Часть четвёртая. Встреча во тьме

      15 января 1943 года       В тот день она увидела его.       Она сидела в своём кабинете, перебирая утренние рапорты. Новый транспорт прибыл из Варшавского гетто — триста семь человек, из них двести двадцать — евреи. Список был длинным, напечатанным на серой бумаге, с протокольными пометками: «Синнер, Малек. Врач. Психиатр. Опасен — интеллектуал. Склонность к саботажу».       Она прочитала его имя семь раз, прежде чем поверила.       — Это невозможно, — прошептала она. — Этого просто не может быть.       Она вызвала коменданта, штурмбаннфюрера Кольбе — плотного, лысеющего мужчину с лицом мясника.       — Этот человек, — сказала она, показывая на строчку в списке, — бывший профессор психиатрии. Он может быть полезен для моих исследований. Я хочу перевести его в свой блок.       Кольбе пожал плечами.       — Берите, фрау доктор. Если он вам нужен — берите. Но отчёты с него требуйте такие же, как с остальных.       — Разумеется.       — И, Одри... — он наклонился к ней, и она почувствовала запах чеснока и дешёвого табака. — Не вздумайте с ним сюсюкать. У нас здесь не курорт.       — Я знаю свою работу, — ответила она ледяным тоном.       Кольбе усмехнулся и вышел.       Плац. Утро       Она вышла на плац в сопровождении двух эсэсовцев с овчарками. Утро было морозным, небо — белым, как выцветшая простыня. Узники стояли в шеренгах по пять человек. Их одежда — тонкие полосатые робы, через которые просвечивали рёбра, ключицы, тазовые кости. Некоторые стояли босиком на снегу. У большинства были отморожены пальцы. Она шла вдоль строя, делая вид, что осматривает «материал» для экспериментов. Внутри всё дрожало.       В третьем ряду она увидела его.       Он стоял, вжавшись в плечо соседа слева — не от слабости, а от холода, который пробирал до костей. Его голова была обрита наголо — лагерная стрижка, которая делала всех одинаковыми, безликими. Но Одри узнала бы его в любой толпе. Эти скулы. Эта прямая линия носа. Этот взгляд — тяжёлый, изучающий, который он поднял на неё, как только она приблизилась.       В её памяти он всегда был красивым. Сейчас он был страшным: мешки под глазами, цвет лица желтовато-серый, губы потрескались от мороза и обезвоживания. Но её сердце пропустило удар.       Она остановилась напротив него.       — Это вы, — сказала она по-немецки, ровным тоном врача, осматривающего пациента.       Малек посмотрел на неё. Долго. Пристально. Потом уголки его губ дрогнули в ироничной усмешке — той самой, которую она так любила и ненавидела в университете.       — Доктор Одри, — ответил он на таком же безупречном немецком, без акцента, без дрожи. — Вы сделали карьеру. Белый халат вам идёт больше, чем форма студентки.       Охранник рядом с ней засмеялся — тупым, механическим смехом.       — Вон как разговаривает, паразит, — сказал он и замахнулся дубинкой.       Одри перехватила его руку.       — Не надо, — сказала она. — Он ценный экземпляр. Я хочу, чтобы он сохранил ясность рассудка.       Охранник опустил дубинку.       — Как скажете, фрау доктор.       Малек смотрел на неё с холодным любопытством. В его глазах не было ни мольбы, ни благодарности. Только вопрос: «Кто ты теперь?»       Она не смогла ответить. Вслух.       — Сегодня же переведите его в мой блок, — приказала она охранникам. — И выдайте дополнительную порцию хлеба. Для сохранения когнитивных функций.       — Есть.       Она развернулась и пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью лазарета. Там, в коридоре, она прислонилась к холодной стене и закрыла глаза.       — Малек, — прошептала она. — Что они с тобой сделали? Что я сделала?       Белая комната. Первый допрос       Его привели в лабораторию через три часа. Двое эсэсовцев в чёрных мундирах, с автоматами на плече, втолкнули его внутрь и пристегнули наручником к железной трубе, проходящей вдоль стены.       Одри сидела за своим столом, делая вид, что заполняет журнал. Она написала на чистом листе несколько бессмысленных фраз — «Данные за 15.01.43: атмосферное давление в норме, освещение искусственное» — просто чтобы занять руки.       Когда охранники вышли, она подняла глаза.       Малек стоял у трубы, прислонившись спиной к стене. Его левая рука была прикована выше головы, и он висел на ней, почти не касаясь пола. Поза была неудобной, даже мучительной, но на его лице не было боли.              — Ты могла бы пристегнуть меня к стулу, как обычно, — заметил он. — Или это часть эксперимента? Исследование влияния неудобной позы на остроту ума?       — Не остри, — сказала Одри, вставая. Она подошла к нему, достала из кармана ключ и отомкнула наручник. — Садись.       Она указала на стул — обычный деревянный стул без подлокотников, без ремней.       Малек сел. Медленно, с достоинством, которое не могли сломить ни голод, ни унижения. Он даже поправил воротник своей полосатой робы — жест человека, привыкшего к порядку.       — Что ты здесь делаешь? — спросил он, глядя на неё в упор. — Настоящий вопрос, без обиняков.       Одри села напротив. Между ними был стол, на котором лежали её блокнот, ручка и шприц с физраствором — для видимости.       — Я работаю здесь уже полтора года, — сказала она тихо. — Меня заставили.       — Заставили?       — Мать. Её отправили в исправительный лагерь, когда я отказалась подписывать контракт. Я подписала. Теперь она в относительной безопасности.       — А твои эксперименты? Ты мучаешь людей?       Она не ответила.       — Одри, — голос Малека стал жёстче. — Ты ставишь опыты на людях?       — Я... — она запнулась. — Я делаю минимум. Опросы. Тесты. Ледяная вода на запястье, не больше. В отчётах я вру. Я пишу то, что они хотят видеть. Это спасает жизни. Если бы я не врала, они бы прислали другого врача, который действительно бы мучил.       — Значит, ты мучаешь понарошку?       — Это сложно объяснить.       Малек усмехнулся — горько, с надрывом.       — А мне кажется, всё просто. Ты боишься. Боишься за мать. Боишься за себя. И поэтому ты делаешь то, что они говорят.       — А ты? — вспыхнула Одри. — Ты бы поступил иначе? Если бы у твоей матери была такая же угроза?       — Моя мать мертва, — напомнил он. — Умерла в погроме, когда я был ребёнком. Мне не пришлось выбирать.       Они замолчали. В комнате гудели лампы дневного света.       — Я скучала по тебе, — сказала Одри наконец. — Каждый день.       — А я — по тебе, — ответил Малек. — Но сейчас, глядя на тебя в этом халате... я не уверен, что скучал по правильной женщине.       Его слова были как пощёчина. Одри стиснула зубы, чтобы не заплакать.       — Ты хочешь выжить? — спросила она.       — Я хочу жить, — поправил он. — Выживание — это просто биология. Жизнь — это нечто большее.       — Тогда слушай меня внимательно. Я сделаю всё, чтобы ты остался жив. Ты будешь есть дополнительный хлеб. Ты будешь спать на матрасе, а не на бетоне. Ты будешь проходить лёгкие тесты, которые не причинят тебе вреда. И ты не будешь спорить со мной при охране. Договорились?       Малек посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом.       — Ты всё ещё командуешь, — сказал он. — Как в университете, когда ты была моей ассистенткой. Только теперь роли поменялись.       — Роли не поменялись, — возразила Одри. — Я всё так же пытаюсь спасти тебя. Как тогда, когда ты собирался уезжать в Швейцарию.       — Ты не спасла меня тогда. Ты отпустила.       — Потому что ты просил.       — А теперь я прошу тебя об одном, — сказал Малек, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала мольба. — Не теряй себя. Что бы ни случилось. Не становись ими. Она посмотрела на него, на его провалившиеся щёки, на его горящие глаза, и поняла, что он прав. Она была на грани.       — Я попробую, — сказала она.       — Не пробуй. Делай.