Часть 3

Сцена: Слезы в гримерке За кулисами съемочного павильона пахло пылью, остывающим софитным пластиком и горьким кофе. Илья сидел, вцепившись пальцами в край пластикового стола, и его плечи мелко дрожали. Он не успел запереть дверь. Марат вошел без стука, держа в руке неизменный стакан с чаем, но замер на пороге. В полумраке гримерки идеальный, всегда собранный скептик Ларионов выглядел абсолютно сломленным. На щеках блестели мокрые дорожки, а дыхание срывалось на хрип. — Илья? — Марат тихо прикрыл за собой дверь, отсекая шум коридора. — Ты чего? На тебе лица нет. Илья дернулся, попытался быстро смахнуть слезы рукавом пиджака, но вышло жалко и неуклюже. Контроль, который он выстраивал месяцами, рухнул от одного случайного воспоминания. — Все нормально, Марат. Просто… усталость. Напряжение на съемках, — хрипло соврал Илья, глядя куда угодно, только не в глаза ведущему. — Не крути мне мозги, — мягко, но твердо перебил Марат. Он подошел ближе, поставил стакан и сел на соседний стул. — Из-за усталости так не душатся. Что случилось? Илью прорвало. Защитные барьеры окончательно треснули под этим понимающим, лишенным привычной экранной иронии взглядом. Он закрыл лицо ладонями, и из груди вырвался глухой, надрывный стон. — Я больше не могу, Марат… — выдохнул Илья, и новые слезы обожгли пальцы. — Не могу так жить. Это какая-то бесконечная, адская ложь. Каждую секунду. Марат молчал, давая ему выговориться, лишь коснулся плеча Ильи, призывая продолжать. — Влад… он ведь святой. Он отдает мне всего себя, спасает меня из этого болота, строит для нас какое-то будущее, — Илья поднял покрасневшие, полные отчаяния глаза. — Он окружил меня такой нежностью, а я… я чувствую себя последней тварью. Я смотрю на него, принимаю его заботу, а внутри — пустота. Выжженное поле. Илья судорожно вздохнул, и его голос упал до ломающегося шепота: — Потому что душа моя не там. Она осталась у Артема. Я люблю Артема, Марат. Каждой клеткой, до безумия, до проклятия. Я засыпаю с Владом, но в темноте вижу глаза Артема. Я живу с одним, зная, что ментально предал его еще до того, как переступил порог его дома. Это не жизнь, это руины. И я своими руками рушу и себя, и Влада. Он замолчал, пряча лицо в ладонях, ожидая от Марата осуждения, удивления или холодной логики. Но в гримерке повисла тяжелая, звенящая тишина. Марат не шевелился. Он смотрел на Илью, и в его глазах отразилась такая глубокая, знакомая боль, словно Ларионов сейчас озвучил его собственную, самую тщательно охраняемую тайну.