Глава 6

“Каждый ушел со своим мнением, а я забрала козу.” Как это обычно и происходит когда я слышу её голос, особенно если это с записи Игр, моё сердце колотится как бешеное. Но сейчас? стоит только пульсу участиться, как морфлинг сразу же разливается по венам. Но не так как раньше, совсем по другому. Другая дозировка,и вместо привычной тяжести в конечностях я чувствую легкость и приятное безразличие к происходящему. Поэтому, хоть мне и любопытно, почему они выбрали этот фрагмент — с таким унылым концом, я не испытываю никаких эмоций, разве что небольшое удивление. Он такой резкий. Нет музыки, и камера не дергается как в Капитолийском монтаже Игр после их окончания. И темнее, чем было тогда. Наши лица в тени, выражения трудно разобрать. Я слышу то, чего слышать не должен: громкие движения, микрофон был расположен слишком близко; даже когда она двигается совсем чуть-чуть звук грохочет с экрана. Я слышу своё тяжёлое дыхание. И чего-то нехватает, даже не могу вспомнить что именно, но что-то такое нечёткое по краям экрана… “Гейл помог мне ее нести. Ему, наверное, тоже было интересно, как отреагирует Прим. А я была так рада, что перед уходом даже розовую ленточку купила и повязала козе на шею. И мы так спешили домой. Надо было видеть Прим, когда мы появились дома с таким подарком! Сейчас она плакала и смеялась одновременно. Мама, правда, посмотрела на рану с сомнением, но они с Прим справились. Прикладывали травы, поили отварами.” “Прямо как ты меня”, говорит бледнолицый парень на экране. Даже при такой мрачной съемке видна застывшая на его лице тошнотворная маска влюбленности, с которой он рассматривал переродка перед ним. Я непроизвольно щурюсь, ожидая последнего поворота этой сцены. Я хорошо его помню — Китнисс рассказывает, что Гейл так хотел козьего мяса, что она убила животное и сказала сестре, что оно умерло за ночь. А потом отдала мясо Гейлу, надеясь, что он будет в более поддатливом настроении. “Что ты имеешь ввиду” — спрошу я её. А она наклонится и приблизит тёплый рот к моему уху. И прошепчет что-то, чего я не помню, но от чего я тогда покраснел от смущения. Я уже почти вижу, как по краям экрана начинает разливаться яркий серебристый свет, теперь я вспоминаю, та самая видеовставка, которая всегда предшествует этой части. Но этого не происходит. “Мне до них далеко, — говорит девушка на экране. — Они творят чудеса. Та животина не умерла бы, даже если бы захотела.” Я закрываю разум, пытаясь перезагрузиться — пытаясь заставить ложные образы исчезнуть. Я доверился Прим. Я доверился ей. Но, как я и подозревал всё это время, Тринадцатый снова пытается заполнить мой разум этой заразой. Чтобы я забыл, что она мой враг… Наркотик разливается по мне, и словно пальцы, расслабляют одну конечность за другой. Я невольно улыбаюсь, что кажется неправильным. Мои глаза то фокусируются, то расплываются, а потом всё идёт вбок… …И я вздрагиваю, просыпаясь, без памяти о том, что спал. Мои руки в ремнях, свет изменился. Он ярче, неестественнее. Мышцы напряжены, сухожилия натянуты словно резинки. Что случилось и почему? Краем глаза я вижу большой экран, на котором мерцает образ, до боли знакомый. Это пещера, та самая пещера, ставшая нашим укрытием. Я вижу наши силуэты — тени на стене: она склоняется над моим телом, косичка свисает с её плеча. Китнисс. “Так сложно заполучить его внимание, — говорит она мне. — Он ведь так популярен среди девушек”. Со звуком что-то не так, а в её голосе лёгкое, неестественное эхо. И что-то не так с её словами. “Я знаю, — выдавливаю я из себя. — Я вкурсе, что он популярен”. “Но ему нравится моя добыча. О да, ещё как нравится. Прямо как тебе, правда, Пит? Что бы ты хотел за поцелуй? Пришлось бы мне отдать целую козу за него? Или ты сговорчивее Гейла?” Что? Что происходит? Такого не было. Даже в самых странных размышлениях о чём же она думала на арене, полных самоуничижения, такого не было. “Какого хрена?” — говорю я, и вспышка — маленькая вспышка боли — и разряд пронзает моё тело… — Пит? Пит? Эй, он очнулся! Очнулся! — Настойчивый голос Прим прорывается сквозь моё беспамятство, и я моргаю, глядя в яркий серебристый свет, заливающий потолок. Я беспомощно поворачиваю голову и вижу Хеймитча, зевающего в кресле рядом. — Ч-ш… — мычу я заспанно. — Да чтоб тебя, прекращай нас так пугать. Я вытираю слюну с губ и щеки. — Где я? — Там же где и был, — хмыкает Хеймитч, пока медики вбегают в комнату, проверяя мониторы и уровень жидкости. Поддерживая машину моего тела в рабочем состоянии, пока мой сломанный мозг то выныривает, то проваливается. — В солнечном, прекрасном, Тринадцатом дистрикте. Я вздыхаю. Доза морфлинга всё ещё мягкой подушечкой удушает мою тревогу. — Я бы хотел увидеть солнце, — говорю я. — Когда уже кончится дождь? — Что ты помнишь? — спрашивает Прим, отстраняя доктора Молину, который как раз собирается занять место у моей койки. Я моргаю, когда на меня нахлынывают противоречивые воспоминания. Я слышу её голос, произносящий две разные вещи одновременно, и я не могу, у меня не получается понять, которая из них настоящая. Возможно, только одна вещь докажет, какая история правдива. Я хватаю Прим за руку. — Она выжила? Леди — коза. Она выжила? Прим смотрит на меня растерянно, чуть грустно. — Нет, Пит, — говорит она. — Когда… Но я уже падаю на подушку, крепко зажмурившись. — Хорошо, — говорит доктор Молина. — Давайте дадим ему немного пространства. Принесите ужин. Похоже, это сработало не совсем так, как мы надеялись, но, может быть, со временем, когда он это переварит, мы увидим изменения. Кто-то кричит на заднем плане, вопит. Но я не обращаю внимания. Этот звук просачивается откуда-то ещё, где-то ещё, когда-то ещё. Я один посреди открытого пространства, где когда-то была тюрьма, но всё взорвано к чертям. Ограждения сровнены с землёй. Охранников нет. Всё разрушено и смешано — здания, тела. Останки одинокого дерева — мёртвого, но всё ещё стоящего. Слой пепла, покрывающий бугры земли, словно прикрывая эти трупы. Я бы мог этого не видеть. Если бы из пушка когда-нибудь выстрелила ради меня — как должна были, я бы был свободен от этого. Небо серое, почти бесцветное, только в щели между двумя тёмными тучами яркая серебристая полоса: солнце, прячущееся за надвигающейся бурей. Секунду я смотрю на этот свет, гадая, не уплываю ли я в новые уровни нереальности. Уровень яда в тебе минимален. Просто прекрасно. В тринадцатом дистрикте тяжело отличить человеческую тупость от лжи. Есть грань где химическая структура твоего мозга изменяется безвозвратно. Некоторые вещи нельзя разучить. Некоторые вещи нельзя выучить заново. Я опускаюсь на одно колено и беру в руку пыль. Я переживал этот сон так часто, что теперь это словно риутал. Когда я подношу кулак к губам, приходят вспышки — быстрые удары молнии, за ними сразу же — раскаты грома. Буря прямо надо мной. Но моё лицо уже мокрое. Капли падают вокруг меня. Я целую пальцы — один, два, три, четыре. Где-то под ивой, прямо в лугах Постелька есть из ласковых трав. Головку склони и глазки закрой, А когда их откроешь, солнце будет с тобой. Крики Энни вырывают меня из сна, и я тру глаза. Это утренний ритуал. Я смотрю, сквозь сон, как её уводят из комнаты двое миротворцев, которые намного больше её. Ужас в её криках зажигает ответный ужас во мне, но я уже научился беречь силы. Тревога за неё только оставляет меня ещё более истощённым и уязвимым. В любом случае, она вернётся через сорок пять минут. Более тихая. Возможно с новыми травмами, или они просто запишут сообщение для Финника Одэйра, где бы он ни был. Но всё ещё живая. Это единственная победа сейчас — остаться в живых к концу дня. После того как она возвращается — а потом Джоанна встаёт, беспокойная и уставшая, и бормочет себе под нос, расхаживая по камере — у нас есть пара часов спокойного размышления до обеда. Это одно из главных событий дня, и не только потому, что теперь это наша единственная еда. Это небольшое приключение. Теперь нам достаются остатки откуда-то. Может, даже из особняка президента, кто знает? Еда хорошая — сладкое куриное карри с рисом, баранина в меду с крошечной картошечкой, говяжья вырезка. Проблема в том, что иногда еда довольно старая. И иногда это заметно, но всё равно приходится рисковать. Пару дней назад меня вырубило с какого-то сливочного супа, и я не единожды счищал плесень с хлеба. Но опять же, мне нужна энергия. Каждый грамм. Откуда бы она ни взялась. — Пит! — внезапно говорит Джоанна с усталой настойчивостью, к которой я уже привык. Она слишком переживает за то, что я наговорю нашим тюремщикам. Я пытался объяснить, что они меня особо и не спрашивают. Они мне рассказывают. Что Китнисс предала меня. Что она предала восстание. Что она пыталась меня убить. Странный способ убедить меня сотрудничать. — А? — Не слышала многого от тебя после того, как тебя привели прошлой ночью, — говорит она. — Кажется, я уснул. — Что они делали? О чём спрашивали? Я хмурюсь, рассматривая выкрашенную белой краской кирпичную стену между мной и Джоанной и стараюсь не раздражаться на неё. — Они меня ни о чём особенно не спрашивали. Показывали видео с Игр. — Что? Я пытаюсь восстановить воспоминания и теперь я переживаю, ведь хоть прошло всего часов двадцать, я с трудом вспоминаю, что случилось. — Они вкололи мне что-то. Было… странно. Я чувствовал, как тело деревенеет. И они включили какую-то запись с моей первой арены. Но всё было неправильно. Выглядело неправильно — звучало неправильно. Слова были неправильные. Китнисс рассказывала историю, которая, я думаю, я почти уверен, была совсем другой. Хотя, не знаю, — добавляю я, и сомнение дрожит передо мной, серебристо-туманное — я буквально вижу его, — У меня тогда, наверное, был сильный жар. Я качаю головой, пытаясь вспомнить, была ли у Прим коза, но почему-то не могу. — Пит, — тихо говорит Джоанна. — Что? — Похоже, что… они пытаются промыть тебе мозги. — Правда? — Я резко сажусь, но от этого кружится голова, и я хватаюсь за голову. — Но… зачем? — Это… одна из его любимых стратегий. Использовать тех, кого мы любим, против нас. Может, это просто для его собственного развлечения, но если он пытается заставить тебя забыть её — или вложить ложные воспоминания о ней… ничего хорошего из этого не выйдет. Стараясь не задохнуться от паники, я тянусь и вжимаюсь в стену рядом с койкой. Забыть Китнисс? Это означало бы забыть всё важное в моей жизни. — Что… мне… делать? — Хрен знает, — коротко отвечает она. Потом, помолчав: — Попробуй думать о тех воспоминаниях о ней, которых у них нет на плёнке. Честно говоря, таких мало, очень мало. Минимум треть наших взаимодействий с Китнисс записаны для потомков, и это не считая возможности, что наши дома в Девеннадатом были напичканы жучками, как нам казалось. В панике мне трудно сосредоточиться, но, даже если Джоанна не права, я чувствую острую потребность противопоставить этому неприятному вчерашнему сеансу воспоминания о ней. Её пение на занятии в первый школы… нет, я рассказывал эту историю на арене; она скомпрометирована. Хлеб стал бы следующим. Не считая годы наблюдений за ней в школе, но это обрывки без настоящего эмоционального контекста. Мы упоминали хлеб на арене, но без подробностей. Но когда я вызываю это воспоминание, даже оно причиняет боль. Дождь, жар хлеба, прижатого к рукам. Измождённое лицо девочки. И пощёчина матери приносящая боль, злость потом, наказание. Оно того стоило, да, абсолютно. Но связано с плохими воспоминаниями. И всё же, в значительной степени вне досягаемости Капитолия, правильно? Меня избили за то, что я дал ей хлеб, который спас ей жизнь. Да, хорошо. Все следующие воспоминания о ней, кажется, связаны с Гейлом. Мельком увидеть их, идущих к забору. Наблюдать, как они торгуются с моим отцом за хлеб. Судя по тому, на какой курс они вчера переключились, с нелепыми намёками, что Китнисс пытается выманить поцелуи у неохотного Гейла, лучше держаться подальше от этих воспоминаний. К тому же, я и сам не хочу на них зацикливаться. Крыша тренировочного центра. Та последняя ночь перед Играми, когда я пытался сказать ей, что чувствую, когда речь зашла о том, чтобы оставаться самим собой на арене. Но мы поссорились, и, кроме того, Капитолий, скорее всего, тоже видел или слышал тот разговор. Я зарываюсь в волосы. Это невозможно. — Зелёный, — говорит она. — А твой? Я почти вскрикиваю вслух — её голос, её настоящий голос, кажется, шепчет мне на ухо. — Оранжевый. — Как парик у Эффи? Зелёный, думаю я. Оранжевый. Зелёный. Оранжевый. Так просто и так легко. Зелёный и я вижу её, сидящую в траве у железнодорожных путей, одну, без камер и свидетелей. И я сажусь рядом. Зелёный. Оранжевый. Чуть приглушённее. Больше похоже на… закат. Мантра, которую я могу повторять снова и снова, когда они снова до меня дотронутся. Зелёный. Оранжевый. Зелёный. Её любимый цвет — зелёный. Оранжевый. Оранжевое платье в Одиннадцатом дистрикте. Приносят обед. Сегодня скудно. Куриные крылышки и размазня из картофельного пюре. Я обгладываю мясо с тонких косточек и пытаюсь вспомнить остывшее мясо грусленка в пещере. Кончики пальцев становятся оранжевыми, и я напоминаю себе. Оранжевый. Зелёный. Потом, через несколько часов, приходят за Джоанной. Джоанну укладывают на металлические столы у дальней стены комнаты, и обычно её кладут так, чтобы мне было видно. Её сопротивление — её язвительный язык — подавляют наркотиками, и её фиксируют на столе какими-то магнитными наручниками. Её спрашивают снова, где находится штаб восстания. Кто из участников Квартальной Бойни был вовлечён. Куда увезли Пересмешницу. Потом провод. Металлические зажимы. Разряд электричества, от которого она вскрикивает. Теперь она бесполезна для ответов, она просто кричит и кричит, пока её не возвращают в камеру. Потом она кричит ещё. В этом крике всё — ярость и вызов, боль и огромный страх. Я собираю все дни, которые могу вспомнить, и выстраиваю их в ряд, чтобы сосчитать. Кажется, прошло около двух недель с окончания Квартальной Бойни. — Гейл такой красивый, тебе не кажется? — спрашивает она странно хрупким голосом. Я резко сажусь и обнаруживаю, что запутался в простынях, полураздетый. Комната тусклая, без окон. На стенах деревянные панели. Лёгкое покачивание. Похоже… немного на поезд? — Что? Она сидит на краю кровати, спиной ко мне, расчёсывает свои длинные каштановые волосы. На ней халат, свободно накинутый на голые плечи, и меня поражает чувство вины, которое накатывает на меня. Что случилось? Что я наделал? Где мы? Я пил вчера на пиру? В Шестом дистрикте у них было… но я всегда старался держаться подальше от алкоголя… после того раза. [Пальцы стучат по моему бедру, и кровь моя была легка, как белый ликёр, такая тёплая и хмельная. Не почудилось ли мне, всего на секунду, что её пальцы поднимаются всё выше и выше? Не почудилось ли мне, всего на секунду, что я ловлю её шёпот губами и говорю да, да, пожалуйста, заставь меня забыть?] — Китнисс? Она вполоборота ко мне, но волосы падают на лицо, так что я не вижу его. — Тебе не кажется? О, я знаю, ты не виноват что ты калека. Но в его силе и цельности есть что-то притягательное. Ты хотя бы это можешь оценить. Её голос тонок, как длинная дрожащая нить. В нём нет тембра, нет глубины, ничто в её голосе не отзывается у меня в голове. Но он не умолкает, и мне не остаётся ничего, кроме как отвечать на него. — Зато меня тебе легче сломать, — говорю я. Она пожимает плечами и начинает заплетать волосы в длинную косу. — В твоей слабости тоже есть что-то притягательное, должна признать. Меня охватывают два сильных но противоположных чувства. Мне хочется встать и помочь ей уложить волосы. (Я тренируюсь вязать узлы, скажу я вместо извинений, которые должен. Китнисс поймёт.) Мне также хочется встать и остановить её, расплести и распустить её волосы. Не нежно. Жестоко. Жестоко. Когда я двигаюсь, я не уверен, какой порыв победил. Но меня останавливает отсутствие протеза. Я могу не понимать, что здесь реально — что сон — что наркотический обман, — но это пустое, беспомощное чувство я знаю. — Где моя нога? — требую я. — Где? Что вы сделали? Она смеётся. — Не глупи. Ты же знаешь условия сделки. Ты получаешь меня, когда отдаёшь ногу. Ты получишь её обратно, но позже. Позже. Дыхание начинает причинять боль. Оно учащается, грудь бесконтрольно вздымается. Нужно взять себя в руки — не показывать им — ей — кому бы то ни было, что они до меня добираются. — ХВАТИТ!