Часть шестая. Взрыв

      Декабрь 1943 года. Ночь бомбёжки       Союзники бомбили город три дня подряд. Лагерь трясло, как в лихорадке. Сторожевые вышки шатались, в окнах лаборатории лопались стёкла, и осколки впивались в стены. В третью ночь сирена завыла в два часа. Одри не спала — она сидела у себя в комнате, перечитывая старые письма матери. Услышав вой, она выскочила в коридор. Охранники бежали к бункерам — жирные, испуганные, они толкались и орали друг на друга.       Она побежала в лабораторию.       Малек был пристёгнут к трубе — формальность, для ночной проверки. Он не спал. Сидел, прислонившись головой к холодному металлу, и что-то шептал — молитву? стихи?       — Малек! — крикнула она, перекрикивая взрывы. — Вставай! Идём!       Он поднял голову. В свете пожара, который полыхал за окном, его глаза горели.       — Куда?       — В бункер. Быстро.       — Я не могу. Если меня увидят...       — Я сказала — быстро!       Она отомкнула наручник, схватила его за руку и потащила к двери. Он был лёгким — слишком лёгким, как ребёнок. Она почти бежала, он еле переставлял ноги. Коридоры были пусты. Все разбежались. Только где-то далеко, в административном крыле, лаяли собаки.       Они добежали до бункера для персонала — маленького бетонного помещения под землёй, с железной дверью и вентиляционной решёткой. Внутри уже сидели три медсестры и повар. Все уставились на Малека. Узник в полосатой робе, которого привела фрау доктор.       — Он — мой подопытный, — сказала Одри ледяным тоном. — Я не могу рисковать его жизнью. Эксперимент прервётся, а Берлин будет недоволен.       Никто не возразил. В бункере было тесно, темно и влажно. Они сели в углу, на бетонный пол. Малек дрожал — не от страха, а от холода. Его тонкая роба не спасала.       Одри сняла служебный китель — тёплый, шерстяной — и накинула ему на плечи.       — Не надо, — прошептал он. — Увидят.       — Пусть видят, — ответила она. И обняла его, прижав к себе спиной, чтобы он чувствовал её тепло.       Бомбёжка длилась ещё двадцать минут. Каждый взрыв отдавался в груди, как удар молота. Одри сидела, закрыв глаза, и чувствовала, как Малек медленно перестаёт дрожать.       — Спасибо, — сказал он едва слышно.       — Не за что.       — Ты рисковала.       — Я всегда рискую. Это моя работа.       — Нет, — он повернул голову, так что его губы оказались почти у её уха. — Это не работа. Это любовь. Не отрицай.              Она не отрицала.       После бомбёжки. Утро       Когда сирена отбоя прозвучала, и они вышли из бункера, лагерь был неузнаваем. Один из бараков полностью сгорел — от него остались только чёрные штыри, торчащие из пепла. Люди в полосатых робах бегали, пытаясь потушить пожар вёдрами с водой, но было поздно.       — Сколько там было человек? — спросил Малек, глядя на дымящиеся руины.       — Двести, — ответила Одри. — Может, двести пятьдесят.       — Все погибли?       — Почти все.       Он сжал её руку. Так сильно, что костяшки побелели.       — Ты должна меня вытащить, — сказал он. — Скоро. Не ради меня. Ради себя. Если ты останешься здесь ещё на год, ты перестанешь быть человеком.       — Я уже перестала, — горько сказала Одри.       — Нет. Ты всё ещё плачешь по ночам. Ты всё ещё даёшь мне шоколад. Ты всё ещё рисковала жизнью, чтобы привести меня в бункер. Ты человек, Одри. И ты должна выжить.       — Мы должны выжить, — поправила она.              Малек покачал головой.       — Не уверен, что я заслуживаю.       — А я уверена, — сказала она. — Я знаю тебя. Ты — лучший из нас.       Он ничего не ответил. Только смотрел на пепел, и в его глазах отражался огонь.