Часть 4

Гримёрка после съёмок казалась слишком тесной, а воздух — удушающе плотным. Илья сидел на диване, закрыв лицо руками. Пальцы подрагивали, а плечи судорожно вздрагивали от беззвучных, рваных рыданий. Весь его привычный образ — собранного, ироничного ведущего, который всегда держит ситуацию под контролем, — осыпался, как сухая штукатурка. Марат запер дверь изнутри и тихо подошёл ближе. Он редко видел Ларионова таким. Наверное, вообще никогда. Марат молча опустился рядом на корточки, положил тяжёлую ладонь Илье на колено и негромко произнёс: — Илья. Ну ты чего? Сдался тебе этот контроль. Выпей, а? Или просто скажи, что стряслось. Илья резко, рвано выдохнул, отнимая ладони от лица. Глаза были красными, а взгляд — абсолютно стеклянным, полным такой ядовитой, выжигающей изнутри боли, что Марату на секунду стало не по себе. — Я больше не могу, Марат... — голос Ильи сорвался на хриплый шёпот. — Понимаешь? Не могу. Влад... Влад делает для меня всё. Он моё спасение, я перед ним в таком долгу, что дышать тошно. Я пытаюсь быть правильным, пытаюсь дать ему эту чёртову нежность, построить хоть что-то нормальное... Но это ложь. Всё это — сплошная, гнилая ложь! Марат нахмурился, всматриваясь в его лицо. — Ложь кому? Ему или себе? — Всем! — Илья почти закричал, но тут же осёкся, переходя на задушенный, ломающийся плач. Из глаз снова хлынули слёзы. Он схватил Марата за отвороты пиджака, словно тонул и искал опору. — Душа не там, Марат. Понимаешь? Моя душа осталась у другого. Я каждую секунду, каждым вдохом... я люблю Артёма. Люблю этого чертова Бесова! Он моё проклятие, он меня уничтожает, даже когда его нет рядом. Я смотрю на Влада, а вижу его. Я засыпаю и думаю только о нём. Это ад, Марат... Живой, сука, ад. Можно ли вообще быть счастливым, если ты до капли принадлежишь тому, кто тебя губит? Марат замер. Слова Ильи попали в какую-то его собственную, тщательно скрываемую рану. Внутри у Башарова всё перевернулось. Он смотрел на плачущего Илью и видел в нём… самого себя. Себя, который точно так же возвращается домой к Семёну, пытается строить быт, тепло улыбаться и жить «правильной» жизнью, пока сердце заходится в глухой, безответной тоске по Саше Шепсу. Это было как зеркало. Зеркало, в которое было больно смотреть. Марат медленно протянул руку, притянул Илью к себе за плечи и крепко, по-мужски обнял, позволяя ему выплакаться в плечо. — Можно ли построить счастье на чужих тлеющих углях? — тихо, едва слышно прошептал Марат куда-то в пустоту гримёрки, думая о Саше и крепче сжимая пальцы на спине Ильи. — Не знаю, Илюш... Наверное, нельзя. Мы оба с тобой пытаемся строить дома на пепле чужих признаний.