Глава 5

Детальное описание пыток. После того как меня переодевают обратно в тюремную робу, смывают грим с лица, меня возвращают в камеру. Я замечаю, что мои карточные стопки убрали. А вот туалетное ведро осталась, и зловонная вонь мочи и фекалий заполнила камеру. Через некоторое время раздаётся этот неумолчный лязг, и в помещение входит группа миротворцев — шлемы закрываю глаза, их не видно. Они гремят тяжёлыми дубинками по прутьям. С ними ещё один заключённый — худенькая девушка с рыжевато-каштановыми волосами. Я пытаюсь вспомнить, где я её уже видел, как вдруг Джоанна выкрикивает: — Энни? Энни Креста… Та, чей голос мучил Финника на арене. Я слышу, как где-то в ряду — может, в дальнем конце камеры — с грохотом открывается дверь. Миротворцы возвращаются к нашему концу коридора. Потом останавливаются. — Мелларк — к стене, руки вверх. Я облизываю сухие губы. Двое держат меня за руки и ноги, пока третий оглушает меня разрядом из электрошоковой дубинки. Мышцы подкашиваются, но меня удерживают у стены — я даже не могу попытаться отбиться ногами или дёрнуться в знак протеста, когда меня бьют: в живот, пока дыхание почти не перехватывает; по плечам, пока, кажется, что-то не хрустит; по лицу, затылок врезается в кирпичную стену, пока в ушах не начинает звенеть. Я не могу даже крикнуть, заорать, закричать. Перед тем как я теряю сознание, меня отпускают, и я тут же падаю на пол. Пальцы вцепляются в цемент. На выходе кто-то пинает ведро, и нечистоты разлетаются вокруг меня, заливая пол. Я задерживаю дыхание и не поднимаю головы, надеясь, что они подумают, будто я отключился. Их смех эхом разносится по камере и затихает; стальная дверь захлопывается. Я всё ещё не двигаюсь, пытаясь не задохнуться от тошноты. — Пит? — голос Джоанны тихий, но испуганный. — Пит? Я отталкиваюсь от пола, но дальше не двигаюсь, мир резко идёт кругом. Делаю глубокий вдох — и это огромная ошибка, потому что от запаха меня сейчас действительно вырубит. — Я… — начинаю я, но меня накрывает приступ кашля. — Я… Пытаюсь дышать неглубоко, так лучше. Перемещаюсь к низкой койке и осторожно сажусь. Сдираю с себя пропитанную дерьмом футболку и вытираю лицо и шею чистым её куском. Ткань окрашивается в коричневый, жёлтый и немного красный. Швыряю футболку подальше от себя. Падаю на комковатый матрас. Свет на потолке расходится на пять или шесть лучей. — Пит? — Я в порядке, — хриплю я. — Классно пахнешь, — язвит она, но с облегчением в голосе. — Что ты там натворил, кстати? — То, что мне велели. Долгая пауза. — И что же? — Сказал Панему, что мы с Китнисс не имеем никакого отношения к взрыву арены. Призвал к перемирию. — Ого. — Какая, нахрен, разница? Мы с Китнисс действительно не имели к этому никакого отношения. И никто не обратит внимания на мой призыв к перемирию. — Ты удивишься, как сильно могут обратить внимание, причем и здешние, и даже в дистриктах. У тебя дар убеждения. Но, наверное… для тебя она всегда на первом месте, да? Я закрываю глаза, и блики света пляшут на внутренней стороне век. — Да, — говорю я прямо. — Я не знаю, что там творится. Не знаю, кто её забрал, где она, что они от неё хотят, что планируют. Ничего. Я знаю только Китнисс. Так что да. Пиздец, думаю я. Комната бесконечно кружится. — И за что тебя избили? — Не знаю. Джоанна долго молчит, потом кричит: — Энни! Энни! Какого хрена ты здесь делаешь? — Джоанна? — Да, это я. И Пит Мелларк. — А… Финник где? — В безопасности, — отвечает Джоанна, не вдаваясь в подробности. — Ты-то как здесь оказалась? — Не знаю. — Это ответ и для тебя, Женишок. Энни хотят использовать как приманку для Финника, а тебя для Китнисс. Значит, сразу убивать не станут. Так что это хорошие новости! — Пиздец, — отвечаю я, понимая, что она права. И перед камерой меня выставят ещё не раз. И следующий раз Китнисс увидит меня избитым, в синяках. А если у Китнисс и есть слабость, так это жалость к раненым. Они, наверное, об этом знают. — Они правда не знают, куда они там — куда бы они ни делись? Или это тоже часть игры? — Не знаю. А что касается нас, — Я слышу, как она вздыхает. — Не уверена, что это имеет значение. Крики такие странные – они звучат женскими хорами. Или пронзительными, птичьими воплями, что перекрывают обычное птичье пение, поднимая тревогу. Или моим собственным голосом – хриплым и чужим, когда мою личность стирают снова и снова. Или плачем маленькой девочки, зовущей сестру. Или ответным криком сестры: Прим! Прим! Что-то глубокое, первобытное, этот крик, рождающийся в миг разлуки. Я чувствую, как подкашиваются колени – так же, как в день Жатвы, когда её голос разнёсся над площадью. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Хватит! Однажды утром я вижу, как в комнату вместе с подносом завтрака входит светловолосая девушка. Сначала я думаю, что это снова Делли, но это Примроуз Эвердин, с волосами, заплетёнными в сложную косу, как у её матери. На ней белая медицинская форма, и я успеваю пережить целый набор чувств — досаду, раздражение, страх, замешательство, прежде чем останавливаюсь на том спокойном ощущении, которое почему-то до сих пор ассоциирую с ней. Я знаю, что она сестра Китнисс. Но я также знаю, что она Прим. И, возможно, именно в этот момент в моём сознании начинают разделяться Китнисс и тот переродок. Совсем чуть-чуть. — Прим! — восклицаю я. — Я… не знал, что ты жива, — неловко заканчиваю я. Она подходит и садится рядом. — Привет, Пит, — говорит она. — Рада снова тебя видеть. Я поражён: она кажется искренней, хотя всего несколько дней назад я пытался убить её сестру. — Твоя мать тоже спаслась? — Да, она тоже здесь. Мы обе работаем здесь, в медицинском крыле. Я хочу помочь тебе, Пит, если смогу. Я прищуриваюсь, глядя на неё с подозрением. Но она тянется ко мне и освобождает мои руки из ремней. Снимает трубки с моих рук. Я всё ещё пристёгнут за талию, и она не трогает этот ремень, но я в изумлении смотрю на её тонкое лицо, а затем растираю руки. — Зачем? — спрашиваю я. Я бы не поверил ей, если бы она выдала какую-нибудь чушь про то, что это правильно, или что меня стоит спасать, или менять, или что-то ещё. — Потому что ты спас мне жизнь, — просто говорит она. — Если бы ты не предупредил о бомбёжке, меня бы сейчас здесь не было. Я успела в укрытие в самый последний момент. — О какой бомбёжке? — спрашиваю я. — Когда Капитолий отправил сюда бомбардировщики, чтобы заставить Китнисс замолчать, ты нас предупредил, так что мы успели полностью эвакуироваться. Никто не пострадал, кроме тебя. К тому же, мы когда-то были друзьями, Пит, помнишь ты или нет. Я надеюсь, мы снова станем друзьями. Я ничего этого не помню и угрюмо смотрю на свой поднос с завтраком. — А это… от чего-то зависит? Например, от того, перестану ли я думать… о Китнисс? Она качает головой. — Нет, это зависит только от того, захочешь ли ты дружить со мной, когда узнаешь меня получше. А сейчас ешь завтрак, и мы поговорим о наших планах. Я начинаю есть безвкусную кашу и яблочное пюре, но не могу оторвать от неё взгляд. Она кажется доброй. Она кажется доверчивой. Я давно не встречал никого подобного. Я почти доедаю, когда меня внезапно осеняет. — Мы с тобой – нас обоих выбрали на Жатве, да? Она слабо улыбается. — Да, это так. Но я не была с тобой на арене. Да – вместо неё была Китнисс. Я не помню точно, как это вышло, но способ мог быть только один. Она вызвалась добровольцем вместо сестры. Но зачем? Чтобы спасти Прим? Чтобы охотиться на меня? Чтобы вернуться в Капитолий? Чтобы бороться с Капитолием? Всё одинаково возможно, хотя я знаю, какое объяснение самое вероятное. Она преследовала меня с самого детства. — Так… — отодвигаю я поднос. — Что вы хотите со мной… попробовать? Она мягко улыбается. — Я хочу, чтобы ты знал: мы не будем этого делать без твоего согласия. Мы не знаем, как это сработает и сработает ли вообще. Ты понимаешь, что с тобой сделали в Капитолии? — Ну приблизительно. Мне вкалывали яд ос-убийц, — говорю я автоматически, мне достаточно часто это повторяли. — И показывали записи с Китнисс из разных мест – Арена, Капитолий, и заставляли меня… бояться. Она смотрит на меня не моргая. — Ты в это веришь? Звучишь неуверенно. Я пожимаю плечами. — Справедливо, — улыбается она. — Но постарайся запомнить: когда тебя охватывает необъяснимый ужас или страх из-за мелочей, возможно, это воспоминание или ассоциация, которую они изменили через выброс страха. Я понимаю, что и без Капитолия у вас в отношениях с Китнисс было полно обидных вещей. Я знаю, что ты уже тогда был зол и обижен на неё, в какой-то мере. И это нормально. От этих чувств тебе не нужно избавляться. Мы просто хотим помочь тебе снова получить доступ ко всей твоей памяти, чтобы ты мог вспоминать вещи без страха. Я сглатываю, и горло пересыхает. — Я знаю, тебе не нравится смотреть записи Игр… — Нет. Нет… они не помогают. — Да, сейчас наша идея в том, чтобы попытаться… вернуть тебя обратно, Пит. Пока ты будешь смотреть фрагменты игр, которые как мы думаем были искажены, тебе будет дозированно поступать морфлинг. — Морфлинг. Нет. — Это будет специальный состав, направленный на успокоение, а не сон. И, надеюсь, со временем это поможет тебе смотреть записи без страха. Я хочу с ней поругаться. Я хочу кричать в то одностороннее окно, за которым любопытная публика (без сомнения) затаила дыхание в ожидании. Но я не хочу злить или пугать Прим. Это, по какой-то причине, очень важно. Поэтому я закрываю глаза и контролирую дыхание, которое начинает сбиваться. И киваю в знак согласия. — Когда? — тревожно шепчу я. — Сегодня? Она поднимает руку и, чуть помедлив, убирает влажную прядь с моего лба. — Только если ты сам хочешь,— говорит она.