Часть 8

— Значит, ты отказываешься делать заявление о войне, — говорит Тред. Я опускаю голову и съёживаюсь на кровати, сворачиваясь в клубок. Мне уже всё равно, что будет дальше, лишь бы больше не “сотрудничать”. Не после того что случилось в прошлый раз — не после… того, что было… Я не могу вспомнить. Что-то случилось. Свет мигнул, раздался громкий электрический хлопок. Что-то пошло не по плану, и каким-то образом это оказалось моей виной. Хватит! Не стоит оплакивать умерших, сказал мне кто-то. Ты знаешь, сколько она убила? Та девушка, которую ты пытаешься защитить? Переродок? Ты знаешь, что она уничтожила Дистрикт 12? Ты это понимаешь? Дверь камеры открывается, и я напрягаюсь, обхватывая колени. В соседней камере тоже слышен шум, и Джоанна начинает кричать: — Ему плевать на меня, уроды, так что даже не пытайтесь! Я мог бы пошевелиться, мог бы что-то сделать, и, возможно, это бы её спасло. Но ради чего? Мы. Уже. Мертвы. Мертвы. В этот момент наша жизнь продолжается только по их прихоти и ради их больного, извращённого развлечения. — Вставай, Мелларк! — Вставай! — Просто прикончите нас, — говорю я. А ведь я мог бы уйти тихо и спокойно, как я хотел, умереть от инфекции, мирно на земле арены. Переродок — нет… Китнисс, Китнисс — спасла меня тогда, но всё это только чтобы… Тред смеётся. — Только не убейте его, ребята, — говорит он. И они начинают бить меня, сильно, по обнажённой спине. Через мгновения я уже лежу, свернувшись эмбрионом на кровати, издавая слабые, тонкие животные звуки, пока они избивают мою спину и ноги. Когда я пытаюсь отчаянно, инстинктивно отползти, они бьют меня по голове, и я теряю сознание. Я прихожу в себя, но я абсолютно истощен. Боли нет. Я могу, с усилиями, посмотреть вниз и вижу, что мои руки снова утыканные иглами. Что бы они на мне не использовали, это вызывает оцепенение и онемение. Но это лишь означает, что они будут использовать более грубые методы после, чтобы доставить мне боль. Я осматриваюсь: плитка в этой комнате покрыта странными пятнами. Палата расположенная глубоко в лабиринтах тренировочного центра, в которой я очнулся впервые чуть больше года назад, победителем. У меня ощущение, что я уже бывал здесь несколько раз: два, три, четыре, пять? Но у меня не получается сформулировать воспоминание, и я ни в чем не уверен. Я только знаю, что здесь пахнет кровью, горящими проводами, потом и криками. Чего они от меня хотят? В моей жизни должна быть какая-то ценность для Капитолия, но я не могу её понять, для меня её точно нет. Единственное, что меня тревожит в моей смерти — это то, что никто не узнает, что меня больше нет. Они будут гадать… какое-то время надеяться, может быть, потом примут худшее. Я умру безымянно, под землёй, ничего не достигнув, кроме того, что меня бросили Хеймитч и восстание. Страх смерти, который помогал держаться на арене, даже когда я был готов умереть, полностью пропал. Я чувствую, как мой разум отключается, как тогда, когда я зарывался в землю, но на этот раз нет никакого внутреннего голоса разума, который бы встряхнул меня, заставил держаться, держаться, пока не придёт помощь. Пока не придёт она. На этот раз она не придёт. В глазах двоится, и я вздрагиваю, сердце опасно подпрыгивает. Китнисс? В комнате со мной стоит девушка в тёмной куртке, её тёмная коса спадает по спине. Она повернута к стене, и я не вижу её лица. Мой рот издаёт звук, но я не могу даже произнести слово. Раздаётся гул — аппараты включаются, и сразу две трубки набухают, жидкость начинает поступать в меня. Но теперь я борюсь с затуманенным сознанием, пытаясь понять — я вижу её или это снова иллюзия. Что бы это означало, если бы она действительно была здесь? Комната темнеет, затем одна из стен освещается прожектором, и тень девушки с косой теперь на всех стенах комнаты. — Теперь мы одна команда. Слышал новости? — её голос разносится в темноте. — Слышал. Спасибо, что нашла мои останки.. Я смотрю на проекцию; может, дело в проекторе, но в изображении есть что-то странное — края размыты, цвета блеклые… или это мои затуманенные глаза. Я чувствую, как трубки снова расширяются, и теперь точно понимаю: в меня вводят что-то галлюциногенное — ощущение странное, искажающее реальность, сияющее, как яд ос-убийц. И изображения на экране начинают распадаться, превращаясь в головокружительный монтаж, который по-своему рассказывает историю. Китнисс, гневно смотрящая на меня с высоких ветвей дерева. Разлетающийся во все стороны улей. Стрела, едва не попавшая в меня и вонзившаяся в дерево, и её лицо, перекошенное злостью и недоверием. Китнисс, насвистывающая четыре ноты; ноты, которые растворяются в криках. Она стреляет. У её ног лежат два мёртвых трибута. — У нас их называют морником. Её лицо серое, почти исхудалое, будто скелет, немного искажённое, и она протягивает мне горсть ядовитых ягод. Её глаза широко раскрыты, и дико смотрят на меня, пока она зажимает мне нос и горло, и я захлёбываюсь ядом, который она мне дала. Вечернее солнце мерцает на поверхности озера, и она снова насвистывает те же четыре ноты, и на этот раз переродки бросаются на меня. Я вижу, как они клацают зубами у моих ног, пока она уверенно бежит впереди них. Я чувствую укус в ноге. Я слышу странный, насмешливый всхлип. Затем вспышка солнечного света пронзает комнату, и две фигуры подходят к изгороди Двенадцатого Дистрикта. Они стоят там — Китнисс и Гейл — разговаривают, а затем он её целует. И в этот момент, картинки из моей головы побеждают. Мутировавшая версия Китнисс, появляется во время поездки домой, и сливается с этим новым образом: Лживая. Манипулятивная. Опасная. Я чувствую руку на своей, и мягкий конец косы касается моего лица. Я пытаюсь взглянуть на неё — она дрожит, словно капля дождя, готовая сорваться с травинки и исчезнуть навсегда. Сверкающая, словно творение Цинны, игра света. Её лицо не то — слишком круглое. Глаза тоже не те. Но ничто из того, что я вижу, не является правильным. Она вводит иглу в тонкие вены моей левой руки и надавливает на неё. — Что ты… — И вдруг огонь разливается по моей крови, поднимается по рукам и пронзает всё тело, зажигая нервы изнутри. Боль настолько сильная, что тело выгибается от внезапного напряжения всех мышц. Я кричу, но от крика становится ещё больнее. Она хватает меня за голову и заставляет смотреть на проекции на стене. Мои веки насильно открыты и мерцающие изображения врезаются прямо в сетчатку. Это быстрый пересказ второй арены, но теперь картинки плавятся в ужасающей форме. Луна стекает в озеро и зажигает его, и мои глаза горят. Она всё пытается приблизиться ко мне, та девушка с арены, а я чувствую только страх. Она хватает меня за руку, прижимается ко мне, целует меня. Потом она распадается на две формы — волк поднимается и разрывает девушку с косой, нависшую надо мной с иглой. Её кровь разбрызгивается по стенам вокруг — сверкающие серебряные брызги. И я кричу, кричу и кричу. Два тонких пальца на моём лице осторожно направляют меня на свет, и горячие капли – одна, вторая, падают на мои щеки. Пальцы тут же смахивают слёзы, и до меня доносится сладкий запах вечерних цветов. Тихий голос шепчет: — Прости. Я остаюсь неподвижен, это настолько привычная рутина, что мне не нужны никакие указания. Я просто следую мягким движениям её рук. Сначала я ощущаю легкое покалывание от влажного ватного диска, которым мне протирают кожу. Затем прохладный крем, мягко распределяемый по лицу. Потом ароматная пудра, и её невесомые частицы кружатся в воздухе вокруг меня. Мягкие, чуть влажные пальцы расчесывают мои волосы. Я чувствую, как она разглаживает мои кудри, а затем снова укладывает их. Я открываю глаза в перерыве, и её лицо плывёт передо мной, оно кажется знакомым и в то же время чужим. В её больших карих глазах блестят слёзы. Она наклоняется ко мне с маленькой кисточкой и аккуратно подкрашивает мои губы. Я моргаю, глядя в зеркало за её спиной, и только по отражённым движениям — вздрагиванию век, едва заметному движению губ — понимаю, что тот человек это я. Моё бледное лицо, мертвенно-белое с синеватым оттенком под слоем пудры, кажется призрачным над чёрным костюмом. — Последний штрих. Она поднимает моё левое запястье и надевает тонкий золотой браслет. В центре сверкает камень — ярко-оранжевый. Слово глухо перекатывается в пустоте моего сознания. Оранжевый. Оранжевый. Оранжевый. — Ещё раз, что мне делать? Её губы склоняются к моему уху. — Просто читай слова на экране. И… Пит… — дальше следует поток слов, едва различимых, просто обрывки слов. Мне помогают подняться на ноги. Она хватает мою руку и сжимает её крепко, даже когда грубые руки хватают меня за плечи и уводят прочь. В другое помещение. Снова камеры. Трибуны. Мягкие кресла, ковры, позолота в резьбе, мрамор, тяжёлые парчовые занавески. Меня усаживают на высокий стул, ноги опираются на металлическую перекладину. Передо мной монитор, на котором я вижу себя — растерянного и встревоженного. — Когда появятся слова, ты их читаешь. Понял? Я киваю. Двенадцатого Дистрикта больше нет. Капитолий уничтожил его сразу после Квартальной Бойни. Я растерянно оглядываюсь, пытаясь найти источник шёпота. Но слова звучат внутри моей головы. Я опускаю голову, разочарованный. — Три, два, один… Справа раздаётся медленный, скользящий голос, но я продолжаю смотреть прямо перед собой, ожидая текста. Моё изображение сменяется Президентом Сноу, стоящим за трибуной с дружелюбной улыбкой. — Приветствую вас, граждане Панема. Сегодня вечером я вновь обращаюсь к вам с сообщением о ходе восстаний в дистриктах. Ещё раз хочу заверить вас: мы одержим победу, как и прежде. А теперь — важные новости, которые объяснят недавние перебои… Повстанцы забрали её в Тринадцатый Дистрикт. Я снова на экране, и слова появляются передо мной. — Необходимо объявить перемирие, — читаю я. — Разрушения… разрушения инфраструктуры вредят вам в дистриктах не меньше, чем Капитолию. На экране за моей спиной появляется карта, и я впервые вижу очертания Панема. Камера приближает изображение, карта загорается, кадры сменяют друг друга: разрушенная плотина, сошедший с рельсов поезд, пожары. И с каждым кадром — новые строки текста. Повстанцы взорвали… Повстанцы разрушили пути… Странно читать всё это, словно я понимаю, о чём говорю, хотя вижу это впервые. И вдруг слова исчезают. Вместо них руины: обломки камня и мрамора, груды кирпича. Нет ни одного узнаваемого места, и всё же что-то в этом кажется знакомым — может быть, обугленное дерево, его каркас напоминает что-то знакомое. Среди обломков стоит девушка с косой, спиной к камере. Она перебирается с камня на камень и наконец оборачивается. И на этот раз её лицо настоящее. Если шёпот говорил правду о Двенадцатом Дистрикте, то в чём ещё он был прав? Я снова вижу себя, растерянного. Слова возвращаются, и я начинаю: — Повстанцы взорвали очистительную станцию в Дистрикте… Но снова останавливаюсь. На экране появляется другое лицо. Без следа ранений, здоровое, но печальное. Я смутно узнаю этого юношу, но не могу вспомнить его имя. — …когда она умерла, Руте было всего… Вокруг поднимаются возмущённые голоса, но я ничего не могу сделать. Слов больше нет. Всё превращается в кашу, такую же бессвязную, как то, что мне показывают, когда я прикован к столу. Я опускаю взгляд на колени, и блеск браслета отвлекает меня. Оранжевый. Оранжевый. Оранжевый. Зелёный. Моя голова поворачивается в сторону. Оранжевый. Зелёный. Оранжевый. Зелёный. Они собираются атаковать Тринадцатый Дистрикт сегодня ночью. — Мы вернули сигнал! Мы вернули его! Они исчезли! — кричит кто-то. Я смотрю на экран, там только Сноу, застигнутый врасплох. Он вздрагивает, услышав голос, и снова обращается к камере: — Очевидно, повстанцы пытаются помешать распространению информации, которая их компрометирует. Но истина и справедливость восторжествуют. Полная трансляция будет возобновлена после восстановления безопасности. Мистер Мелларк, после произошедшего, хотите ли вы обратиться к Китнисс Эвердин? Последние слова. Её имя звучит, как слабый разряд тока. Отголосок воспоминаний, которые когда-то наполняли меня. Последние слова. Девочка, прислонившаяся к холодной яблоне, умирающая от голода. Они уничтожат это воспоминание так же, как и уничтожили Дистрикт Двенадцать.. — Китнисс… — хриплю я. Я смотрю на своё отражение, но почти вижу в нем её серебристые глаза. — подумай, к чему это приведет. Что останется в конце? Никто не может быть в безопасности. Ни в Капитолии, ни в дистриктах. А вы... в Тринадцатом... не доживете до завтрашнего утра! — Выключай! — кричит Сноу. На экране замирает изображение Китнисс. На мгновение я вижу отражение своих глаз в её глазах. Затем удар по голове. Ещё один. И темнота.