Часть 8

После всех школьных разборок, когда звонок с последнего урока наконец прозвенел, Дима уверенно взял Полину за руку и повёл к выходу. На заднем дворе школы их уже ждал огромный, хищный чёрный байк. Парни с района уважительно кивали Барсу, а девчонки завистливо шептались, провожая Полю взглядами. Дима подошёл к мотоциклу, снял с руля тяжёлый шлем и повернулся к Полине. Вся его уличная жёсткость моментально испарилась. Он шагнул к ней вплотную и очень аккуратно, бережно, словно она была сделана из хрупкого хрусталя, надел шлем на её голову. Его тёплые пальцы мягко коснулись её подбородка, застёгивая ремешок. Дима заглянул ей в глаза сквозь прозрачный козырёк и улыбнулся: — Держись за меня крепче, Барсова. Нам нужно забрать твои вещи. Из той квартиры ты уезжаешь навсегда. Полина послушно обхватила его руками за крепкую талию, прижимаясь всем телом к его широкой спине. Движок байка оглушительно взревел, и они сорвались с места, улетая по проспекту в сторону её дома. Скорость захватывала дух, ветер свистел в ушах, но Поле впервые в жизни не было страшно. Рядом с Димой она чувствовала себя в абсолютной безопасности. Они подъехали к её дому. Дима заглушил мотор, помог ей снять шлем и пошёл следом за ней в подъезд. Хлипкая входная дверь в квартиру, которую Дима выбил ночью, так и стояла перекошенной. Внутри царил полумрак и зловещая тишина. Отчима, естественно, не было — после ночного погрома и ареста счетов он сбежал из города, спасаясь от долгов и полиции. Полина достала из шкафа большую спортивную сумку и начала быстро, дрожащими руками складывать свои вещи: любимые худи, книги, тетради. Дима молча помогал ей, снимая вешалки и аккуратно складывая одежду. Вдруг в коридоре раздался резкий стук каблуков и звук брошенных сумок. Полина замерла, а сердце испуганно ухнуло вниз. На пороге комнаты появилась Дана — мама Полины. Она вернулась из-за границы раньше времени. Вид у неё был помятый, злой и растрёпанный. Но как только Дана заглянула в комнату и увидела перевёрнутую мебель, чужого парня с татуировками на руках и Полину, пакующую вещи, её лицо перекосилось от ярости. — Это ещё что такое?! — взвизгнула Дана, подлетая к дочери. — Полина, ты совсем страх потеряла? Что за погром в доме? Где Андрей?! Почему его телефон недоступен, а мне звонят из банка и говорят, что у нас арестовали всё имущество?! Кто этот оборванец рядом с тобой?! Полина сжала в кулаке свою майку, её всю затрясло от нахлынувших воспоминаний. Она посмотрела на мать — женщину, которая должна была её защищать, но вместо этого бросила один на один с монстром. — Андрея здесь больше нет, мама. И бизнеса его больше нет, — тихо, но со звенящей болью в голосе сказала Полина. — Что ты несёшь, дрянь?! — Дана замахнулась, собираясь влепить дочери пощёчину. — Из-за тебя, мелкая эгоистка, у него всегда были проблемы! Ты... Но закончить она не успела. Дима среагировал мгновенно. Он сделал шаг вперёд, перехватил руку Даны прямо в воздухе и сжал её запястье со стальной, пугающей силой. На его лице не дрогнул ни один мускул, а глаза превратились в две ледяные щели. — Ещё раз ты поднимешь на неё руку, — тихо, со зловещим скрежетом процедил Дима, глядя Дане прямо в глаза, — и я забуду, что ты женщина. Твой Андрей — конченый ублюдок и насильник. Ночью он выломал дверь в её комнату и чуть не сделал самое страшное. Если бы она не сбежала ко мне, вашей дочери бы уже не было. А ты... ты просто бросила её с ним. Дана ошарашенно выдернула руку, её лицо побледнело, но вместо ужаса или жалости к дочери в её глазах вспыхнуло глупое, слепое отрицание: — Что за бред?! Андрей не мог! Ты всё врёшь, Полина! Ты просто специально это придумала, чтобы разрушить мою семью! Ты всегда его ненавидела! Он заботился о нас, он содержал нас! А ты... ты просто неблагодарная тварь! Где он сейчас?! Что вы с ним сделали?! Полина смотрела на мать, и внутри неё что-то окончательно, с хрустом сломалось. Последние капли детской надежды испарились. Перед ней стояла чужая, эгоистичная женщина. — Он не успел, мама... только потому, что я ударила его стаканом и убежала, — из глаз Полины брызнули слёзы, но голос больше не дрожал, он стал холодным. — На мне были его засосы и синяки. Но тебе плевать, да? Тебе важны только его деньги и твоя комфортная жизнь. Ты никогда не любила меня так, как любил папа. Папа бы убил его за меня. А ты... ты обвиняешь меня в том, что меня чуть не изнасиловали. Дана на секунду замялась, её взгляд заметался по комнате, но гордость и злость взяли верх: — Да как ты смеешь попрекать меня отцом?! Твой отец мёртв! А нам нужно было на что-то жить! Андрей давал нам всё! Если у него забрали бизнес, мы нищие! Из-за твоих глупых капризов мы остались на улице! Убирайся из этого дома, раз ты такая умная! Иди к своему малолетнему бандиту, посмотрим, кому ты будешь нужна, когда он наиграется! Дима молча подошёл к Полине, забрал из её рук тяжёлую сумку и закинул её себе на плечо. Вторую руку он властно и крепко положил Поле на талию, прижимая к себе. Он посмотрел на Дану сверху вниз с таким презрением, что та невольно отступила назад. — Запомни мои слова, женщина, — ледяным тоном отчеканил Дима. — Полина больше никогда сюда не вернётся. Она теперь моя. Моя семья позаботится о ней, у неё будет всё, о чём она даже не мечтала. А ты оставайся здесь одна, в этой пустой квартире, со своими разбитыми мечтами о чужих деньгах. Пошли, Поля. Они развернулись и пошли к выходу. Дана что-то кричала им вдогонку, истерично рыдая и проклиная всё на свете, но её голос затихал где-то позади. Когда они вышли на улицу, Полина остановилась и глубоко вдохнула прохладный воздух. На душе было тяжело, но одновременно с этим пришло дикое, пьянящее чувство свободы. Прошлое было сожжено дотла. Дима повернулся к ней, бережно стёр слезинку с её щеки и снова надел на неё шлем: — Всё, Барсова. Прошлое закончилось. Теперь мы едем домой. В мой дом.В наш дом.Они зашли в особняк, и Дима с грохотом задвинул тяжелый засов на дверях, окончательно отрезая их от всего внешнего мира, от криков матери, от школьных сплетен и от этого страшного прошлого. Сумка с вещами с глухим стуком полетела на пол в прихожей. В огромном холле особняка стояла тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Полина обернулась к Диме, всё еще слегка дрожа от пережитого эмоционального шторма. Она подняла на него глаза, полные слез, но Барс не дал ей сказать ни слова, не дал погрузиться в эти тяжелые мысли. Он сделал один резкий шаг вперед, перехватил её за талию и сгреб в свои крепкие объятия, прижимая к себе так сильно, словно хотел врасти в нее, спрятать от всего мира. Дима наклонился и накрыл её губы своими — на этот раз без свидетелей, без пацанов и школьных камер. Этот поцелуй был совершенно другим. В нем больше не было уличной дерзости или желания что-то кому-то доказать. Это был поцелуй мужчины, который едва не сошел с ума от страха за свою женщину. Он целовал её жадно, глубоко, с какой-то бешеной, накопившейся за сутки страстью и одновременно с невероятной, щемящей нежностью. Его горячие ладони скользнули вверх по её спине, зарываясь в мягкие, волнистые волосы на затылке, удерживая её, заставляя полностью отдаться этому моменту. Полина тихо всхлипнула прямо ему в губы, но этот всхлип моментально растворился в их общем дыхании. Она до боли сжала пальцами ткань его черной футболки на плечах, привстала на носочки и начала отвечать ему с той же неистовой силой. У нее кружилась голова, земля уходила из-под ног, а в груди разливался сладкий, обжигающий пожар. От Димы пахло бензином, дорогим табаком и той непреклонной мужской силой, которая теперь принадлежала только ей. Дима увлек её назад, плавно прижимая спиной к широкой деревянной колонне холла. Поцелуй становился всё более тягучим, горячим и требовательным. Его губы сминали её губы, забирая все её страхи, всю боль от предательства матери, всю ночную жуть. Он буквально выжигал в ее памяти всё плохое, заполняя её собой. Ладонь Димы спустилась на её талию, собственнически притягивая Полю к своему крепкому, горячему телу, и она чувствовала, как бешено и часто стучит его сердце — точно так же, как и её собственное. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Дима не отпустил её. Он остался стоять вплотную, тяжело дыша ей прямо в губы, и бережно уткнулся своим лбом в её лоб. Его глаза, обычно ледяные и опасные, сейчас горели сумасшедшим, темным огнем. — Всё, маленькая, — хрипло, едва слышно произнес он, нежно поглаживая большими пальцами её раскрасневшиеся щеки. — Теперь ты дома. Больше никто и никогда не сделает тебе больно. Ты моя, поняла? Полина кивнула, прерывисто дыша и глядя в его глаза. И в этой звенящей тишине особняка она впервые почувствовала, что её по-настоящему любят.