Глава 3. Первые новости

Проснувшись в обнимку с Наташей, Игорь первым делом сделал несколько тостов с яйцами. Он любил готовить — не из необходимости, а из того особого, почти медитативного удовольствия, которое приносил сам процесс. Нарезать хлеб, взбить яйца с молоком, добавить щепотку соли и перца, бросить на разогретую сковороду кусочек сливочного масла и смотреть, как оно тает, растекаясь золотистой лужицей, — в этом было что-то от алхимии, от магии, от древнего ритуала, который связывал его с предками, с домом, с чем-то большим, чем просто еда. Он вспомнил, как в детстве отец учил его готовить яичницу: «Сынок, главное — не пережарить. Яйца любят нежность. Как и люди». Тогда он не понял. А теперь понял. Любовь — она как яйца. Требует внимания, терпения и правильной температуры. И тогда она становится чем-то совершенным. Нежным, тёплым, живым. — Любимая, — Радаев чмокнул Наташу в щёку, подавая ей тарелку прямо в постель, — доброе утро. Угощайся. Как спалось? Как тебе моя постель? Не слишком жёсткая? Я всё хочу купить новый матрас, но всё руки не доходят. Кофе хочешь? Я заварил свежий. С корицей, как ты любишь. И пенкой. Настоящей, взбитой вручную. Не из баллончика. Потому что ты заслуживаешь самого лучшего. Ты заслуживаешь не просто кофе. Ты заслуживаешь маленького чуда каждое утро. И я хочу быть тем, кто это чудо создаёт. — Игорюня, ты — чудо, — Наташа взяла тарелку, и её глаза, ещё сонные, с покрасневшими от утренней нежности веками, заблестели от удовольствия. Она откусила кусочек тоста и зажмурилась — от наслаждения, от тепла, от ощущения, что она наконец-то не одна, что кто-то заботится о ней, что утро начинается не с будильника, не с кофе в одиночестве, а с любви. — Спалось... как никогда. Я не спала так хорошо... наверное, никогда. Твоя постель не жёсткая. Она идеальная. Как и ты. Спасибо тебе за этот вечер. За эту ночь. За это утро. Я... я не знаю, что я сделала, чтобы заслужить такое счастье. Но я благодарна. Каждой клеточкой. Каждым вздохом. Каждым ударом сердца. Я люблю тебя, Игорюня. Так сильно, что словами не передать. А кофе хочу. И тебя, мой сладкий. Ты — моё утро. Ты — мой день. Ты — вся моя жизнь. И я хочу, чтобы ты знал: я никогда не устану говорить тебе это. Никогда. Она отставила тарелку на прикроватную тумбочку, потянулась к Игорю, обняла его за шею и поцеловала — нежно, медленно, смакуя каждое прикосновение, как будто хотела запомнить этот момент навсегда. Он пах яйцами, маслом и чем-то ещё — тем самым, что она окрестила для себя «запахом дома». И от этого запаха у неё кружилась голова. Она чувствовала, как его руки скользят по её спине, прижимая её всё ближе, как его сердце бьётся в унисон с её сердцем, и в этом ритме была музыка — та самая, которую они создавали вместе, не по нотам, не по правилам, а по наитию. И это было прекрасно. Она вспомнила, как вчера вечером, когда они вернулись от Анжелики, пригласившей их в гости, она думала о том, как боится будущего. Боится Виктории Бобровской, её сестры, которая теперь хотела работать в университете. Боится, что прошлое вернётся. Боится, что всё, что они построили, рухнет. А потом Игорь обнял её и сказал: «Не бойся, Натусик. Мы вместе. Мы справимся». И она поверила. В тот момент поверила. И сейчас, целуя его, она верила ещё сильнее. Потому что он был рядом. Потому что он был реальным. Потому что он был её. — Кофе, — прошептал Игорь, отрываясь от поцелуя, и его голос был хриплым от нежности. — Сейчас будет. А потом... потом у меня есть для тебя сюрприз. Небольшой. Но, я надеюсь, приятный. Закрой глаза и не подглядывай. Я хочу, чтобы ты была удивлена. Хочу, чтобы ты почувствовала себя так, как должна чувствовать себя женщина, которую любят. Как королева. Как богиня. Как самое дорогое, что у меня есть. Наташа послушно закрыла глаза, чувствуя, как он встаёт с кровати, как идёт на кухню, как звенят чашки, как шуршит что-то бумажное. Она не знала, что он задумал, но её сердце билось чаще от предвкушения. С ней давно никто не делал сюрпризов. С ней вообще никто ничего не делал — ни хорошего, ни плохого. Она была просто «секретаршей», просто «серой мышкой», просто «никем». А теперь — теперь она была «любимой». И это слово, которое она раньше боялась даже произнести вслух, теперь звучало в её голове как самая красивая музыка. Как симфония, которую они писали вдвоём. Как песня, которую они пели на два голоса. Как жизнь, которую они проживали вместе. — Открывай, — сказал Игорь, возвращаясь. Наташа открыла глаза и увидела поднос — деревянный, красивый, с резными ручками, — на котором стояли две чашки с дымящимся кофе, маленький кувшинчик со сливками, сахарница, и... небольшой свёрток, перевязанный белой ленточкой. Свёрток был лёгким, почти невесомым, и от него пахло чем-то сладким, цветочным. Она взяла его дрожащими пальцами, развязала ленточку и развернула бумагу. Внутри оказалась книга — небольшая, в тёмно-синем переплёте, с золотым тиснением на обложке. «Стихи о любви», — прочитала Наташа, и на её глазах выступили слёзы. — Это... это мне? — прошептала она, не веря своим глазам. — Игорюня... это... это же... Это первое издание? Ты нашёл первое издание Ахматовой? Это же... это бесценно! Где ты... откуда... — Это первое издание, — сказал Игорь, садясь рядом и обнимая её. — Стихи Анны Ахматовой. Твоей любимой поэтессы. Я знаю, ты говорила, что любишь её. Что она помогала тебе... когда было трудно. Когда ты не знала, как жить дальше. Когда ты думала, что любовь — это не для тебя. Я нашёл эту книгу в букинистическом магазине на Стропильной. Продавец сказал, что она пролежала там двадцать лет. Никто её не покупал. Никто не открывал. А я... я открыл. И прочитал. И понял, что эти стихи — о нас. О тебе. Обо мне. О том, как мы искали друг друга. О том, как нашли. О том, как не отпустим. Я хочу, чтобы ты читала её. И знала: каждая строчка — это я. Говорю тебе то, что не умею сказать словами. Я люблю тебя, Наташа. Больше жизни. Больше всего на свете. И я хочу, чтобы ты всегда это помнила. Даже когда меня не будет рядом. Даже когда мы будем далеко. Даже когда случится что-то, что заставит нас сомневаться. Помни: я люблю тебя. И это — единственное, что имеет значение. Наташа прижала книгу к груди и заплакала — не от грусти, а от счастья. От того, что этот человек, этот удивительный, невероятный человек знал о ней всё. Её страхи, её мечты, её боль, её надежды. И он дарил ей не просто подарок. Он дарил ей часть себя. Часть своей души. Часть своей любви. Она вспомнила, как в детстве, когда её родители ссорились, она пряталась в своей комнате и читала Ахматову. Стихи о любви, которая была сильнее боли, сильнее разлуки, сильнее смерти. Они давали ей надежду. Надежду на то, что когда-нибудь и её полюбят. По-настоящему. Без условий. Без оглядки. Без страха. И вот теперь это случилось. Эта книга — не просто книга. Это — знак. Знак того, что чудеса случаются. Что надежда не умирает. Что любовь побеждает всё. — Игорюня, — прошептала она, уткнувшись лицом ему в плечо. — Я... я не знаю, что сказать. Я не знаю, как благодарить. Это... это самый лучший подарок в моей жизни. Я никогда... никогда ничего не получала такого. Спасибо тебе. За эту книгу. За это утро. За эту любовь. Я никогда её не забуду. Никогда. Я буду читать эти стихи каждый вечер. И думать о тебе. Только о тебе. Ты — моя надежда. Ты — моя жизнь. Моё спасение. — Не надо меня благодарить, Натусик, — Игорь поцеловал её в макушку, чувствуя, как пахнут её волосы — яблоками и мятой, запах, который стал для него самым родным. — Ты заслужила этот подарок. И не только этот. Ты заслужила всё. Всё лучшее, что есть в этом мире. И я дам тебе это. Всё. По кусочку. Каждый день. Каждую минуту. Обещаю. И не только обещаю — я сделаю. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Даже если для этого мне придётся сражаться с драконами. Даже если для этого мне придётся пройти через огонь и воду. Я сделаю это. Потому что ты — моя любовь. И я никогда не отпущу тебя, мой зайчик. Они пили кофе, обнявшись, и молчали. Но это молчание было не неловким, а каким-то уютным, домашним, как будто они были вместе не первый день, а всю жизнь. За окном светило солнце, и его лучи падали на книгу, на чашки, на их переплетённые руки, и в этом свете было что-то древнее, почти библейское — благословение, которое они давали друг другу без слов. И это было самое главное. Самое важное. Самое настоящее.

***

После утра, закончившегося сексом, однако безопасным ввиду предусмотрительности Игоря, Радаев с Наташей отправились в Push Start. Утро было солнечным, почти прозрачным — таким, какое бывает только в начале сентября, когда лето уже отпустило, но осень ещё не пришла, когда воздух пахнет яблоками и надеждой, когда каждый новый день кажется подарком. Они шли, держась за руки, и Наташа то и дело поглядывала на Игоря, на его улыбку, на его глаза, в которых отражалось небо, и чувствовала, как её сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что она не могла назвать, но знала — это счастье. Настоящее, невыдуманное, выстраданное. То самое, ради которого стоило жить. Она подумала о том, как много раз она проходила по этой улице одна, с опущенной головой, боясь поднять глаза, боясь, что кто-то узнает её, боясь, что кто-то спросит: «Вы — та самая секретарша Бобровской?». А теперь она шла, держа за руку человека, который научил её не бояться. Который показал ей, что она — красивая. Который подарил ей надежду. И она знала: она не одна. Никогда. В Push Start их встретила Алиса Матвеева. Она сидела за столиком в углу, попивая зелёный чай и что-то читая на планшете — вероятно, очередную рукопись, которую ей прислали на рецензию. Её волосы были распущены, и в них играло утреннее солнце, делая их похожими на золотистый водопад. Увидев Игоря и Наташу, она отложила планшет и улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась у неё каждый раз, когда она видела людей, которых любила. Улыбкой, которая говорила: «Я здесь. Я с вами. Я — часть вашей жизни». — Игорёк, Наташа, — сказала она, поднимаясь и обнимая их по очереди, — я вас ждала. Вы такие... счастливые. Прямо светитесь изнутри. Я так рада за вас. Правда рада. Вы заслужили это счастье. Оба. После всего, что пережили, — заслужили. И я хочу, чтобы вы знали: я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Я — ваша подруга. Ваша сестра. Ваша семья. И я никогда не предам вас. Никогда. — Привет, Алис, — кивнул Игорь, целуя писательницу в щёку. — У нас было незабываемое утро. И, пока мы сюда ехали, мне Афоня Дмитриев послал кое-какие новости. И я должен тебе их рассказать. И не только тебе — всем, кто здесь. Потому что это касается всех нас. Садись, Алис. Это будет долгий разговор. И, возможно, не самый приятный. Но мы должны его пережить. Вместе. Как всегда. Как и все предыдущие. Потому что мы — команда. И мы не боимся трудностей. — Ты пугаешь меня, Игорёк, — Алиса села на стул, и её лицо стало серьёзным. — Что случилось? Что-то с Бобровской? С Морозовой? Или с Тарасовым? Они что, сбежали? Или их выпустили? Или... не томи, говори. Я должна знать. Мы все должны знать. — Хуже, Алис, — ответил Игорь, садясь напротив и беря Наташу за руку. — Афоня пишет, что в ИГУ подала заявление ещё одна Бобровская. Старшая дочь. Виктория. Та самая, которую мать пыталась сделать своей копией. Та самая, которая, по словам Анжелики, была соучастницей. Та самая, которая... которая делала то же, что и её мать. И она хочет работать здесь. На юридическом факультете. Преподавать. Знаете, что? Уголовное право. И процессуальное. И кажется, она уже нашла общий язык с кем-то из старых знакомых Бобровской. С теми, кто ещё не ушёл. С теми, кто... кто, возможно, ждал этого момента. Ждал, когда вернётся власть, которую они считали своей. В зале повисла тишина — та самая, которую Игорь уже начинал ненавидеть. Тишина, которая бывает перед бурей. Тишина, в которой слышно, как бьются сердца. Тишина, которая говорит: «Всё начинается сначала». Алиса побледнела, и её пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулаки. Наташа прижалась к Игорю крепче. А он смотрел на экран своего телефона, на сообщение от Дмитриева, и думал о том, что покой, который они обрели, был слишком хрупким. Слишком обманчивым. Слишком недолгим. Как стекло, которое легко разбить. Как сон, который легко прервать. Как счастье, которое легко разрушить. Но он не позволит. Он не позволит никому разрушить то, что они построили. Потому что они слишком много за это заплатили. Потому что они слишком многое пережили. Потому что они — семья. И семью не сломать. — Что будем делать, Игорёк? — тихо спросила Алиса. — То же, что и всегда, Пинки, — шутливо ответил Игорь, стараясь разрядить обстановку, хотя внутри у него всё кипело. — Попытаемся захватить мир... А, нет, это другой мультик. Мобилизуем нашу антибуллинговую коалицию и будем принимать в её состав новых бойцов. А старые — те, кто ещё не ушёл, — будут следить. И докладывать. И не давать ей прохода. Мы не позволим ей сделать то, что сделала её мать. Мы не позволим ей травить студентов. Мы не позволим ей превратить этот факультет в свой личный гарем. Мы — сильнее. Мы — умнее. Мы — быстрее. И у нас есть то, чего у неё нет. У нас есть правда. У нас есть справедливость. У нас есть любовь. И это — наше оружие. И мы используем его. На полную катушку. Мы научились. Мы тренировались. Мы победили. И мы победим снова. Алиса посмотрела на него, и на её лице медленно начала появляться улыбка — та самая, которая появлялась у неё всякий раз, когда она понимала, что он прав, что они справятся, что они — команда. — Мобилизуем, — повторила она. — Значит, мобилизуем. Я — с тобой. Как всегда. И Лариса — с нами. И Маша. И Вероника. И все. Мы — команда. И мы не проигрываем. Никогда. Ни этой Бобровской. Ни следующей. Никакой. Потому что мы — те, кто победил. И мы не дадим себя победить. Игорь кивнул, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который Алиса знала так хорошо. Огонь решимости. Огонь борьбы. Огонь победы. — Так, группа захвата пошла! — сказал он, поднимаясь и оглядывая зал, как полководец перед битвой. — Любовь Васильевна пишет, что они отправили заявление Вики Бобровской на рассмотрение. Но это не значит, что его примут. У нас есть время. Неделя. Может быть, две. Мы должны подготовиться. Мы должны узнать о ней всё. Всё, что можно. Кто она, с кем общается, чем дышит, почему вернулась. И если она — как её мать... если она пришла мстить... мы встретим её. Как встречали всех. И победим. Как всегда. Потому что мы — команда. Потому что мы — семья. И потому что правда на нашей стороне. Вопросы? Вопросов не было. Все знали, что делать. Все знали, что это — их война. И все были готовы к ней. Потому что они были воинами. И они не знали страха. — Вот же долбаное общество потребления... — ворчал про себя, входя в зал антикафе, Афанасий Дмитриев в своей ставшей за считанные дни знаменитой зелёной рубашке поло. — Проверял, понимаешь, домашку на паре у 330-й, где Дудкина учится... И вдруг меня огорошили тем, что подала заявление на уголовку некто Виктория Анатольевна Бобровская. Я чуть тройку Вите Садовскому вместо пятёрки не поставил! Виктор Васильевич, если вы в этом зале, извините, пожалуйста, что чуть не испортил журнал. И у Марии Викторовны лично, как у старосты группы, прошу прощения. Это был шок. Настоящий шок. Я думал, что после всего, что случилось, Бобровские не посмеют сунуться сюда. Но вот — посмели. И теперь мы должны быть готовы. — Это мы знаем, Афонь, — кивнул Игорь. — Ещё что-нибудь интересное есть из новостей? Ты же теперь у нас вестник юрфака ИГУ, как Маша, как Наташа, как Люба, как Оксана Андрианова. Что там ещё творится? Что говорят студенты? Что говорят преподаватели? Кто на чьей стороне? Мы должны знать всё. — Я видел, как Кривошеева мастурбировала в преподавательской перед парой у 520-й группы, — отрапортовал Дмитриев. — Я зашёл за мелом, а она... ну, в общем, я быстро вышел. И она меня не заметила. Думаю, ей было не до меня. Она была... увлечена, — Он поморщился, и на его лице отразилось отвращение. — Но это, наверное, не самая важная новость. Важнее то, что я узнал про Викторию Бобровскую. Она не просто подала заявление. Она уже нашла союзников. Среди тех, кто работал здесь при её матери. Среди тех, кто не ушёл, кто ждал возвращения старой власти. У неё есть поддержка. И это... это меня пугает. Потому что я знаю этих людей. Я видел их в деле. Они безжалостны. Они — как крысы. Они выживают в любой ситуации. И если они объединятся вокруг Виктории... нам будет трудно. Очень трудно. — Крысы, — повторил Игорь, и его голос стал холодным, как сталь. — Крысы всегда боятся кошек. А мы — кошки. Мы — львы. Мы — тигры. Мы — те, кто охотится на крыс. И мы их поймаем. Всех. До единой. И не выпустим. Потому что мы — сильнее. Потому что мы — умнее. Потому что мы — быстрее. И потому что правда на нашей стороне. Афоня, ты молодец, что рассказал. Теперь мы знаем, с кем имеем дело. И мы подготовимся. Мы не дадим ей шанса. Мы не позволим ей сделать то, что сделала её мать. Никогда. Афанасий вытер пот со лба, опустился на стул, взял из рук Иры стакан с соком и сделал большой глоток. Его руки всё ещё дрожали — не от страха, а от того напряжения, которое накопилось за утро. Он посмотрел на Игоря, на его уверенное лицо, на его спокойные глаза, и почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Он был не один. У него была команда. У него была семья. — Игорь, — сказал он, — я не знаю, что будет дальше. Но я знаю одно: я с вами. Всегда. До конца. Потому что вы — моя семья. Потому что вы дали мне шанс, когда никто другой не дал. Потому что вы поверили в меня, когда я сам в себя не верил. И я не подведу. Я буду следить. Я буду докладывать. Я буду делать всё, что в моих силах, чтобы эта женщина не разрушила то, что мы построили. Я клянусь. Папой, Александром Леонидовичем, клянусь. — Не надо клясться, Афоня, — Игорь положил руку ему на плечо, чувствуя, как дрожит его друг, как он нуждается в поддержке, как он боится. — Просто будь собой. Будь честным. Будь справедливым. И всё получится. Как всегда. Потому что мы — команда. Потому что мы — семья. И потому что правда на нашей стороне. А теперь — выпей. Расслабься. Сегодня тяжёлый день. Но мы его переживём. Вместе. Как всегда. — Товарищи! — подала голос Любовь Васильевна Мельник. Она стояла в дверях, и её лицо было бледным, как мел. — Я получила новость, что кто-то самовольно одобрил заявление Виктории Бобровской. Я не знаю, кто это сделал. Не знаю, как это произошло. Но заявление принято. Она будет работать у нас. С понедельника. И я... я не могу это отменить. Формально — не могу. Её кандидатура прошла все проверки. У неё есть все необходимые документы. И ни одной жалобы. Ни одного заявления. Ни одного доказательства того, что она была замешана в преступлениях своей матери. Она — чиста. Перед законом. Перед формальностями. Перед бюрократией. Но мы-то знаем. Мы-то помним. Мы-то знаем, кто она и что она делала. И теперь она будет здесь. Каждый день. В этих стенах. Среди нас. И я... я не знаю, что делать. Я не знаю, как быть. Я только знаю, что мы должны быть готовы. И что мы не должны бояться. Потому что, если мы испугаемся, она выиграет. Как выигрывала её мать. Пока мы не сказали «нет». Мы сказали «нет» тогда. Скажем и сейчас. В зале воцарилась тишина. Та самая тишина, которую Игорь уже начал ненавидеть всей душой. Тишина, в которой слышно, как бьются сердца. Тишина, в которой каждое слово кажется слишком громким, а каждое движение — слишком резким. Алиса побледнела ещё сильнее, её лицо стало белым, как бумага, и она судорожно схватила Наташу за руку. Наташа ответила на это пожатие — крепко, по-сестрински, передавая всю свою поддержку, всю свою веру в то, что они справятся. Потому что они всегда справлялись. Потому что они были командой. Потому что они были семьёй. Афанасий опустил голову и уставился в свой стакан, в котором уже не осталось сока, словно искал там ответы на вопросы, которых никто не мог задать. Ира, стоявшая за стойкой, замерла с подносом в руках, и на её лице отразилась такая смесь страха и решимости, что Андрей, стоявший рядом, положил ей руку на плечо и что-то тихо сказал — ободряющее, наверное, потому что Ира чуть заметно кивнула и выдохнула. Игорь смотрел на своих друзей — на их лица, на их глаза, в которых горел тот самый огонь, который горел в его собственных глазах, — и чувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это сила. Сила, которую они дарили друг другу. Сила, которая делала их непобедимыми. Сила, которая была сильнее любой угрозы, любого страха, любой Виктории Бобровской. — Значит, будет работать, — сказал он, и его голос был спокойным, ровным, как у человека, который принял решение и не собирается от него отступать. — Значит, мы встретим её. Как встречали всех. И посмотрим, кто она. И если она — как её мать... мы не позволим ей разрушить то, что мы построили. Мы не позволим ей травить студентов. Мы не позволим ей превратить этот факультет в то, чем он был при её матери. Мы будем следить. Мы будем докладывать. Мы будем защищать. И если она сделает хоть один неверный шаг... мы её уничтожим. Не физически — юридически. Не грубой силой — силой правды. Не местью — справедливостью. Потому что мы знаем, как это делается. Мы прошли этот путь. И мы не боимся. Мы не отступим. Мы не сдадимся. Никогда. Как перед Богом смерти. А что мы говорим Богу смерти? — Не сегодня, — отозвалась Маша Дудкина. Её голос был твёрдым, как сталь. Она смотрела на Игоря, и в её глазах был тот самый огонь, который она унаследовала от своей сестры Кати, от всех, кто прошёл через ад и выжил. — Давно пора, хули ты так долго? — практически синхронно с Дудкиной подала голос Вероника Кожина. Сегодня она была в том самом дерзком топике, который надевала, когда шла сдавать экзамен у Марины Юрьевны Бобровской, на котором заехала ей кулаком. В её глазах горел тот самый огонь, который заставил тогда Бобровскую отступить. Тот самый огонь, который она обрела, когда перестала быть жертвой. — Пусть приходит. Пусть попробует. Мы её встретим. Мы её встретим так, что она пожалеет, что вообще родилась на свет. За себя она не боится? А мы — нет. Мы перестали бояться. И её тоже не будем. Мы победили её мать. Победим и её. Вместе. Как всегда. За нами правда. За нами справедливость. За нами любовь. А за ней — ничего. Только пустота. И ненависть. А ненависть — это яд. Который пьёшь сам, а надеешься, что умрёт другой. Но не умрёт. Не сегодня. Не от её руки. Никогда. Потому что мы сильнее. Потому что мы — команда. Потому что мы — любовь. — Никусь, ты мне писала утром. Тебя что, кто-то снова зовёт на юрфак? Восстановления просят? — поинтересовался Игорь. Вероника кивнула, и на её лице появилась та самая улыбка, которая появлялась у неё всякий раз, когда она думала о том, как далеко она ушла от той испуганной девчонки, которая когда-то сидела на первой парте и боялась поднять глаза. — Ага, — сказала она. — Декан нового потока, какой-то Васнецов Сергей Алексеевич, звонил. Говорит, что им нужны такие студенты, как я. Что они хотят, чтобы я вернулась. Что они готовы создать для меня особые условия. Что они ценят талантливых людей. А я ему ответила: «Сергей Алексеевич, я больше не студентка. Я — актриса, музыкант, блогер. И я не вернусь. Никогда. Потому что этот университет не для меня. Потому что он отнял у меня слишком много сил, слишком много нервов, слишком много жизни. Но если вы хотите, чтобы я прочитала лекцию для ваших студентов о том, как не бояться, как бороться, как побеждать, я приду. Я приду и расскажу им всё. Всю правду. О Бобровской. О Морозовой. О Тарасове. Обо всех. И о себе. О том, как я была жертвой и как перестала ею быть. О том, как я нашла в себе силы сказать «нет». О том, как я выжила. Может быть, это поможет кому-то из них. Может быть, это спасёт чью-то жизнь. А университет... пусть катится к чёрту. У меня теперь есть вы. У меня есть семья. И это — лучшее, что могло со мной случиться. Спасибо вам за это. За всё. За то, что вы меня не бросили. За то, что вы верили в меня. — Да пошёл этот Васнецов на хер! — включилась в разговор Маша Карпухина. — Вы, может, слышали его историю? Ему жена, Людмила Сергеевна, родила пять девчонок, а потом съебалась к какому-то хоккеисту, что ли... И девки все, как на подбор, разные: двинутая на романтике фифа, готка, футболистка, ботанка и мелкая, которая рано начала взрослеть. Как их... Маша, Даша, Женя, Галя, Полина. Я лично знакома с Людмилой Сергеевной, потрясающая женщина. Битломанка, на гитаре играет... Красивая, зараза. Сам же Сергей Алексеевич — бывший семейный психотерапевт. А теперь он декан. И, знаете, что я думаю? Я думаю, что он просто хочет использовать тебя, Вероника. Твою историю, твою боль, твою победу — как рекламу. Чтобы привлечь студентов. Чтобы показать, какой он хороший, какой он чуткий, какой он понимающий. А на самом деле ему плевать. На всех. На тебя. На студентов. На справедливость. Он просто хочет быть на коне. Не возвращайся. Ты заслужила свободу. Не продавай её за дешёвые комплименты. Вероника посмотрела на Машу, и в её глазах была благодарность. Благодарность за то, что та видит то, что она сама, возможно, не хотела замечать. Благодарность за то, что та защищает её даже от тех, кто, возможно, не желает ей зла, но может причинить боль. — Спасибо, Мария Александровна, — сказала она. — Я не вернусь. Я не хочу. У меня есть вы. У меня есть сцена. У меня есть музыка. У меня есть любовь. И этого достаточно. — Не надо вот этого официоза, Вероничка, — игриво помахала пальцем Карпухина. — Можно просто Маша. И на «ты». Мы же свои. Мы же семья. А в семье не церемонятся. Так что — Маша. И точка. А если ты ещё раз назовёшь меня Марией Александровной, я тебя поцелую. И не в щёку. — Слу-у-ушайте, ребя-я-ят... — заманчивым тоном протянула Лариса Баринова, подходя ко всей компании со стороны первого сектора зала. — А давайте я проведу демонстрационную вылазку в ИГУ на пары этой Вики, в жопе клубники? Ну, не прямо в аудиторию, а со стороны послушаю-посмотрю. У меня линзы есть специальные, которые позволяют смотреть сквозь стены аудиторий и кабинетов. И маленький, но очень чувствительный микрофон, который улавливает звуки на расстоянии до ста метров. Я уже тестировала их в прошлый раз, когда мы... ну, вы помните. Когда мы готовили операцию против Аверченко. Они работают отлично. Лучше не придумаешь. Так что — разрешите, командир? Я хочу посмотреть на неё вблизи. Понять, кто она. Чего хочет. С чем пришла. Может быть, она не такая, как её мать. Может быть, она просто... заблудшая овца, которая хочет искупить свою вину. А может быть, она хуже. Мы должны узнать. Прежде чем действовать. Прежде чем объявлять войну. Или, наоборот, предлагать мир. Игорь посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл взгляд на Алису. Та кивнула. Потом на Наташу. Та пожала плечами — мол, решай сам. Потом на Веронику. Та одобряюще улыбнулась, и он долго, протяжно выдохнул, как будто выпускал из себя все сомнения, которые копились в нём с тех пор, как он увидел фотографию Виктории Бобровской на экране компьютера. — Понедельник у нас какое число? — уточнил он. — Это для ясности. — Одиннадцатое, — быстро ответила Ира Клюквина, которая всегда держала в голове календарь, чтобы планировать поставки. — Одиннадцатое сентября. — Ну что ж, с пятницей, блин! — Игорь поднял бокал принесённого с собой и разлитого по восьми бокалам Шато Пино. — У меня есть отличное деловое предложение. Давайте сейчас загадаем желание и выпьем. В течение какого-то времени желание обязательно сбудется. У меня хороший опыт. Я загадал желание в тот день, когда мы начали операцию против Бобровской. Оно сбылось. Я загадал желание в тот день, когда мы ловили Тарасова. Оно сбылось. Я загадал желание в тот день, когда я проснулся рядом с Наташей. Оно сбывается каждое утро. Так что — я знаю, о чём говорю. Загадывайте. И верьте. Потому что вера — это тоже оружие. И мы им владеем. Загадывайте. И пусть ваши желания сбудутся. Все. Даже самые невозможные. Потому что мы заслужили. Мы все заслужили немного чуда. Он поднял бокал, и все, кто был в зале, подняли свои. Стекло звякнуло о стекло, и в этом звоне была музыка — та самая, которую они слышали в своих сердцах. Музыка надежды. Музыка победы. Музыка любви. И они выпили — за желания, которые обязательно сбудутся, за Викторию Бобровскую, которая ещё не знала, что её ждёт, и за себя — за тех, кто готов был встретить её и защитить то, что они построили. Игорь поставил бокал на стол и посмотрел на своих друзей. На их лица, на их глаза, в которых горел тот самый огонь, который горел в его собственных глазах. И он знал: что бы ни случилось, они справятся. Потому что они были командой. Потому что они были семьёй. Потому что они были — любовью. А любовь, как известно, побеждает всё. Даже ненависть. Даже страх. Даже Викторию Бобровскую.