вот же! Приезжай — и снимай! Явный дворец Галадриэли! — Не узнаете коттедж? — спросил Гогель. — Нет. Я его не помню. Здесь живет королева эльфов? Гувернер помрачнел. — Не воспринимайте все так всерьез, Григорий Федорович, — сказал Саша. — Я прекрасно понимаю, что это дворец кого-то из моих родственников. Но, исходя из архитектуры, трудно же предположить других хозяев, кроме короля Оберона и королевы Титании. Хотя, хотя… Может быть, еще фея Моргана или королева Медб. — Королева Медб? — Не знаете? Это из ирландского эпоса. Древняя королева, воительница и колдунья. Ее обычно изображают на резном деревянном троне, с копьями и щитом, а перед ней на треножнике что-то дымится. Так чей это на самом деле дворец? — Это дворец-коттедж вашего покойного деда государя Николая Павловича и его супруги Александры Федоровны, вашей бабушки. — С ума сойти! Совершенно не бьется с образом! Я ожидал от деда скорее чего-то тяжеловесно-классического, чем псевдоготики. — Это он строил для государыни. — Бабушка жива? — Да. Но она сейчас в Ницце. — Там красиво, — улыбнулся Саша. — Но очень жарко. Полдень. Юг. Midi[2]. Внутри дворец оказался еще более эльфийским, чем снаружи. Готические потолки, готические люстры из кованого кружева, готическая резная мебель и камины с изящнейшими белыми изразцами, а в окнах — цветные витражи. Лестница — сказочное чудо с тоненькими балясинами. Стены, с нарисованными окнами готического храма, светильник на тяжелой цепи. — Боже мой, кто это строил? — восхитился Саша. — Глаза выколоть, голову отрубить, и чтобы нигде больше! — Фермерский дворец вас так не восхищал, — заметил гувернер. — А, что там интересного? Классика как классика. Скукотища! А здесь! Собор-вокзал, что в Кельне, тихо курит в сторонке. — Почему «Собор-вокзал»? — Потому что прямо у его подножия железнодорожная станция. — Вы там были, Александр Александрович? — Неважно. Возможно кто-то рассказывал. Даже Нотр-Дам отдыхает, несмотря на реставрацию шпиля Виолле-ле-Дюком. Я понимаю, что Собор Парижской Богоматери и храм Волхвов аутентичнее, но здесь такая феерия! — Александр Александрович, а что за Виолле-ле-Дюк? — Парижский архитектор и реставратор, Григорий Федорович. Библиотека была выдержана в красных тонах. Всю стену напротив входа занимали книжные шкафы с резной деревянной отделкой в виде стрельчатых арок. Жаль только, что с непрозрачными дверцами. — Вы здесь ориентируетесь? — спросил Саша. — Мне нужен какой-нибудь медицинский справочник или энциклопедия. — Есть энциклопедический словарь, — сказал Гогель. — Вот здесь! Саша открыл рекомендованный шкаф. Словарь имел кожаные переплеты с золотыми надписями и толстенные тома числом тридцать с хвостиком. Из длиннющего названия Саша понял ровно четыре слова: «Universal», «Lexikon», «encyclopādisches» и «Künst». А также тот печальный факт, что словарь на немецком. — «Но всё же мы не привыкли отступать!» — процитировал Саша — Григорий Федорович, вы знаете немецкий? — Да, немного. — Знаем мы ваше немного. Судя по тому, как Зиновьев немного знает французский. Значит, как только я скажу «пас», вы мне поможете. Буква «L» была в 17-м томе. [1] Уильям Батлер Йейтс «Фергус и друид». [2] Юг. Здесь: Южная Франция.