Глава 9

— Ну, это было весьма драматично, — говорю я многообещающе, когда трансляция гаснет. — Ничего? — спрашивает Делли. Я наблюдаю, как Молина что-то помечает у себя в планшете. — Нет. Прости. — Пит, — задумчиво говорит Прим, — похоже, в этот раз нам даже не пришлось увеличивать дозу морфлинга. Как думаете, он уже готов снова смотреть записи с арены, доктор Молина? — Думаю, можно попробовать снова, да. Но нужно очень тщательно подбирать записи. И каждую нужно предварительно обговорить со мной. Конечно, думаю я. Им ведь нужно убедиться, что я услышу “правильную” версию событий. Вдруг он хмурится и касается уха — там, как я знаю, наушник, через который у него связь с внешним миром. — Обсудим план позже, — говорит он и поспешно выходит. Почти сразу после его ухода появляется Хеймитч. Он, в знак тихого протеста, одет в простую майку вместо форменной рубашки Тринадцатого Дистрикта. Выглядит он заметно более расслабленным и даже чуть менее желтушным. — Ну как, мозги скребут? — спрашивает он. Я хмурюсь. Он почти в хорошем настроении. Почти, потому что в нём есть что-то наигранное. Прим серьёзная и искренняя, она никогда не огрызалась или шутила с Хеймитчем, как это было у нас с Китнисс. Она отвечает на его улыбку серьёзным тоном: — Всё идёт очень хорошо. После начальной дозы Пит смог посмотреть последнее интервью без дополнительного морфлинга. — Никогда бы не подумал, что твою жизнь будут измерять количеством принятых препаратов, — говорит он мне. — Могу бы ты подумать, что твою — количеством дней без выпивки? — парирую я. Он смеётся. — Ну так что, ты что-нибудь вспомнил? Например… как ты узнал об атаке на Тринадцатый? — Нет, ничего. Может, потому что после этого меня, судя по всему, избили до полусмерти. Он склоняет голову набок и смотрит на меня с любопытством. — Похоже, я вовсе не тот выдающийся оратор, каким все меня считают, — продолжаю я, будто бросая ему вызов. — Я, честно говоря, никогда не считал это твоей сильной стороной, — отвечает Хеймитч. Это застаёт меня врасплох. Разве я не был всегда тем, кто говорит за всех? Когда я думаю о нашем союзе, именно это слово всплывает первым. Но теперь появляется другое. — Да, думаю, мы уже все поняли, в чём моя главная сила. Похоже, у меня особый талант к саморазрушению. — Ой, ну заплачь ещё, — морщится Хеймитч. — Как будто никто из нас ничего не потерял. Я показываю свои изуродованные руки. — В этом споре я всегда выигрываю. Извини. — Я бы поспорил как ты бы прошел через двадцать четыре года воспоминаний, от которых у тебя голова закружится, парень. Я разное повидал. — Да отвали уже, — пусть идёт на все четыре, думаю я. — Пит! — говорит Делли. Но Хеймитч только улыбается. — Знаешь, таким ты нравишься мне даже больше чем старый. — Ну, похоже, ты единственный — отвечаю я. — Ты не изменился, на самом деле, — говорит он. — Это всегда был ты. Просто прятался под всей этой рыцарской романтической чепухой. Делли и Прим тут же начинают возражать, но я замираю. А вдруг это правда? Вдруг вся эта влюблённость была лишь маской, которую я носил, потому что она мне шла? Я честно не могу этого вспомнить, как ни стараюсь. Я прищуриваюсь на Хеймитча. — Почему бы тебе не сказать Прим правду? Что происходит? Он вздрагивает, улыбка исчезает с его лица. — Что…? — он сглатывает. — Вообще-то я как раз за этим и пришёл, — добавляет он, поворачиваясь к Прим. — Отряд спецназа отправился во Второй Дистрикт, там Гейл и Бити. Они приняли какое-то решение по поводу военной базы, и сегодня ночью его реализуют. Мне нужно быть там, я должен помочь подготовить речь для Сойки-пересмешницы. Прим вздрагивает. — О нет. Речь? Значит, ожидают бой или…? — Мы надеемся, что она сможет убедить их сдаться. — Ага, потому что до сих пор у неё это отлично получалось. — Пит, — укоризненно говорит Прим. — Да, идея просто отличная, — хмурится Хеймитч. — Особенно учитывая, что она слушает указания примерно так же, как я пью чай. Но… как бы то ни было, ты сможешь посмотреть это по телевизору, как обычно. У Прим есть обязанности в больнице, у Делли какие-то свои обязанности, и они оставляют меня до обеда. Я провожу время, то складывая уголки больничных простыней в подобие оригами, то просто наматывая круги по маленькой комнате, разминая ноги. После обеда я удивлён, увидев, что телевизор снова привезли, вместе с Хеймитчем и Прим. — Я думал, на сегодня всё, — говорю я. — Разве тебе не нужно быть где-то? — спрашиваю Хеймитча. — Позже. — Я думал, мне нельзя смотреть записи с арены без… подготовки, — добавляю я, кивая на телевизор. — Это не записи с арены, — говорит Прим. — Просто кадры с Китнисс, которые никогда не показывали. Я не знаю, чего ожидаю. Но когда запись начинается, на экране обычный солнечный день, озеро в лесу. Незнакомое мне место, и не понимаю когда это снимали. Китнисс стоит под деревом и вдруг начинает петь. В полночь, в полночь приходиК дубу у реки, Где вздернули парня, убившего троих. Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? Я резко сажусь на кровати и пристально смотрю на экран. В паузах между строками я не смотрю на её лицо, не жду слов. Я слушаю тишину. Совершенную неподвижность, когда воздух, земля, птицы — всё замирает, прислушиваясь. И она здесь. Как тогда. В полночь, в полночь приходи К дубу у реки, Где мертвец кричал:“Милая, беги.” Я стою во дворе пекарни, на нижней перекладине загона для свиней, забавляясь тем, что отпускаю руки и смотрю, как долго смогу удержаться. Надо мной весенняя цветущая яблоня, нежные лепестки медленно осыпаются. В этом году в ветвях свил своё гнездо бурый пересмешник, и он подзывает своих сородичей на их богатом, склонном к подражанию языке. Из переулка доносится голос — глубокий, мелодичный. Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? Я жду, жду птичьего крика. Но птица молчит, как мне всегда и рассказывали. Я резко втягиваю воздух, заставляя Прим и Хеймитча вздрогнуть. — Я знаю это… я знаю! Я помню…— Ты раньше слышал, как Китнисс это поёт? — с сомнением спрашивает Прим. — Нет… нет. И надень на шею ожерелье из пеньки.Странные вещи случаются порой,Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? Меня накрывает поток воспоминаний, и я на мгновение немею от их напора. Мы в полночь встретимся с тобой? Дерево молний. Зелёный. Зелёный. Зелёный. Оранжевый. Наконец я будто выныриваю на поверхность и замечаю, что наклонился вперёд и почти безумно растираю висок. Резко останавливаюсь потому что понимаю, что выгляжу будто не в себе. — Твой отец, — говорю я Прим. — Я однажды слышал, как он пел это. Прим удивлённо приоткрывает рот.— Правда? Когда? — Я… я… кажется, был маленьким, мне было лет шесть или семь. Он приходил в пекарню, на обмен. Я слушал… ждал, когда птицы замолчат. Она переглядывается с Хеймитчем, и тот улыбается с явным облегчением. Для них это прорыв. А я просто смотрю на экран, где переродок, нет, дочь Эвердин… просто девушка из Шлака… замолчала и стоит, прислонившись к дереву. И когда отголоски её голоса исчезают, пересмешники подхватывают мелодию, и она разливается в воздухе. — Мне пора, — резко говорит Хеймитч. Но я ещё полностью захвачен песней. Дерево висельника… Да. И колыбельная, которую она пела на арене. И песня у открытого окна. Первый день в школе. Совсем не переродок, наоборот. Абсолютная противоположность. Невинная. (Кто тогда был тем переродком? Если это не она? Что это вообще?) Через некоторое время я поворачиваюсь к Прим.— Ты… не хочешь пойти посмотреть… ну.. это? — спрашиваю я. Она пожимает плечами.— Не хочу смотреть в общей комнате. Не хочу ни с кем сталкиваться, если что-то случится. Обычно я смотрю такие вещи с мамой, но она сегодня на смене. Ох. Спокойные, усталые слова девочки, которая годами наблюдала, как её сестра борется за жизнь в прямом эфире. Я неловко ёрзаю, но чувствую, что как-то должен поблагодарить её за эту запись.— Хочешь посмотреть здесь? Она задумчиво смотрит на меня.— Ты уверен, что это хорошая идея? Я пожимаю плечами.— Откуда мне знать? В любом случае… я, кажется, видел вещи и похуже. К тому же я вообще не понимаю, что происходит снаружи. Мы… правда побеждаем? Прим говорит, что, вообще-то, да. Все дистрикты, кроме Второго и, конечно, Двенадцатого, уже под контролем повстанцев. Оказывается, у Второго есть скрытая отрасль — как когда-то у Тринадцатого. До Тёмных дней Тринадцатый считался Дистриктом добычи графита, но на самом деле там хранили и обслуживали ядерное оружие, оставшееся со времён до Панема. У Капитолия был ещё один, меньший арсенал, в горах. Теперь он находится во Втором дистрикте, который официально занимается каменными карьерами, но фактически является главным центром вооружений и военной техники Капитолия а также основной родиной миротворцев. Я невольно задумываюсь: это многое меняет в понимании Тёмных дней. В конце войны, когда дистрикты были разорены, а повстанцы почти уничтожены, всё свелось к тому, что Капитолий и Тринадцатый нацелили друг на друга ядерное оружие. Тринадцатому позволили “исчезнуть”, притворившись уничтоженным, пока остальной Панем сдался и установилась нынешняя тирания. И выходит, моя неприязнь к этому месту, начавшаяся с того что они оставили меня на арене Капитолию, завершившийся моим одурманенным сознанием, возможно, выходит за мои личные обиды. Я сдерживаю желание схватить Прим за руку. Я вообще стараюсь не делать рядом с ней резких движений. Вместо этого я сжимаю простыню и смотрю на свои побелевшие костяшки.— Почему мы должны им доверять, Прим? Она смотрит на меня с удивлением, кажется, я прервал её рассказ о том, что будет происходить во Втором дистрикте этой ночью. — Потому что они хотят избавиться от Сноу. На это я ничего не могу ответить. Прим ненадолго уходит, переодевается и возвращается со спицами и пряжей. Она включает телевизор, настраивает его, пока не появляется трансляция из Дистрикта Два, пока это просто вид дома Правосудия. Я помню это место. Помню тот ужасный день. Я ложусь на бок, спиной к экрану, и беспокойно сжимаю и разжимаю кулаки. Я слышу крики. Крики переродка. То есть… Китнисс. И это как-то связано с Вторым Дистриктом. Без предупреждения я оказываюсь во сне — бегу по коридорам с деревянными панелями. На этот раз я добегаю до двери, стучу в неё и, наконец, вхожу. Она сидит на кровати, по лицу текут слёзы. Она тянет ко мне руки, и я без колебаний падаю в них. — Нам нужно выбраться отсюда, — шепчет она в темноте. Я провожу пальцем по её щеке, вытирая слёзы. Я молчу, у меня нет голоса. И вдруг её глаза начинают сиять. Я вздрагиваю и пытаюсь отстраниться, но её руки крепкие, они удерживают меня. Лёгкая, гибкая, она одним движением оказывается сверху. Прежде чем я успеваю что-то сказать или сделать, её лицо — всё её тело — начинает мерцать, дрожать, и весь сон рассыпается в ослепительные искры. Я просыпаюсь, резко сев и хватая воздух, заставляя Прим вздрогнуть.— Что случилось? Я дрожу, пока комната вокруг словно плывёт. Нет… нет… нет, только не снова. Очень скоро мне придётся предупредить Прим — чтобы она ушла. Сегодня они были слишком беспечны. Я не подключён к препаратам, лишь слабо закреплён ремнём на поясе, и при желании мог бы освободиться. Я хватаюсь за поручень кровати обеими руками — крепче, ещё крепче. Я лучше сломаю себе пальцы, чем снова туда вернусь.И постепенно это отступает, оставляя меня измотанным, но в сознании.— Ничего… просто плохой сон, — хрипло говорю я. Потом смотрю на неё. — Прим… я не хочу, чтобы ты уходила. Но я хочу, чтобы ты подключила меня к морфлингу. Пожалуйста. Она молча делает, как я прошу. Я долго смотрю на очертания своих ног под одеялом; чувствую, как она несколько раз бросает на меня взгляд, но не хочу ни отвечать на вопросы, ни оправдываться. Однажды я поднимаю глаза к одностороннему стеклу, вглядываюсь в своё отражение, будто вызывая скрытых наблюдателей войти и заковать меня по-настоящему. Но, похоже, на этот раз мне удалось сбежать от этого.Когда после ужина убирают посуду, на экране наконец начинает что-то происходить. Камера резко меняет ракурс, и вдруг мы видим группу людей на крыше, в тусклом свете заходящего солнца. Среди солдат в серой форме и измождённых гражданских я замечаю её. Ошибиться невозможно — броня, созданная Цинной, выделяет её темный силуэт на фоне ночного неба. Это прямая трансляция, нет никаких комментариев или пояснений. Всё что мы видит это несколько планолётов которые кружат над вершиной горы, обстреливают её. Прим объясняет мне (похоже, не в первый раз,) что внутри горы сосредоточены основные военные ресурсы Капитолия. В какой-то момент земля не выдерживает, и вниз по склонам срывается гигантская лавина, похожая на поток лавы. Многие из наблюдающих подпрыгивают, ликуют, стреляют в воздух. Камера приближает лицо Китнисс как раз в тот момент, когда она закрывает рот руками. Её глаза расширяются от тревоги. Через несколько секунд она опускает руки и что-то говорит. Затем она и остальные поспешно покидают крышу, и камера трясётся, пока оператор бежит вместе с ними. Когда группа собирается снова, видно, что они находятся у входа в Дом Правосудия Второго Дистрикта. Китнисс сидит, прислонившись к колонне, и разговаривает с одним из солдат Тринадцатого, склонившимся к ней. Оператор начинает меня раздражать — он бродит по балкончику, снимая размытые кадры толпы. Мне хочется снова видеть Китнисс, кажется ей очень одиноко и тревожно. Когда камера всё же ловит её, кажется, что она разговаривает сама с собой, но потом я замечаю наушник у неё в ухе для речи, которую Хеймитч будет ей подсказывать. Возможно, он говорит с ней прямо сейчас. Вскоре камера снова дёргается и следит за группой солдат (мне кажется, среди них мелькает Гейл), которые бегут вниз по лестнице к площади. Слишком темно, видно лишь вспышки выстрелов. И, к счастью, этого достаточно. Потом снова наступает затишье. Проходят часы. К нам присоединяется миссис Эвердин; она улыбается мне и тоже начинает вязать. И, не имея больше ничего, чем занять мысли, я пытаюсь восстановить правду о той ночи, когда мы с Китнисс делили одну постель. Чем больше думаю, тем больше всплывает. По крайней мере три ночи. Я помню, как просыпался с её волосами во рту. Помню, только теперь, своё желание к ней. Насколько всё зашло? Было ли это на самом деле? Даже… те блестящие, странные моменты? У Капитолия не могло быть записей этих ночей (или могло?), значит, их не могли изменить. И… был ли ребёнок? Мой? Я качаю головой. Из всех вещей, забыть именно это… Наконец, далеко за полночь, экран вспыхивает светом, и мы видим, как Китнисс выходит в луч прожектора на ступенях. Она прочищает горло и чуть поднимает голову. — Жители Второго дистрикта! Я, Китнисс Эвердин, обращаюсь к вам со ступеней Дома правосудия, где... Она обрывает речь и тревожно смотрит вверх. Камера переключается на станцию неподалёку: два поезда резко тормозят, колёса искрят, поднимается дым. Как только они останавливаются, пассажиры все в саже, большой кучей выскакивают и сразу падают на землю. Их встречает шквал огня, пули выбивают освещение станции, погружая сторонников Капитолия в тревожную полутьму. Вспышка. И один из поездов загорается. На фоне пламени видны тени, выходящие из вагонов с оружием в руках. Один молодой человек, почти у самой камеры, идёт вперёд, будто не понимая, куда, прижимая руку к лицу. Он спотыкается и падает совсем рядом. —Стойте! — кричит Китнисс, вбегая в кадр. Прим и её мать ахают. —Не стреляйте! Не стреляйте! Она наклоняется к юноше, протягивает к нему руки, но он поднимается и наставляет на неё оружие. Я почти больше слежу за реакцией своих спутников: они вцепились друг в друга, Прим уже стоит рядом с матерью. На экране все замирают, будто кадр застыл. Но парень всё же шевелится и говорит: — Ты считаешь, что имеешь право жить? После долгой паузы Китнисс отвечает: — Не знаю. Он ошеломлённо отстраняется, но оружие не опускает. — Не знаю, — повторяет она громче. — В этом вся проблема, верно? Она опускает лук. — Мы взорвали вашу гору. Вы сожгли дотла мой дистрикт. У нас есть все причины убивать друг друга. Давай же. Доставь удовольствие хозяевам. Я устала убивать для Капитолия его рабов. Она роняет лук и отталкивает его ногой. Я невольно напрягаюсь, не удивлюсь, если мне сейчас снова впрыснут морфлинг. — Я не раб, — говорит он. — Зато я —раб, — отвечает она. И я удивлен её голосом — он совсем не такой, каким я слышал его в записях. Он звучит страшнее, тяжелее даже. — Поэтому я убила Катона... а он убил Цепа... а Цеп — Мирту... а она пыталась убить меня. Одно тянет за собой другое, а кто в итоге побеждает? Не мы. Не дистрикты. Всегда Капитолий. Я устала быть пешкой в его Играх. Я ловлю себя на том, что беззвучно повторяю её слова. Пешка в их играх. Что-то знакомое… но я не могу ухватиться за эту мысль. После паузы она сглатывает и продолжает: — Когда я увидела, как рушится гора, то подумала — все повторяется. Они снова заставили меня убивать вас — жителей дистриктов. Почему? Между Двенадцатым и Вторым никогда не было вражды, кроме той, что навязал нам Капитолий. Она опускается на землю, голос становится тише, но микрофон ловит каждое слово. — А почему вы сражаетесь с повстанцами? С Лайм, которая была вашим победителем? С людьми, которые были вашими соседями, может быть, даже родственниками? — Не знаю… — хрипло отвечает он, качая головой. В его взгляде не столько восхищение, сколько ошеломление, почти покорность. Может, я проецирую, но… меня это поражает. Именно так это ощущалось на арене. У меня не было причин ненавидеть Профи, Пакс, девушку из Восьмого, Брута, которого я убил своими руками. Никаких причин, кроме той, что Капитолий велел мне этого хотеть. Китнисс встаёт, оборачивается, глубоко вздыхает. Её лицо измождённое. — А вы, там наверху? Я родом из шахтерского города. С каких пор шахтеры обрекают на смерть других шахтеров, а потом добивают тех, кто сумел выбраться из-под обломков? Она оглядывается, будто ищет кого-то, а затем смотрит прямо в камеру. — Эти люди, — говорит она, указывая на поезда позади, — не враги вам! Она снова поворачивается к толпе. —Повстанцы — не враги вам! У всех один враг — Капитолий! Сейчас у нас есть шанс положить конец его власти, но это можно сделать только всем вместе! Она снова наклоняется к парню с оружием. — Пожалуйста, мы должна объедениться! И вдруг где-то в толпе вспыхивает дуло, раздаётся выстрел и Китнисс падает на землю.