Глава 3

“Посмотрите-ка, про кого забыли” Именно коренной смысл этой фразы, которая вползла в меня и засела внутри — вот чего не понимают идиоты из Тринадцатого. Неважно, что их произнёс Сноу; он лишь вытащил их наружу из того места, где они жили с тех пор, как Китнисс Эвердин отвернулась от меня на железнодорожных путях посреди бескрайних незнакомых полей. Да, можно было бы сформулировать и по другому, и более жестко даже, — но всё сводится к одному и тому же. Проинорирован. Отвергнут. — Пит! Я разворачиваюсь на диске и вижу её — силуэт на фоне яркого неба. Всё как всегда. Я оборачиваюсь к ней с надеждой — только чтобы увидеть стрелу, направленную в меня, и её руку, натягивающую тетиву. Я слышу плеск воды у своих ног и в тумане я вижу, как она мерцает вокруг меня. Меня качает, кружится голова, всё вокруг извивается, серебристое и сияющее. Бип. Бип. — Показатели растут! Моё сердце останавливается. Затем следует какой-то период великой и мирной беспечности. Всё бесцветное, тихое и невероятно успокаивающее. Потом я моргаю, и яркая комната начинает меняться. Раз, два, три… “Она пыталась спасти меня.” “Она пыталась убить меня.” — Что такое Голодные игры? Я поднимаю взгляд и вижу светловолосого мальчика, сидящего на дереве, и листья вокруг него ослепительно сверкают, отражая солнце. Я тревожусь за него и одновременно удивлён — я никогда не лазал по деревьям. — Тебе лучше слезть, мальчик, — говорю я. — Это небезопасно. — Ты так и не ответил на мой вопрос. Я качаю головой. — Я уже ответил тебе — несколько раз. — Если бы ты ответил, мне не пришлось бы спрашивать. — Если бы ты не спрашивал, мне не пришлось бы отвечать. Он смеётся и исчезает. И я слышу… тот же ритм, конечно же слышу… шаги, приближающиеся ко мне. Я опускаюсь на одно колено и протягиваю руку вперёд. И считаю про себя. В этот раз, думаю. В этот раз. Раз, два, три… — …Что вы сделали? — спрашиваю я доктора Молину, невзрачного главного психиатра Тринадцатого Дистрикта. — У вас был приступ, когда мы пытались показать вам запись с Квартальной Бойни. Ах вот оно что. Они пытаются воссоздать методы, который Капитолий использовал для контроля разума, и я снова должен переживать арены через экран. — Мне не нужно пересматривать Бойню, — говорю я. Я прекрасно помню змей в деревьях, монстров, всплывающих из песка. Я помню небо, с которого падали звёзды, и жгучее ощущение – треск электричества, воспламеняющего мою кожу в тот момент, когда она впервые попыталась меня убить. Я помню, как однажды ночью был под её властью, и что только вмешательство Финника Одэйра в последний момент спасло меня от этого. — Вы дали мне препараты — чтобы я видел эти записи иначе, — добавляю я. Я вздрагиваю, вспоминая уколы. Блестящее облако ужаса, которое следовало за мной, как туман смерти. Только от этого невозможно было убежать. — Нет, это сделал Капитолий, — говорит Молина. Я его раздражаю, и для психиатра он проявляет наудивление мало интереса к моим словам. — Мистер Мелларк, уровень яда в вашем организме теперь минимален. Нет никаких причин, по которым вы не могли бы смотреть исходные записи Бойни и видеть, что происходит на самом деле. (“Ты не можешь, просто не можешь, смотря Игры отрицать что она к тебе чувствует.”) Идиот. Всё можно исказить. Всё поддаётся интерпретации. Даже в ”сыром”, неотредактированном виде арена запечталила правду. То, что я был жертвенным трибутом. Что она была той самой Огненной Девушкой, а я лишь её дополнением. Что я признался — не только ей, но и всей стране — в самых сокровенных вещах, а в ответ получил только ложь. На самом деле всё выглядит даже хуже, чем казалось тогда. Теперь, когда мне “открыли глаза”, я вижу это совершенно ясно. Выражение её лица, когда она вынуждена меня поцеловать. Раздражение от того, что ей приходится заботиться обо мне, вместо того чтобы быть на арене, лазать по деревьям и поражать противников своими стрелами. Если моё сердце этого не выдержит — что ж. Оно никогда и не было особо крепким. (“Ты не можешь злиться на Китнисс. Не за это.”) Хеймитч. Когда и как он оказался на месте Молины, я не знаю. Я просто поворачиваю голову — и сначала воспринимаю его так будто он часть моего сна. Во-первых, он не очень похож на того Хеймитча, которого я помню. Он худой и желтоватый, его серая форма Тринадцатого висит на нём словно мешок, везде, кроме шеи. Он всё время теребит воротник, будто тот его душит. Его появление вызывает у меня странный всплеск радости, но он быстро проходит. Почти сразу ярость и страх проносятся через меня, словно их впрыскивают через трубки в руках. Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаюсь контролировать пульс, потому что как только приборы начнут пищать, меня вырубят. Но во рту уже скопилась слюна, и я чувствую, как раздуваются ноздри. — Пит, — говорит он, и в его голосе… жалость? Ему это совсем не идёт. — Уходи, — тихо говорю я. И даже горжусь собой, что слова не срываются в крик. Но он всё равно вздрагивает. — Слушай, парень… — начинает он, и это уже знакомый тон, да. Тон раздражения, будто я ничего не понимаю и не достоин его объяснений. — Уходи! Я не хочу это слышать! Не хочу с тобой говорить! Не хочу тебя видеть! — Значит, дело не только в Китнисс, — задумчиво говорит он. Я почти слышу, как машины начинают гудеть, готовясь подать сигнал тревоги. — Не произноси её чёртово имя! Как ты мог, как ты мог, отправить меня умирать, а потом оставить там, чтобы они… чтобы они…! — Чтобы что? — медленно спрашивает он. Вот что им всем нужно знать, правда? Прожить через меня все эти воспоминания — побои и унижения, хирургическую точность боли, как меня заставляли смотреть на страдания беспомощных людей вокруг. Развлечение для них. Прямо как тогда, когда я был трибутом. Я смотрю в потолок и дышу, дышу. — Мне нечего тебе сказать, Хеймитч. Ни сейчас, ни когда-либо. . . . — Кошмары когда-нибудь проходят? — Ты жив, чтобы их видеть. . . . На согласование моего интервью с Цезарем уходит два дня. В это время со мной обращаются довольно вежливо, если не считать того, что я заперт, не совершив преступления, не могу ни с кем поговорить и не могу сообщить семье, где я. Но за Джоанной приходят дважды. Я не вижу, что с ней делают, но слышу удары, слышу, как её дерзкие крики постепенно превращаются в вопли, а потом в глухие всхлипы. Это ужасно, но я не могу просто наплевать на то — что бы это ни было — ради чего она терпит такие пытки. Поэтому, когда мне говорят выйти в эфир и осудить восстание, я отказываюсь. Когда они начинают угрожать Дистрикту 12, я проглатываю страх и не поддаюсь на их блеф. Как обычно, ключ ко мне находится в судьбе Китнисс. Этот разговор ведёт сам Сноу. — Мисс Эвердин находится в крайне опасном положении, сынок. Все зрители только что увидели, как она разрушила арену и сбежала с людьми, которых теперь считают предателями. Мы уже обсуждали этот список. Финник, Бити, даже Плутарх Хэвенсби — главный распорядитель Игр, лично. Это, должно быть, особенно болезненно. И Хеймитч, видимо, тоже. О масштабе его участия я могу только догадываться. Но факт остаётся фактом: он подослал к нам на арене Финника, Джоанну и Бити — значит, он знал, что что-то готовится, и был достаточно вовлечён, чтобы участвовать в плане побега. Каждый раз, когда я вспоминаю, как умолял его пустить меня на арену вместо него, меня захлёстывает чувство предательства, которое я едва могу подавить. — Это можно трактовать по-разному, — упрямо говорю я. — Да — по-моему, — отвечает он с неприятной улыбкой. — Но… возможно, я позволю тебе выступить в её защиту. У меня перехватывает дыхание. — Что вы имеете в виду? — Почему бы нам не устроить тебе интервью с Фликерманом — тебе ведь будет комфортно в такой обстановке? Он спросит о конце Игр, а ты изложишь свою версию. Сделай так, чтобы было ясно: Китнисс Эвердин захвачена повстанцами и не работает на них. А затем потребуй прекращения боевых действий. Если у тебя получится, будет проще избавить мисс Эвердин от участи предательницы. Более того, если к ней возникнет достаточно сочувствия, это почти гарантирует ей не только безопасность, но и место в Капитолии в будущем. Прекращение боевых действий? Как будто мы и правда в состоянии войны. Я стараюсь сохранить спокойное выражение лица. Значит, восстания продолжаются, возможно, даже распространяются. Ну и что даст мой призыв? Все решат, что я говорю под давлением. Капитолий должен это понимать, а значит, у Сноу есть какой-то другой расчёт. Но я киваю и соглашаюсь. Мне позволяют подождать в кабинете, пока всё готовят. Даже приносят холодный напиток — кажется, лимонад, хотя я почти не чувствую вкуса. Когда дверь снова открывается, я поражён, увидев Порцию. Я вскакиваю и хочу засыпать её вопросами, но вместо этого просто подхожу и обнимаю. Когда я вижу её лицо, понимаю, что она плакала. Глаза у неё испуганные и покрасневшие. Когда я начинаю говорить, она меня останавливает. — Они тебя били? — спрашивает она, касаясь синяка на моём лице, полученного в первую ночь. — Не особо, — говорю я. — Ты здесь, чтобы… подготовить меня? — Да, девочки сейчас принесут тебе одежду и сделают небольшой макияж. Я снова сажусь, качая головой. Кто бы мог подумать, что я снова это услышу. — Я даже не понимаю, что происходит, — говорю я. — Так даже лучше, — тихо отвечает она. Я резко смотрю на неё. Кажется, прошла целая вечность, но на самом деле всего неделя с той ночи интервью, когда Цинна превратил Китнисс в Сойку-пересмешницу прямо в эфире. Я ничего о нём не слышал с тех пор и не решаюсь спросить. Я уже тогда переживал за Порцию, а теперь вдвойне. Когда приходят Калла, Джулия и Антония, повисает тяжёлая тишина, и мы просто смотрим друг на друга. Порция наконец нарушает её: — Девочкам рекомендовали не разговаривать, — говорит она. Я улыбаюсь им. — Наверное, так даже лучше, — соглашаюсь я. После того как девушки совершают свой почти ритуальный обряд над моими волосами, ногтями и кожей, я смотрю, как они уходят — скорее всего, в последний раз. Хотя такое ощущение у меня бывало уже не раз, так что кто знает? Как бы ни было сейчас плохо, бывало и хуже. Я уже дважды выходил живым с арены, вопреки всему. Порция одевает меня в очень строгий костюм с белым пиджаком, так что я вовсе не выгляжу заключённым, а скорее Победителем — ухоженным переродком, наполовину принадлежащим Капитолию, наполовину дистриктам. В комнате нет зеркала, но Порция подносит маленькое ручное, чтобы я мог на себя взглянуть. Игры в этот раз были короткими, так что внешне я почти не изменился с вечера последних интервью. Но я касаюсь губ пальцами, думая о Китнисс. О том, как она собиралась пожертвовать собой ради меня. Интересно, знает ли она, где я, и как с этим справляется, зная или нет. Где она сейчас, как далеко, насколько она в безопасности от Капитолия. Полагаю, пока они могут использовать меня чтобы говорить то, что им нужно, эту информацию скрывать эту информацию от меня, используя как приманку. — Есть какие-нибудь советы? — спрашиваю я Порцию. Она моргает и смотрит на меня так, будто только что вышла из своих мыслей. В её глазах отстранённость и печаль. — Ты умеешь держаться с Цезарем, — тихо говорит она. — Начни с правды. Мы с тобой знаем, что Китнисс не имеет никакого отношения к тому, что произошло на арене — ты сможешь убедить в этом и зрителей, без проблем. А что касается остального… — она замолкает и облизывает губы. Я никогда не видел её такой нервной. — Говори правду и об этом. Я знаю, как сильно ты ненавидишь насилие. Я пытаюсь что-то ответить, но дверь открывается, входят миротворцы, и вместо этого я тепло прощаюсь с Порцией. Я всегда думаю, что вижу её в последний раз. Она слишком дорога мне, чтобы уходить без прощания. Но её слова не выходят у меня из головы, пока я иду по коридорам к лифтам. Она права. Дело не только в самом факте убийства другого человека. Теперь, когда я сам это сделал, пусть и защищаясь, защищая себя и Рубаку я не могу об этом думать без тошноты. А мысль о массовой резне — особенно во имя Китнисс — и подавно невыносима. Если чему и учат Голодные игры — этот парад смерти, так это тому, что насилие как средство подавления рождает лишь ненависть и, в конце концов, ответное насилие, которое снова подавляют насилием. Замкнутый круг. Но история Панема — даже в версии Капитолия — несёт ещё более мрачный урок: мы, как вид — последние тысячи от когда-то миллионов — склонны к взаимному уничтожению, вплоть до самой границы исчезновения. И, возможно, это происходит снова. Имеет ли значение, что Капитолий неправ, если не останется никого, кто сможет определить, кто был прав? Я не знаю. Но я всё равно не смог бы призывать к насилию. К лучшему или худшему, именно поэтому мятежники выбрали её, Огненную Китнисс. С самого начала. Моя роль всегда была смягчать её образ; дать зрителям восхититься её пламенными костюмами, а затем напомнить им, что она всего лишь девушка, имеющая право жить. И, утверждая её человечность, заставить зрителей усомниться в нравственности Игр. И сейчас — то же самое. Как всегда. Только сложнее. Поэтому меня совсем не удивляет, когда лифт поднимает меня на двенадцатый этаж Центра трибутов. Теперь пустующий этаж, это место, где я провёл столько личных моментов с Китнисс, наполнено воспоминаниями так, что я едва не задыхаюсь. Они ставят два кресла в центре гостиной, расставляют свет и две камеры. Пока мы ждём Цезаря, один из работников студии вручает мне сценарий. Я читаю его и едва не фыркаю вслух. — Никто не поверит, если я скажу это, — говорю я. “Слава и стабильность Панема должны быть сохранены через решительную защиту Капитолия.” — Это всего лишь основа, мистер Мелларк, — говорит Сноу, входя в комнату вместе с бледным и настороженным Цезарем Фликерманом. — А что бы вы предложили? — Я не знаю точно — обычно слова приходят сами. Но если я скажу это, будет звучать так, будто меня накачали препаратами или промыли мозги. — Я делаю паузу, мысленно отмечая, что говорю слишком откровенно даже с президентом Сноу, хотя, вероятно, позже за это заплачу. — Даже зрители Капитолия в это не поверят. Это не похоже на меня. — Мы не выходим в прямой эфир, так что всё можно переснять или отредактировать, если понадобится, — говорит Цезарь тихим, дрожащим голосом, совсем не похожим на его обычный. Наверное, после той катастрофической ночи интервью Квартальной Бойни ему тоже пришлось несладко. Но он, как никто, знает, что я лучше всего говорю без сценария. Я сглатываю. — Все эти вопросы про конец Бойни — я смогу на них ответить. Я уже трижды смотрел запись. Я знаю, что сказать. Но насчёт прекращения огня… я, конечно, попрошу об этом. Я не хочу, чтобы дистрикты уничтожали друг друга. Но для них не будет иметь смысла, если трибут будет говорить подобное о Капитолии. Это просто не сработает. Во время Тура Победителей это уже не сработало, — добавляю я. Честно говоря, я бы не удивился, если наши с Китнисс заученные речи только ещё больше разозлили восстание. Сноу долго смотрит на меня. Я стараюсь сохранять спокойствие, но с каждой секундой это даётся всё труднее, и я чувствую, как начинаю потеть. Наконец он кивает и поворачивается, чтобы уйти. Но я не выдерживаю и выкрикиваю ему вслед: — Где бы она ни была… она это увидит? Он оборачивается. — О, поверь мне. Почти весь смысл происходящего — сделать так, чтобы Китнисс Эвердин точно видела, где ты находишься.