Глава 7

Одним днем я просыпаюсь от электрического жужжания и вяло оглядываюсь в поисках источника. Я щурюсь сквозь пятнадцать прутьев двери моей камеры и вижу, что они снова уложили Джоанну на стол. Но на этот раз что-то до ужаса необычно. Она полностью обнажена. Я хватаюсь за живот; сегодняшняя еда, наверное, была плохой — курица выглядела немного серой по краям, и, похоже, скоро меня стошнит. Но я пытаюсь сосредоточиться на девушке, которая смотрит в потолок. Её привычные вызывающие крики умолкли. Глаза потемнели от слёз, пока ей сбривают волосы. Меня пронзает ужас. — Эй, — зову я как можно непринуждённее. Я уже пытался сделать это раньше — втянуть миротворцев в какой-нибудь разговор, заставить их говорить со мной как с человеком. Обычно это вызывает у Джоанны смех, хоть горький, но всё же. — Хороший сегодня день, — продолжаю я болтливым тоном. — Какое сегодня число? Джоанна поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня. Это всего на мгновение — её голову грубо возвращают на место. Но этого достаточно, чтобы понять: она, наконец, сломлена. Я смотрю, как они прикрепляют к её голове какие-то провода. Затем к различным точкам на её истощённом теле, включая унизительно интимные места. — Пора поговорить, Щепка. Честно говоря, ничего лучше этого унизительного прозвища они бы и не смогли придумать. Так назвать девушку, которая в Играх беспощадно перебила своих противников, пока её топор не стал красным от крови. — Ты же не хочешь умереть вот так — голой и доступной. Ещё и перед толпой парней, обречённых на годы службы без женщин. — Пожалуйста, нет, пожалуйста! — кричу я. Джоанна начинает тихо всхлипывать и извиваться, но она в ловушке. Кто-то приносит шланг и, как всегда перед тем, как ударить током, обливает её водой, чтобы боль была ещё сильнее. — Джоанна — пожалуйста! — умоляю я. Я не могу на это смотреть. Не могу. Я и так уже на пределе: недели почти без еды. Побои через день. Крики девушек. То, что они делают с Энни, хрупкой, беззащитной Энни, когда каждое утро уводят её. И НИ МАЛЕЙШЕГО понимания, что происходит за этими стенами — горит ли Панем в войне, подавлено ли восстание и все ли погибли. Есть ли где-нибудь кто-то, кто обращается с Китнисс так же, как с нами. Раздаётся разряд и нечеловеческий крик со стола. — Джоанна! — Заткнись! Прежде чем я успеваю понять, что сейчас будет, кто-то направляет шланг на меня, и мощная струя воды сбивает меня назад. Моя голова ударяется о пол, это не самый сильный удар, который мне доводилось получать, но у меня уже почти постоянное сотрясение, и мозг будто плывёт, пока я пытаюсь отползти от воды. Ещё один крик. Потом: — Тринадцатый! Они все в Тринадцатом! Восстание базируется в Тринадцатом! Вода прекращается. — Вот видишь, — говорит Тред в наступившей тишине. Значит, он всё ещё здесь,а не в Двенадцатом. — Быть честной выгодно, не так ли? — Ты знал, — шипит она, и часть её прежнего упрямства возвращается. Я с трудом поднимаюсь на ноги и, скользя по мокрому бетону, хватаюсь за двери камеры. — Не трогай меня! — кричит она, когда кто-то, (не Тред), кладёт палец ей на живот. Тред отшвыривает эту руку, и мои костяшки белеют, пока я напряжённо наблюдаю, как он и четверо миротворцев стоят неподвижно, их глаза и выражения скрыты масками. Грудь Джоанны тяжело вздымается от паники, страха и ярости. — Верните её в клетку, — наконец говорит Тред. — Не знаю, какие у Президента теперь будут планы на неё, раз она проговорилась. Он поднимает взгляд от стола и, кажется, смотрит прямо на меня. И только когда все уходят, Джоанна срывается в дикие, пронзительные рыдания. Я подавляю желание расспросить её и вместо этого снимаю мокрую одежду, выжимаю её и раскладываю на самой сухой части своей койки. Я бросаю взгляд на камеру под потолком и показываю в неё средний палец. Затем меня рвёт, и я, шатаясь, подхожу к зловонному ночному горшку, чтобы опорожнить желудок. Потом начинает кричать Энни. Я забираюсь на кровать, утыкаюсь лицом в мокрый матрас и сжимаю виски, пытаясь остановить вращение. . . . — Что? — спрашивает Хеймитч, замечая, как я на него уставился. — Что с тобой не так? — спрашиваю я. После утреннего душа меня привели обратно в комнату и я обнаружил, что он уже ждёт меня. Сегодня мне впервые разрешили принять душ без наручников, прикованных к стене. С тех пор как Прим сняла с меня кандалы с рук, меня больше не приковывают к кровати, хотя дверь по-прежнему заперта, а когда ко мне приходят посетители, меня подключают к системам с усыпляющими препаратами, так, на всякий случай. Всё равно это лучше, чем ничего. Даже просто возможность ходить кругами по комнате с белыми стенами — уже что-то. — Что со мной не так? — фыркает он. — Ты… плохо выглядишь, — мямлю я, стараясь не сказать “желтовато-зелёный”, потому что именно таким он и выглядит. Сейчас он выглядит таким же болезненным, как в тот день, когда впервые пришёл ко мне, и теперь, когда я хотя бы терплю его мне страшно, что он действительно болен. — И… у тебя лицо расцарапано. Он поднимает руку и проводит по засохшим царапинам на лице. — Это Кит… — он резко обрывает её имя. — Когда она узнала, что мы оставили тебя на арене, она… восприняла это не очень хорошо. Я прищуриваюсь, пытаясь понять, врёт он или нет. И тут мой разум захлёстывает образ — тот самый, который обвиняет меня во лжи. Переродок с тёмной шерстью и серебряными глазами, с острыми, смертоносными когтями. Он мягко спрыгивает с деревьев и полосует мне ногу. — Пит? Это голос Прим. Она входит с Делли. И всё же присутствие этих троих людей, которым я сейчас, пожалуй, единственным и доверяю в мире, почему-то заставляет меня напрячься. — Что происходит? — нервно спрашиваю я. В комнату снова вкатывают телевизор на тележке, и я тяжело вздыхаю, увидев, что за ним идёт доктор Молина. — Вы ведь не отстанете, да? — говорю я, покорно протягивая руку. Доктор Молина Подключает трубки к катетерам, которые, кажется, уже навсегда поселились в венах моей руки. — Это не сработает. Но они не включают записи арены. Вместо этого чёрный экран красиво озаряется искрой, которая разгорается в пламя, сжигающее темноту, пока она не превращается в изображение значка с пересмешницей Китнисс. Я закатываю глаза — пропаганда. Даже музыка, нарастающая за кадром, звучит точно как реклама, которую Капитолий крутил бы по телевизору перед новыми Голодными играми. Даже голос Клавдия Темплсмита, типичный голос Капитолия. — Огненная Китнисс Эвердин. Она всё ещё пылает. Они ведь сами верят во в свою же чушь, да? Внезапно Китнисс появляется на экране. На ней какая-то искусно сделанная чёрная броня, но в остальном она выглядит измождённой и настоящей: лицо испачкано, волосы выбились из косы. Она стоит среди руин, и за её спиной пылает огонь. — Я хочу сказать восставшим, что я жива. Я здесь, в Восьмом дистрикте… . . . — …где Капитолий только что разбомбил госпиталь, полный безоружных мужчин, женщин и детей. Все они погибли. Сначала я даже не разибраю слов, которые она говорит. Я просто ковыляю к большому экрану в комнате, протягивая руку, словно могу её коснуться. Она жива. Жива. Затем она исчезает с экрана — её сменяют сцены разрушений. Здание рушится, и её голос звучит поверх кадров, где люди в ужасе реагируют на происходящее: — Люди! Если вы хотя бы на мгновение поверили, что Капитолий будет относиться к нам по-человечески, если вы надеетесь на прекращение войны, вы обманываете самих себя. Потому что вы знаете, кто они, вы видите их дела. Она появляется снова, и мои руки дрожат, пока она указывает вокруг — на разрушенный дистрикт. Не наш, он совсем не похож на Двенадцатый, но такой же беззащитный: бетонные обломки, искорёженная сталь, разбитое стекло, освещённые оранжевым светом. —Вот как они поступают! — кричит она в камеру, поднимая руки, словно у неё есть крылья. — Они должны за это заплатить! Дальше в видео идёт монтаж похожий на настоящие кадры боя. Бомбы падают с панолетов. Китнисс и группа солдат бегут по улицам, заваленным обломками, их сбивает взрывами. Камера показывает рану на её ноге. Затем она взбирается по лестнице на крышу и выпускает стрелы в небо, сбивая настоящие бомбардировщики. На мгновение появляется Гейл, тоже стреляет, и это заставляет меня замереть. Как он оказался среди повстанцев? Я представляю, как его подбирает тот самый планолет, у которого было свободное место, может, изначально предполагавшееся для меня. — Президент Сноу предупреждает нас? Я тоже хочу его предупредить. Вы можете убивать нас, бомбить, сжигать наши дистрикты, но посмотрите на это! Огонь разгорается! Сгорим мы — вы сгорите вместе с нами! Видео заканчивается, но я почти перестал обращать внимание ещё на слове “пытать”. Это слово гремит у меня в голове. Когда я наконец начинаю осознавать происходящее вокруг, её уже нет, а экран пуст. — Что ж, — говорит Сноу со своего места в задней части комнаты. — Не хотите ли пересмотреть свои показания относительно Китнисс Эвердин и восстания? Я прижимаю руку к виску. У меня кружится голова. Я не знаю, что сказать, даже не понимаю, что чувствую. Растерянность. Отчуждение. Предательство? И в то же время облегчение от того, что я увидел её своими глазами несмотря ни на что. Прошло так много времени, больше, чем когда-либо, с тех пор, как я видел её в последний раз. Я трясу головой, пытаясь прояснить мысли. Это всё ещё моя главная задача — защищать её, или хотя бы её репутацию. — На арене она ничего не знала. Я не знаю, что произошло после. — Возможно, влияние её… кузена. Если не ошибаюсь, наша разведка считала его заинтересованным в восстании. Я знаю, что Сноу знает: Гейл ей не кузен. Это насмешка над мной, и она бьёт куда нужно. Несмотря на то, что я сам это планировал — умереть на арене и оставить её свободной, чтобы она могла быть с Гейлом , всё равно больно снова это видеть. Может, она думает, что я мёртв? Вполне возможно. И всё же для девушки, которая так стремилась пожертвовать собой ради меня, которая так целовала меня на арене… Кажется будто она слишком быстро решила двигаться дальше, и ещё как. Контекст, говорю я себе отчаянно. Это всего лишь подготовленный ролик, запечатливший короткий момент. На самом деле — это то, чего она хотела: восстание. И то, чего хотел для неё я — чтобы кто-то вырвал её из лап Капитолия. Так в чём тогда моя проблема? . . . Когда я моргаю, я снова в Тринадцатом. Все смотрят на меня, ожидая ответа, а я просто пытаюсь прийти в себя. Они это делают намеренно или случайно, заставляя чувствовать себя хуже? Я не хочу возвращаться мыслями в Капитолий. То, что я забыл не нужно вспоминать. Но морфлинг, которым меня накачивают каждый раз, когда показывают записи, словно разрушает границы между прошлым и настоящим, и я плыву в растерянности среди обломков собственных воспоминаний. Из этого не может выйти ничего, кроме путаницы. — Я это уже видел, — наконец говорю я. — Ты помнишь? — спрашивает доктор Молина. Я облизываю губы. — Частично. — Это отличается от того, как ты это помнишь? — Не особо. Нет. Молина начинает что-то быстро записывать в свой планшет. И вдруг меня накрывает внезапное, ничем не объяснимое воспоминание об Эффи, как она яростно пишет и зачеркивает что-то в блокноте. И злость Китнисс. “Эффи, да всем наплевать!” Зелёный. Оранжевый. Зелёный. Оранжевый. Внезапно мой разум ускользает сам по себе, и слова складываются — я вижу их, словно бусины разных цветов, которые щёлкают друг о друга, когда я нанизываю их. Зелёный. Оранжевый. Зелёный. Оранжевый. Я ёрзаю, пытаясь вспомнить. — Пит? — спрашивает кто-то — чей бы это ни был голос, он будто лишён пола и цвета. Я качаю головой. — Подожди. Подожди. Что-то… Нет, ускользает. Я не могу… — я крепко зажмуриваюсь, пытаясь удержать образ, но цвета расплываются, и момент исчезает. Меня слегка мутит, пока вокруг снова проступает Тринадцатый. Я смотрю на четыре лица, окружившие мою кровать, жду, пока их черты прояснятся и снова станут знакомыми. — Что ты вспомнил, Пит? — с выдохом спрашивает Делли. Я сглатываю. — Ничего особого… на самом деле. Цвета… Я… казалось, это может быть важно, но я не знаю почему. — Я смотрю на свои руки — худые, слабые и изуродованные уколами и шрамами, особенно выделяется длинный, жуткий шрам там, где мне удалили датчик слежения. Мне надоело не чувствовать себя собой, кем бы я ни был. И меня тошнит от того, что они всё время зациклены на Китнисс, будто вернуть мои прежние чувства к ней, те самые, что и привели меня ко всем бедам, это единственное, что нужно исправить. Хотелось бы, чтобы они хотя бы честно признались: всё это делается не ради меня. Это нужно, чтобы убедиться, что я снова не попытаюсь её убить. И не только это. Если я правильно понимаю, как действуют эти люди, а мне кажется я понимаю, разница между ними и моими прежними мучителями не так уж велика. Они тоже хотят снова использовать это: ту больную, извращённую связь, которая изначально всех так сильно заворожила. Заставить меня снова признаться на камеру в своих чувствах к ней — бесконечных, безграничных, таких же бесплодных и пустых. Этого больше никогда, ни за что не случится. — Хорошо, это уже неплохо, — говорит доктор Молина. — Мы поговорим об этом позже, попробуем простимулировать воспоминания. А сейчас… можно двигаться дальше по времени, думаю, это было снято почти сразу после пропагандистского ролика мисс Эвердин. Я громко вздыхаю, и краем глаза замечаю, как Хеймитч усмехается про себя. Делли выглядит обеспокоенной. Прим спокойной и невозмутимой. — Подождите, — говорю я. — Секунду. Где Эффи? С ней всё в порядке? Все взгляды обращаются к Хеймитчу, и я тоже смотрю на него, его лицо мрачнеет. — Ты видел её там? Насколько помнишь? Я качаю головой. — Нет. — Мы не уверены. Говорят, её посадили, но точно не знаем. Ужасно сожалея, что я это спросил, я продолжаю: — А как Джоанна? Энни? С ними всё хорошо? — Не так уж плохо. Финник привык справляться с… состояниями Энни. Джоанна тоже проходит лечение. — Она помнит, что с ней сделали? Молина кивает. — Похоже, да. Я жду, что он скажет что-то ещё, но он молчит; наверное, это не моё дело. Но пытки Джоанны врезались в мою память сильнее почти всего остального, даже сильнее моих собственных. Мне бы хотелось получить новые воспоминания о ней, чтобы вытеснить те. — А… Гейл тоже во Втором? Это вызывает удивлённые взгляды. — Нет, он здесь. Всё что касается Гейла для меня загадка. Сам звук его имени, даже когда я произношу его сам, вызывает короткую вспышку раздражения, но она быстро гаснет. Кажется, мне даже немного жаль его, хотя я не уверен, почему. Похоже, он сам, с открытыми глазами, шагнул в сети Китнисс, но никогда не был для неё достаточно ценной добычей, чтобы отвлечь её внимание от меня. — Ещё вопросы есть? — Думаю нет. И телевизор снова включается. Снова я вижу себя, сидящего напротив Цезаря Фликермана. Мы находимся в большом, богато украшенном зале — роскошные кресла, повсюду фонтаны и деревья. Это что-то напоминает. Моё воображение наполняется нарядными жителями Капитолия, столами, ломящимися от еды. Но сейчас здесь только я и Цезарь, сидящие друг напротив друга через кофейный столик. В отличие от предыдущего интервью, я выгляжу измождённым и тревожным. На мне снова дорогой костюм. Более тёмного белого оттенка, скорее светло-бежевый. Мои кудри обрамляют лицо, почти закрывая глаза. Я вижу их только когда поднимаю голову, и они кажутся тревожными и каким-то образом бледнее, чем должны быть. В какой-то гротескной пародии на реальность Цезарь задаёт мне несколько лёгких вопросов — как мне нравится моё продлённое пребывание в Капитолии, нашёл ли я новые любимые блюда. Он уверяет зрителей, что скоро, совсем скоро, как только разберутся с недоразумениями и оформят бумаги — я смогу вернуться в Дистрикт 12. Бюрократия, понимаете? — А теперь перейдём к более деликатному вопросу, — говорит Цезарь, и я улавливаю напряжение в его голосе. И, как ни странно, мне его искренне жаль. Годами, и я имею в виду, буквально годами, у него была лучшая работа в Капитолии: улыбчивое, дружелюбное лицо рейтингового феномена под названием Голодные игры. И теперь всё рухнуло. — Ходят слухи, что Китнисс Эвердин записывает пропагандистские ролики для повстанцев в дистриктах. Что вы об этом думаете? Вы ведь знаете её лучше всех. Это похоже на правду? Я проверяю свои воспоминания, но нахожу лишь пустоту. Слова Цезаря ничего во мне не отзываются, мой ответ не предсказуем. — Они ее используют. Чтобы подстегнуть повстанцев. Скорее всего, она не понимает, что происходит на самом деле. Что поставлено на карту. — Может быть, ты хочешь ей что-нибудь сказать? — Да, хочу. Парень на экране чуть дёргается, затем смотрит прямо в камеру, нервно убирая волосы с лица. Когда лицо открыто, глаза ничего не скрывают и я вижу в них всё: побои, разряды тока, все унижения. —Не будь дурой, Китнисс. Думай своей головой. Тебя хотят превратить в оружие, которое уничтожит человечество. Используй свое влияние, чтобы остановить войну. Пока все не зашло слишком далеко. Спроси себя, доверяешь ли ты людям, которые рядом с тобой? Знаешь ли ты, что происходит на самом деле? И если нет, — узнай. И на этом всё. Это приносит мне изощренное удовлетворение. Я посеял сомнения в отношении Дистрикта Тринадцать, даже не видя его, потому что на самом деле ненавижу это место — и не доверяю никому здесь, кроме тех, кто пришёл из Двенадцатого Дистрикта. В остальном у меня нет никаких воспоминаний, связанных с этим интервью. Единственная деталь, зацепившая моё внимание — это мои волосы. Они уложены не так, как обычно делала Калла. Она всегда фиксировала их, чтобы они не падали на лицо во время выступления. Я пытаюсь вспомнить Порцию и свою команду стилистов в связи с этим интервью, но ничего не приходит. Прощание с Порцией перед предыдущим интервью — последнее, что я о ней помню. — Ничего? — спрашивает Прим, глядя на меня так, будто видит мою внутреннюю борьбу. — Нет, совсем ничего, — отвечаю я. — Возможно, его накачали перед интервью? — спрашивает Делли. — Он был не похож на себя. Я встречаю взгляд доктора Молины. Его глаза бледно-серые, немного уставшие. — Возможно, — говорит он. — Спасибо, мистер Мелларк. У нас появились направления, с которых можно начать. Вам стоит сегодня отдохнуть. Думаю, завтра мы попробуем снова, мисс Эвердин, — добавляет он, глядя на Прим. — Прежде чем возвращаться к записям с арены. Последние два ролика, посмотрим, будет ли похожая реакция. — Жду не дождусь, — говорю я саркастически ему вслед. Хеймитч усмехается, и я начинаю думать, что, возможно, он мне даже нравится. Но это опасная дорожка, учитывая его союз с Китнисс. …Китнисс, чьи мотивы я до конца не понимаю. Всё, что я видел, всё, что могу вспомнить, противоречит одной-единственной мысли в моей голове — той, что утверждает: она Капитолийский переродок. Тогда почему она причинила мне столько боли? Что-то не сходится. — Ты её любил. В глазах вспыхивают вспышки. Я моргаю, глядя на ряды камер. Кажется, проходит вечность, пока я стою у микрофона, пытаясь вспомнить, где я и что должен сказать. — Не всё было правдой, — признаюсь я толпе. — Но… — Ты её любил. Я закрываю глаза, глядя на мигающую лампочку. В чём смысл этого? В чём смысл? Все и так знают. Я вывернул наружу всё, что во мне было, и даже больше — на потеху публике. И они жадно это поглощали… — Мистер Мелларк. Холодная жидкость подаётся по венам. Поток — серебристо-яркий за закрытыми веками. Я вижу его — как ядовитый туман, опускающийся на меня. Меня начинает трясти. Я пытаюсь удержать тело неподвижным, но дрожь становится судорожной, конечности дёргаются. Острый, сильный страх и медленно нарастающая паранойя — всё это рождается внутри меня, но одного понимания недостаточно. — Я её любил. — Переродок. — Да… да, переродок, — отвечаю я. Зелёный. Зелёный. Зелёный. — Она не любила тебя в ответ. Я открываю глаза. И теперь, как и раньше, наступает откат. Страх отступает. Но оставляет после себя след. — Я… не… я… — Она не способна. Её вырастили для предательства. Она не создана для любви. Здесь есть два варианта: согласиться или принять препараты. Всё предельно просто. Чтобы выжить на арене, нужно причинять боль другим. И в малом, и в большом. И в малом, и в… нужно убить часть себя, чтобы это сделать. (Чтобы, в конце концов, отдать себя смерти.) — Но… она любила. Любила.