Часть пятая. Зима в аду

      Январь — март 1943 года       Дни потянулись однообразной чередой. Утром — перекличка, вечером — отчёты. В промежутках — лаборатория.       Они разработали ритуал, который не вызывал подозрений у охраны. Малек садился на стул, Одри задавала ему формальные вопросы о самочувствии («Как часто вы просыпаетесь ночью?», «Бывают ли у вас галлюцинации?», «Как вы оцениваете свой аппетит по шкале от одного до десяти?»), он отвечал коротко и нейтрально. Иногда, когда охранники выходили покурить, они успевали обменяться парой фраз — настоящих, человеческих.       — Мне снятся университетские аудитории, — сказал он однажды. — Пустые. Гулкие. С грифельными досками, на которых кто-то написал уравнения. Я стою у доски, поворачиваюсь к рядам — а там никого. И я понимаю, что никогда больше не буду читать лекции.       — Ты будешь, — возразила Одри. — После войны.       — После войны, — повторил он, как заклинание. — Ты веришь в после войны?       — Я должна верить. Иначе зачем всё это?       Он посмотрел на неё с неожиданной нежностью — той, которую она почти забыла.       — Помнишь, как мы спорили о Канте? — спросил он.       — Помню. Ты говорил, что категорический императив не работает в реальной жизни.       — А ты говорила, что без него мир превратится в хаос. Теперь ты видишь: он превратился. Кант не спас.       — Ничто не спасло, — сказала Одри. — Кроме, может быть, любви.       Малек замолчал. Потом медленно, очень медленно, протянул руку через стол и коснулся её пальцев.       — Ты всё ещё любишь меня? — спросил он тихо.       — Я никогда не переставала.       — Тогда почему ты не искала меня? Когда я перестал писать. Почему ты не приехала в Швейцарию?       — Потому что я была трусихой, — призналась Одри. — Я боялась. Боялась, что ты меня оттолкнёшь. Боялась, что ты уже с кем-то. Боялась войны. Боялась всего.       — А теперь?       — Теперь мне нечего терять, — сказала она. — Кроме тебя.       В этот момент дверь открылась, и вошёл охранник с сигаретой в зубах. Они отодвинулись друг от друга — слишком быстро, слишком заметно.       — Всё в порядке, фрау доктор? — спросил охранник, щурясь.       — Да, — ответила Одри, снова надевая маску. — Продолжаем.       Ночь, 2 марта 1943 года       Одри не спала. Она лежала на своей железной кровати в комнате для персонала, смотрела в потолок и считала дыхание. Ночью лагерь затихал — только ветер гудел в колючей проволоке и редкие выстрелы нарушали тишину (кого-то расстреляли при попытке побега).       Она встала, накинула халат поверх ночной рубашки и вышла в коридор. Ноги сами привели её в лабораторию.              Малек спал на матрасе в углу — она настояла, чтобы ему принесли матрас и одеяло. Он спал, свернувшись калачиком, как эмбрион, сжимая в пальцах край одеяла. Даже во сне его лицо было напряжённым, брови сведены — он привык просыпаться от любого шороха.       Она села рядом, на холодный кафельный пол. Протянула руку и коснулась его волос — коротких, колючих, отросших ровно настолько, чтобы покрыть голову лёгкой щетиной.       — Малек, — прошептала она.       Он проснулся мгновенно, как зверь. Его глаза распахнулись, в них мелькнул страх — и сразу же погас, уступив место узнаванию.       — Одри? Что случилось?       — Ничего. Я просто... я не могла спать.       Он сел, кутаясь в одеяло. В темноте, скупо освещённой тусклой лампочкой под потолком, его лицо казалось черепом, обтянутым кожей.       — Ты рискуешь, — сказал он. — Если кто-то увидит...       — Все спят.       — Надзиратели не спят никогда.       Она не ответила. Вместо этого она наклонилась и поцеловала его. Не в щёку, не в лоб — в губы. Осторожно, почти невесомо, боясь причинить боль его потрескавшимся губам. Малек замер на секунду. А потом ответил — не страстно, нет, у него не было сил на страсть, — но с такой глубиной, с такой тоской, что у Одри перехватило дыхание.       — Ты с ума сошла, — прошептал он, когда они отстранились.       — Возможно, — ответила она. — Но я не хочу умереть, не поцеловав тебя ещё раз.       — Мы оба не хотим умереть, — сказал Малек. — Но, может быть, нам придётся.       Он взял её лицо в ладони (холодные, исхудавшие) и поцеловал сам — дольше, глубже, так, будто хотел запомнить вкус её губ на всю оставшуюся жизнь.       В коридоре послышались шаги. Они отпрянули друг от друга. Одри вскочила, одёрнула халат, сделала вид, что проверяет журнал.       Шаги стихли вдали.       — Уходи, — сказал Малек. — Пожалуйста. Не рискуй из-за меня.       — Ты стоишь любого риска, — ответила она и выскользнула за дверь.       Пасхальное воскресенье, 25 апреля 1943 года              В лагере не было праздников. Но в тот день Одри удалось достать кусок настоящего шоколада — из посылки, которую прислала её мать из Баварии (исправительный лагерь оказался не таким страшным, как она боялась; мать работала на кухне и иногда могла передать дочери лакомства).       Она спрятала шоколад в карман халата и принесла его в лабораторию.       — Это тебе, — сказала она, положив плитку на стол перед Малеком.       Он посмотрел на шоколад так, будто увидел привидение.              — Ты с ума сошла. Это же... это целое состояние.       — Ешь. Ты нужен мне живым.       Он взял шоколад, отломил маленький кусочек — буквально с ноготь — и положил в рот. Закрыл глаза. По его лицу пробежала судорога — то ли боли, то ли наслаждения.       — Я забыл, какой он на вкус, — сказал он. — Сладкий. Слишком сладкий.       — Остальное съешь позже, когда будешь один.       — Одри... — он посмотрел на неё. — Зачем ты это делаешь? Рискуешь работой, свободой, жизнью — ради меня? Того, кто уже почти не человек?       — Ты всегда был человеком, — твёрдо сказала она. — Даже когда учил меня спорить. Даже когда доказывал, что я неправа. Даже сейчас. Ты — самый человечный человек из всех, кого я знаю.       Малек отвернулся. Она заметила, как дрогнули его плечи. Он плакал? Малек Синнер, который никогда не плакал при ней?              — Не смотри, — сказал он глухо.       — Почему?       — Потому что я не должен... я не должен показывать слабость.       — Слабость — это бояться. А плакать — это просто быть живым.       Она обняла его — осторожно. Он был твёрдым и ломким одновременно, как сухая ветка. И пахло от него не бергамотом и табаком, а потом, голодом и мылом для дезинфекции.       — Я вытащу тебя, — прошептала она. — Клянусь.       — Не клянись, — ответил он. — Просто будь рядом.