Часть 3

Каменный тупик заброшенного перехода казался пастью древнего чудовища, готового захлопнуться от любого громкого вздоха. Ибрагим целовал её так, словно пытался выпить саму её жизнь, оставить вместо амбициозной хасеки пустую оболочку, которую можно будет выбросить к ногам Сулеймана. Но Хюррем не была покорной Хатидже. Она не умела плакать и молить о пощаде, когда её прижимали к стене. Она выпростала руку из его ослабевшей хватки и с силой вонзила ногти в его шею, прямо над воротником кафтана, пытаясь содрать кожу. Ибрагим глухо рыкнул ей в губы, но не отстранился, а лишь сильнее вдавил свое колено между её бедер, сминая тяжелую парчу бордового платья. Ткань трещала, золотые нити вышивки больно врезались в кожу, но эта боль лишь подстегивала их общее, извращенное безумие. В конце коридора послышался далекий, едва различимый шорох — шаг стражника или глухой стук евнушеского посоха. Хюррем резко оттолкнула его в грудь, тяжело дыша и вытирая рот тыльной стороной ладони. На её губах остался солоноватый привкус крови — его или её собственной, она уже не понимала. — Уходи, — прохрипела она, пытаясь вернуть голосу прежнюю властность, хотя её сердце колотилось о ребра, как безумное. — Уходи, пока я не приказала Сюмбюлю задушить тебя прямо здесь твоею же чалмой. Ибрагим отступил на шаг, медленно поправляя сбившийся кафтан. В полумраке его лицо казалось маской греческого титана — холодным, точеным и абсолютно безжалостным. Он коснулся пальцами своей шеи там, где Хюррем оставила кровавые царапины, посмотрел на испачканные подушечки и тихо, зловеще усмехнулся. — Ты можешь приказывать своим рабам, Хюррем. Но не мне. Ты сама придешь ко мне. Очень скоро. Когда поймешь, что султан дает тебе власть над гаремом, а я... я держу в руках твою жизнь. Он растворился в темноте ниши так же беззвучно, как и появился, словно был лишь порождением её собственного воспаленного ума. Хюррем осталась стоять у стены, чувствуя, как холод камня медленно проникает сквозь ткань платья, остужая горящую кожу. На следующий день Топкапы гудел, как потревоженный улей. Ипподром готовили к великим празднованиям. Огромные шатры из шелка и парчи вырастали на площади прямо перед дворцом Великого визиря. Янычары чистили оружие, торговцы везли бочки с шербетом, а из кухни гарема круглосуточно доносился запах запеченного мяса и специй. Сулейман проводил часы на Диване, подписывая указы и принимая послов, но вечером неизменно возвращался в покои Хюррем. Однако теперь эти вечера стали для нее изощренной пыткой. — Ты задумчива, моя Роксолана, — Сулейман сидел на диване, перебирая пальцами её рыжие локоны. — Твои мысли далеко. Что тревожит мою весну? Махидевран снова посмела оскорбить тебя? Или Валиде давит своим авторитетом? Хюррем заставила себя поднять голову и посмотреть на султана с той безграничной любовью, которую она взращивала в себе годами. Она положила руку ему на колено, чувствуя под пальцами плотную ткань. — Нет, мой повелитель. Валиде-султан справедлива, а Махидевран... её злость не может коснуться меня, пока ваше сердце принадлежит мне. Я просто... думаю о празднике. Ибрагим-паша так усердно готовится к нему. Он проводит на Ипподроме дни и ночи. Повелитель, его преданность велика, но не кажется ли вам, что Паша берет на себя слишком много? Народ на улицах говорит о его величии, а не о триумфе Династии. Это был её излюбленный прием — тонкий, едва заметный яд, который она капля за каплей вливала в душу Сулеймана. Но сегодня этот яд оставлял на её собственном языке горький привкус. Она делала это не только ради защиты детей, но и для того, чтобы уничтожить человека, который посмел осквернить её тело и разум. Сулейман нахмурился, в его глазах промелькнула тень — та самая, которую Хюррем так долго и упорно пыталась там вызвать. — Ибрагим — моя правая рука, Хюррем. Его триумф — это мой триумф. Но... ты права в одном. На Ипподроме соберутся тысячи людей. Завтра на празднике ты будешь сидеть рядом с Валиде. Я хочу, чтобы все видели величие моей семьи. Когда Сулейман уснул, Хюррем долго лежала без движения, глядя на тяжелый балдахин над кроватью. Внутри неё шла война. Одна её половина требовала немедленно найти способ подбросить Ибрагиму настоящий, смертельный яд, а вторая... вторая половина с ужасом ждала завтрашнего дня, потому что завтра на Ипподроме она снова увидит его. Праздник начался с грохота барабанов и криков толпы. Солнце заливало площадь золотом, отражаясь от начищенных до блеска доспехов янычар. В ложе для женщин, скрытой от посторонних глаз густыми деревянными решетками-кафесами, сидели самые влиятельные женщины империи. Валиде-султан восседала в центре, царственная и холодная. Хатидже радовалась, глядя на мужа, который руководил парадом внизу, на площади. Махидевран то и дело шептала что-то на ухо маленькому Мустафе, указывая на воинов. Хюррем сидела на самом краю, у самой решетки. На ней было роскошное платье из темно-зеленого шелка, расшитое золотыми нитями, а её шею украшало ожерелье из огромных изумрудов. Камни были такими тяжелыми, что кожа под ними чесалась, но они идеально закрывали багровеющий след укуса. Внизу, на белом коне, медленно ехал Ибрагим. На нем был белоснежный кафтан, расшитый серебром, а на голове сияла чалма с огромным алмазным пером — подарок султана. Он выглядел как правитель, как бог, спустившийся к рабам. Народ кричал его имя, и этот крик эхом отзывался в ушах Хюррем. В какой-то момент Ибрагим остановил коня прямо напротив женской ложи. Он поднял голову. Сквозь мелкие ячейки деревянной решетки его взгляд безошибочно нашел её лицо. Хюррем замерла, её пальцы судорожно впились в перила. Он не улыбался. Он просто смотрел на нее — долго, открыто, на глазах у тысяч людей, словно между ними не было этих деревянных стен и сотен стражников. В его взгляде было столько тяжелой, зловещей уверенности, что Хюррем показалось, будто изумрудное ожерелье на её шее превратилось в удавку. — Посмотри, как Ибрагим величественен сегодня, — тихо произнесла Хатидже, обращаясь к матери. — Повелитель так высоко вознес его. Моё сердце разрывается от гордости. Валиде-султан не ответила. Она медленно перевела взгляд с Ибрагима на Хюррем и заметила, как тяжело и прерывисто дышит фаворитка её сына, как побелели её костяшки на деревянных перилах. Старая султанша прищурилась, и в её голове окончательно сложился пазл, от которого её кровь заледенела. — Хюррем, — негромко, но властно позвала Валиде. — Тебе не кажется, что Великий визирь сегодня затмевает самого султана? Ты ведь всегда так пеклась о славе Сулеймана. Почему же сейчас ты молчишь? Хюррем заставила себя оторвать взгляд от белого коня и повернулась к Валиде. Её лицо было бледным, но безупречно спокойным. — Слава Ибрагима-паши — это лишь отражение солнца нашего повелителя, Валиде. Без Сулеймана этот грек — никто. Всего лишь прах под копытами лошадей. — Надеюсь, ты помнишь об этом, — тихо ответила Валиде, наклоняясь к ней ближе, так, чтобы их не слышали Хатидже и Махидевран. — Потому что если этот «прах» окажется в твоих покоях, Хюррем, я сама позабочусь о том, чтобы ты исчезла из жизни моего сына навсегда. Я вижу, как ты смотришь на него. И я вижу, как он смотрит на тебя. Не играй с огнем, девка. Сгоришь. Хюррем промолчала, но её сердце пропустило удар. Валиде знала. Или, по крайней мере, догадывалась. Круг сужался с каждым часом. Праздник затянулся до глубокой ночи. Когда факелы начали догорать, а пьяные янычары разошлись по казармам, Хюррем вернулась во дворец на Ипподроме вместе с Хатидже — султан приказал женщинам остаться на ночь там, чтобы не возвращаться в Топкапы в темноте. Ей отвели просторные покои на втором ярусе, из окон которых был виден весь опустевший Ипподром. Хюррем отослала служанок, сбросила тяжелое платье и осталась в одной шелковой рубахе. Изумрудное ожерелье лежало на столике, тускло поблескивая в лунном свете. Она подошла к окну, вдыхая прохладный ночной воздух. Дворец казался спящим, но Хюррем знала, что в этом доме нет покоя. Дверь её покоев тихо, без единого звука отворилась. Хюррем не обернулась. Она по запаху сандала и табака поняла, кто вошел. Каждое волокно её существа напряглось, готовое к новой вспышке ярости. — Ты безумец, Ибрагим, — тихо произнесла она, продолжая смотреть в окно. — Валиде всё видит. Она предупредила меня сегодня. Еще один твой шаг — и мы оба окажемся на плахе. Ибрагим подошел сзади. Его шаги по ковру были бесшумными. Он не стал хватать её, как в коридоре Топкапы. Вместо этого он медленно опустил свои большие, горячие ладони на её обнаженные плечи, чуть сжимая пальцы. Хюррем вздрогнула от этого контраста — его прикосновение было на удивление мягким, почти нежным, но от этого еще более пугающим. — Пусть видит, — его низкий голос прозвучал у самого её затылка. — Валиде стара, её время уходит. А наше... наше только начинается, Александра. — Мое имя Хюррем! — она попыталась вырваться, но его руки на её плечах стали жестче, удерживая её на месте. — Для Сулеймана ты Хюррем, — Ибрагим наклонился, и его губы коснулись её обнаженного плеча, медленно поднимаясь к шее, к тому самому месту, где всё еще заживал его укус. — А для меня ты рабыня, которую я сам выбрал на рынке. Ты — мой самый сладкий грех, и я не собираюсь отдавать его без боя. Он медленно развернул её к себе лицом. В лунном свете его глаза блестели опасным, голодным блеском. Хюррем смотрела на него, и её дыхание становилось всё чаще. Она ненавидела его дворец, его власть, его пренебрежение, но когда его губы снова накрыли её губы — медленно, глубоко, с привкусом того самого венецианского вина — она поняла, что золотая петля на её шее затянулась окончательно. И затянул её не Сулейман, а этот грек, от которого она теперь зависела сильнее, чем от самой жизни.