Часть 2

Гниль (продолжение) Через четыре дня после того, как забрали тела, в инфекционном отделении городской больницы уже лежало семнадцать человек с одинаковыми симптомами. Зелёная плесень под кожей, агрессия, галлюцинации и непреодолимое желание «поделиться». Врач, который осматривал Ленни, — тот самый, что наклонялся над ним в квартире, — первым начал чесаться. На пятый день он пришёл на смену с заклеенным пластырем горлом и раздал всем коллегам «новый антибиотик» из шприцев, которые «привёз из лаборатории». К вечеру половина реанимации светилась зелёным под лампами. В университете сначала пытались делать вид, что ничего не происходит. — Простая аллергия на новый синтетический наркотик, — говорил декан на экстренном собрании. — Всех, у кого есть высыпания, отправляем на карантин. Но уже на следующий день на лекции по социологии студентка на заднем ряду начала рвать на себе кожу. Под ней открывалась влажная, пульсирующая зелёная масса. Она смеялась и тянула руки к одногруппникам: «Потрогайте, теплое!» Двое убежали, трое остались. Через неделю остались только те трое. И преподаватель. Гниль оказалась идеальным паразитом для современного мира. Она не убивала сразу. Она делала человека живым проводником. Чем сильнее гнил человек внутри, тем больше ему хотелось, чтобы другие тоже гнили. Некоторые даже чувствовали себя просветлёнными. В чатах компании появилось новое движение: «Зелёные». Они выкладывали селфи с прогрессирующей гнилью и подписи: «Наконец честно». Под постами собирались тысячи лайков. Те, кто ещё сопротивлялся, назывались «гнилостными фашистами» и «токсичными чистюлями». Ленни не умер. Его откачали. Теперь он лежал в отдельной палате на девятом этаже инфекционной больницы, привязанный к кровати. Гниль съела уже тридцать процентов мышечной ткани, но он всё ещё мог говорить. Иногда к нему приходили журналисты в защитных костюмах. — Вы понимаете, что стали нулевым пациентом? — спрашивала молодая корреспондентка. Ленни улыбнулся зелёными дёснами. — Нулевого не бывает. Мы все уже были гнилые. Просто теперь видно. На двадцать третий день гниль вышла из-под контроля. В метро человек с полностью зелёным лицом просто плюнул в толпу. В супермаркете кассирша, у которой гниль уже вылезала из-под ногтей, облизывала сдачу перед тем, как дать её покупателям. В общежитиях устраивали «вечеринки передачи» — приходишь чистым, уходишь своим. Правительство ввело жёсткий карантин. Закрыли границы, отключили междугородний транспорт. Но было поздно. Гниль уже сидела в водителях грузовиков, в пилотах, в курьерах. А главное — в солдатах, которых отправили «наводить порядок». Через полтора месяца в городе остались только два типа людей: те, кто полностью сдался гнили, и те, кто прятался в запертых квартирах, жрал антидепрессанты и смотрел, как соседи на балконах медленно превращаются в мокрые зелёные фигуры. Маша была ещё жива. Она теперь ходила по крышам заброшенных многоэтажек и кричала вниз прохожим: «Не бойтесь! Это не больно! Становишься настоящим!» Иногда кто-то поднимался к ней. Серёга умер последним из старой компании. Он заперся в ванной своей квартиры и пытался вырезать гниль ножом для мяса. Когда его нашли, в ванне было больше зелёной жижи, чем крови. На стене кровью и гноем было написано: «Я пытался быть собой». Вадик же, наоборот, процветал. Он стал чем-то вроде проповедника. Собирал вокруг себя толпы заражённых и говорил им, что гниль — это эволюция. «Мы больше не врём. Мы — то, что всегда было внутри». Его последователи уже не прятали лица. Они гордились. Ленни сбежал из больницы на сорок девятый день. Просто встал, оторвал ремни (силы у гнили были удивительные) и ушёл через чёрный ход. Охрана даже не пыталась его остановить — у половины охранников уже проступали первые пятна. Он шёл по пустому городу, где из окон иногда доносились крики или смех. На центральной площади горел большой костёр. Люди в зелёных масках скидывали туда тела тех, кто сопротивлялся до конца. Ленни остановился, посмотрел на свои руки — почти полностью зелёные, с проступающими нитями плесени под кожей — и впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на покой. Гниль внутри него шевельнулась удовлетворённо. Где-то далеко, на другом конце города, девятнадцатилетняя девушка-первокурсница, только что приехавшая из маленького посёлка, снимала маску в общественном туалете вокзала. Она посмотрела в зеркало и увидела на шее маленькое зелёное пятнышко. Девушка нахмурилась, потрогала его пальцем. И улыбнулась.