Часть третья. Машина

      1940–1942 годы       Письма приходили сначала раз в неделю, потом раз в месяц, потом — перестали. Последнее, что она получила от Малека, было написано на клочке бумаги в декабре 1941 года:       «Дорогая Одри. Швейцария больше не безопасна. Я уезжаю. Куда — не могу сказать. Знай: я жив. И я помню. Малек».       Она не знала тогда, что его выдали швейцарские власти, что его депортировали во Францию, а оттуда — в Варшаву, в гетто, где он работал врачом в подпольной больнице, пока в 1943-м его не схватили и не отправили в «Альтес-Таль».       В Германии тем временем всё было кончено. Университеты стали частью нацистской машины. Одри получила диплом с отличием, но её диссертацию — ту самую, об этике принуждения — отклонили цензоры «как недостаточно патриотичную».       Она сидела в кабинете декана, который был новым — не Мюллер, тот ушёл на пенсию в 1939-м, а партийный функционер в форме штурмбаннфюрера.       — Фрейлейн Одри, — сказал он, попыхивая сигарой. — У нас для вас есть предложение. Программа «Наследие предков» ищет молодых талантливых психиатров для важной государственной работы.       — Какой работы?       — Расовые исследования. Вы будете работать в специальном учреждении. С подопытными.       Она знала, что это значит. Концлагерь. Эксперименты на людях.       — Я не могу, — сказала она.       — Можете, — ответил декан. — Или ваша мать отправится в дом престарелых в Восточной Пруссии. Сейчас там очень опасно. Эпидемии, бомбёжки... Вы же не хотите, чтобы она заболела?       Одри сжала кулаки под столом.       — Вы — монстры, — прошептала она.       — Мы — реалисты, — улыбнулся декан. — Вы подпишете контракт до завтрашнего вечера. Или мы подпишем ордер на выселение вашей матери. Выбор за вами.       Она подписала.       Лагерь «Альтес-Таль», октябрь 1942 года       Первый день в лагере был похож на вход в ад.       Она ехала в открытом грузовике вместе с тремя другими врачами. За колючей проволокой, на плацу, стояли сотни людей в полосатых робах. Они были лысыми, худыми, серыми — как будто кто-то выжег из них цвет. Одри смотрела на их лица и не могла поверить, что это люди. Они выглядели как тени.       — Не смотрите на них, — посоветовал коллега, доктор Вольф, мужчина лет пятидесяти с равнодушным лицом. — Если будете смотреть, сойдёте с ума.              Она пыталась не смотреть. Но не могла.       Её лаборатория располагалась в бывшем цеху бумажной фабрики — длинное помещение с высокими потолками и окнами, закрашенными белой краской, чтобы никто не видел, что происходит внутри. Она получила кабинет, трёх ассистентов из числа заключённых (двух врачей и одного профессора математики) и письменное распоряжение: «Провести серию экспериментов по определению границ психической выносливости у носителей дегенеративных генов».       Первые эксперименты были относительно гуманными — опросы, тесты, замеры пульса и давления. Она просила подопытных рисовать круг, запоминать ряды чисел, отвечать на вопросы о прошлой жизни.       Она вела протоколы дрожащей рукой. Ночами не спала, глядя в потолок и думая о Малеке. Где он? Жив ли?       В ноябре 1942 года ей пришёл приказ из Берлина: «Усилить методы. Требуются данные о реакции на гипотермию и болевые стимулы».       Она отказалась.       Через три дня ей показали фотографию матери, стоящей у ворот концлагеря — не настоящего, нет, просто «исправительного учреждения» в Баварии, где «неблагонадёжные» граждане перевоспитывались трудом.       — Следующий шаг, — сказал посыльный из министерства, — будет газ. Вы этого хотите?       Она заплакала впервые за два года.       А на следующий день начала ставить эксперименты. Лёгкие. Ледяная вода на запястье, не на всё тело. Электрический ток малой интенсивности. Ничего смертельного. В отчётах она писала то, что требовало начальство — высокие показатели устойчивости, низкие пороги чувствительности. Это была ложь. Но эта ложь спасала жизни.       Но ей было так стыдно, что она перестала смотреться в зеркало.