Часть 10

“ — Я хочу умереть самим собой. Понятно? Я не хочу, чтобы меня сломали. Превратили в чудовище, которым я никогда не был.” Лязг решётки разносится по комнате, шаги удаляются. — Пит? Это голос Энни — дрожащий, неуверенный. Голос, который я думал что никогда больше не услышу. — Что? — отвечаю я, чувствуя, как пересохло во рту. Каждая мышца, каждое сухожилие в моём теле натянуты до предела. Я чешу кожу на месте протеза, там рана. Царапаю лицо. Скребу кирпичную стену рядом с кроватью, пока под ногтями не скапливается крошка. Но ничто не утоляет этого жгучего желания — царапать, кусать, разрушать. — Тебя не было три дня, — устало говорит Джоанна. Я хмыкаю. — Мы с Энни даже поспорили. Я сказала, что тебя отвели в особняк, показали спонсорам, а потом пристрелили на городской площади. Энни ставила… ну… не на это. — Похоже, ты проиграла. — Так где ты был? Я моргаю. — Не помню. — Чёрт, парень… а что ты вообще помнишь? Я не отвечаю. — Последнее, что ты помнишь? — резко спрашивает она. Помнить? Я пытаюсь… Воспоминания тасуются, как карты, а потом рассыпаются, как карточный домик. — Дистрикт Двенадцать уничтожен, — говорю я. Джоанна резко втягивает воздух. — В смысле? — Она сожгла его. Ничего не осталось. И никого. Она всё уничтожила. — Пит… — говорит она и вздыхает. — Попробуй вспомнить. — А зачем? — спрашиваю я. — Мы отсюда никогда не выйдем. Это всё что нам осталось. Во мне вдруг поднимается желание вцепиться ей в рот, чтобы она замолчала. И Энни, снова тихо всхлипывает в дальней камере. Наверное, их держат в живых только затем, чтобы окончательно довести меня. Но я сдерживаюсь. У меня есть только один настоящий враг — Китнисс. Переродок, который выглядит как девушка. Существо, жаждущее разрушения, которому мало просто убивать, ей нужно ломать сердца и разум. Она заставляла меня спасать её снова и снова. Заставила полюбить себя, а потом разорвала меня изнутри. Я пустил её в Двенадцатый. Я причастен к его уничтожению. И за это её нельзя простить. “ — Я только… хочу как-то показать Капитолию, что не принадлежу ему. Что я больше чем пешка в его Играх. — Ты не больше… .” И это должно было меня насторожить. . . . Я резко просыпаюсь в темноте и слышу, как учащённо запищали датчики сердцебиения. Вздыхаю. Кажется, я только что уснул. В конце трансляции была суматоха, её прервали сразу после того, как в Китнисс выстрелили. Спустя какое-то время вбежал Хеймитч, запыхавшийся, бледный, и сообщил Прим и её матери, что Китнисс жива: броня её защитила, она просто потеряла сознание. Ей сделали экстренную операцию в полевых условиях и уже везут обратно в Тринадцатый. Я не ждал, что кто-то обратит на меня внимание. Но когда они убедились, что с ней всё в порядке, мне показалось, что они украдкой поглядывали на меня, будто проверяли мою реакцию. Но мои реакции были приглушены морфлингом, который ввели мне за долю секунды до выстрела. Не знаю почему ввели препарат – я сам начал терять контроль или по приказу медиков. В любом случае я был достаточно спокоен и просто пожелал им спокойной ночи. Я почти не думал об этом потом, просто слушал своё дыхание в темноте, пока не провалился в сон. Или воспоминание? Всё кажется настоящим… по крайней мере, близким к тому мне, который очнулся в Тринадцатом — растерянный, злой и напуганный. Хотя это никуда не делось. Просто теперь, когда вместо яда в крови морфлинг, всё это стало фоном с привкусом, а не глотком желчи. Но кое-что меня не отпускает. “Я устала быть пешкой в их Играх”. Это ведь мои слова? Или её?.. “— Для чего ты это затеяла? — Сама не знаю. Может, хотела им показать, что я не просто пешка в руках Капитолия?” Мои воспоминания, особенно о ней, разорваны на куски. Как будто кто-то разрезал наши разговоры и разбросал обрывки. И даже если собрать их все… как их сложить обратно? Невозможно. Я не понимаю, зачем они так стараются. Почему просто не оставить меня в покое, не дадут мне начать заново, создать новые воспоминания, без этой боли? То, что они делают, безнадёжно. Если она меня не любила, зачем возвращать мне память о том, как я любил её? Это жестоко. Я и так достаточно через это прошёл. . . . Я не могу уснуть. Свет приглушён, но сон не приходит. Я смотрю на камеру над кроватью. Я всегда играю для них. Но сегодня у меня нет сценария — и я просто начинаю насвистывать. Сначала звук сухой, фальшивый. Я сам не понимаю, что это за мелодия. Простая… как будто народная песня из детства. — Какого хрена? — бурчит Джоанна. — Заткнись, я сплю. Я замолкаю на минуту. Но потом, почти неосознанно, начинаю снова. — Ты серьёзно, Мелларк? Я буквально убью тебя при первом удобном случае. Я не отвечаю — просто начинаю отбивать ритм по стене. — Да угомонись уже! Что это вообще? — Отстань… — говорю я. Но вдруг замолкаю. Потому что слышу это тоже. Тихое постукивание. Не у нас, но совсем рядом. По ночам обычно тишина, а уж такие отчётливые ритмичные звуки и подавно необычны. Я сажусь на кровати. В соседней камере Джоанна хватается за решётку, она слегка подрагивает. Мы думаем об одном и том же. Ночной визит. Нас могут вытащить — всех или по одному. Увести куда-нибудь… в переулок за тренировочным центром… или за пределы города… — Чёрт! — вдруг говорит Джоанна. — Закрой нос и рот, Энни! И ты тоже, придурок! — Чт—? — Газ, идиот, — хрипит она. И я вижу: густой туман заползает в камеры. Сладковатый запах. Я срываю с себя рубашку и прижимаю к лицу. Но запах не исчезает. И сквозь него доносятся странные звуки — крики, выстрелы. Это не имеет… смысла. Но паниковать — значит дышать быстрее. Я заставляю себя не поддаваться страху, утыкаюсь лицом в ткань. Не знаю зачем, какой в этом смысл? — но пытаюсь сопротивляться. Вязкая сонливость накрывает меня. И в конце концов я сдаюсь. А когда просыпаюсь, первое, что вижу — это переродок. Меня привели прямо к ней. И я бросаюсь ей в горло. . . . На следующее утро Хеймитч — мой единственный посетитель. Я ожидал, что другие будут заняты, поэтому не спрашиваю ни о них, ни о планах на сегодня. Он говорит: — Просто зашёл посмотреть, как ты. — Скучно. Слушай, Хеймитч. Неужели нет ничего чем бы я могу заняться? — Чем именно? — удивлённо спрашивает он. — Ну, поделать что-нибудь. Хоть что-то. Здесь. Нет никакой пользы от того что я просто сижу тут днями. Ничем не лучше Капитолия. Я хочу… рисовать или печь. У них тут никогда нет хорошего хлеба, или, по крайней мере, мне его не дают. Я могу… или, по крайней мере, думаю, что могу… что-то с этим сделать. Хеймитч странно улыбается. — Знаешь, тебе не дадут свободно пользоваться ножами и огнём. — Разве нельзя, чтобы кто-то… присматривал? Серьёзно, Хеймитч. — Я поднимаю руки к лицу, провожу ими по волосам. Удивляюсь их длине. — Я так больше не могу. — Посмотрю, что смогу сделать, — говорит он без уверенности в голосе. Я сам почти не надеялся на это, поэтому удивляюсь, когда через пару дней меня впервые выводят из медицинского отделения и ведут на кухню. Она больших размеров, промышленная, покрытая сталью и окрашенным в зеленый хромированными поверхностями. Немного удручает, но воздух пахнет как дом моей семьи, и я стараюсь зацепиться за это. Куча поваров, занимающиеся обедом для дистрикта в огромных кастрюлях и тарелках смотрят на меня когда я вхожу. Для меня отведено место в непроходном углу кухни, там уже подготовлены миски, ложки и ингредиенты. Краем глаза я замечаю, что один из поваров знаком мне. Она из Двенадцатого Дистрикта и как-то связана с Китнисс. Это сбивает меня с толку на мгновение, и когда я вспоминаю что ко мне больше не подключен морфлинг, тревога сразу поднимается до неприятного уровня. Я осматриваю ингредиенты: грубая мука, масло, яйца, сода, разрыхлитель, сахар, соль. Дрожжей нет. В любом случае, думаю, стоит сделать самое простое – сахарное печенье из Двенадцатого. Они так приятны и неприхотливы в приготовлении. Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, но шаги и пропорции не приходят сразу. Поэтому, когда руки начинают дрожать, я пытаюсь довериться памяти, беру муку и мерный стакан… …И я на коленях, голова гудит — от удара тоже, но и от неожиданности. Боль, и потом ещё боль, некоторые вещи приносят намного боли чем может показаться на первый взгляд. Мозг должен быстро отвлечься от матери и сосредоточиться на срочной задаче — достать хлеб… для.. для.. переродка… для девочки, для девочки, для девочки. Нет времени на чувства, я закапываю их внутрь, глубоко глубоко в себя. Они оставляют лишь чувство предательства, особое чувства потери. Огромное чувство утраты. Но теперь она мертва. И то, что я потерял, уже никогда не вернётся. Я не знаю, был ли шанс изначально, но теперь всё кончено. И потеря накладывается на потерю… …Я смутно помню нарастающее раздражение и ощущение, что комната сжимается вокруг меня, когда я внезапно просыпаюсь в больничной кровати, подключённый к аппаратам. Хеймитч дремлет рядом на стуле. Машины мягко подбивают ритм в такт моему учащённому сердцебиению. Он вздыхает и потягивается. — Я нехило облажался, да? — спрашиваю я. Он кивает с хитрой улыбкой. — Что помнишь? Я качаю головой. — То есть ты не помнишь, как разукрасил всю стену тестом, и швырял тарелку через всю кухню? Я бессильно опустил плечи. — Нет. Что ты имеешь в виду под “разукрасил”? — Ну, “развозюкал” будет точнее. — Что? — Что-то вроде слов, наверное. Тесто трудно читается на стене. Этого он мне не расскажет. Должно быть, он слишком добр ко мне, или вообще, чтобы говорить это вслух. Тру глаза. — Ладно, думаю, на этом со мной покончено, — вздыхаю я. — Может, и нет. — Он улыбается чуть шире, увидев моё лицо. — Молина считает, что тебе будет полезнее, если меньше людей будет наблюдать. Я задумываюсь. — Да, наверное, это действительно отразилось на моей тревоге. — Нам наверное снова придётся подключить тебя к морфлингу. — Это обязательно? — возражаю я. — Я бы хотел научиться справляться без него, пока не стал… зависимым. — Я хмурюсь. — Что происходит? — спрашивает Хеймитч, пристально глядя на меня. Я уже научился распознавать этот взгляд, этот тон — предвкушение того, что я что-то вспомнил, но я качаю головой. — Ничего особенного. Пальчиковые краски. Не знаю. — Вероятно, что-то связанное со второй ареной, один из двух периодов, которые мой мозг категорически отказывается вспоминать. — Так что там у нас? Какой план? — Надо глазурью украсить торт. Я приподнимаю брови в неверии. — Здесь? — Да, свадебный, в стиле Четвертого Дистрикта. Мне нужно несколько секунд, чтобы сообразить. Затем… — Финник и Энни, — мягко произношу я. Мне интересно, действительно ли Энни в своем уме, что собралась идти под венец, тем более с главным романтиком и секс-символом Панема, которого я в основном помню по телевизору и сплетням. Но я прекрасно понимаю, что не стоит это озвучивать, а то меня заставят смотреть клипы со второй Арены. Этого до сих пор не произошло. Я дважды был на личных сессиях с доктором Молиной, и все его попытки пробудить мои самые туманные воспоминания – это либо моменты с ядом ос убийц из Капитолия, либо какие-то с Квартальной Бойни, — никакой пользы не принесли, а лишь усилили мои сомнения что я сильно рано сбрасываю со счетов версию Китнисс-переродка. — Да, — говорит Хеймитч, внимательно наблюдая за мной. — Украшение свадебного торта займёт время. — У тебя есть несколько дней, — говорит он. И мне нужен каждый из них. Сначала мне отказали в бумаге и ручке, чтобы нарисовать дизайн торта, Тринадцатый Дистрикт не тратит бумагу на такое. Поэтому я представляю его в голове, и отрабатываю движения, прежде чем меня вообще пустят на кухню. На этот раз меня отводят в меньшую кухню, при школе. А вот Хеймитч и охранники, приставленные ко мне, сходят с ума потому что я вечно забываю что-то необходимое. Здесь Делли оказывается полезной: её привлекают в неучебное время, она бегает за сахаром, ситами и лучшей заменой для ароматизатора, которую я могу придумать — миндалём. (Когда я попросил белый ликёр для усиления вкуса, Хеймитч долго и громко смеялся мне в лицо. Поэтому я просто мелко перетираю мякоть миндаля для вкуса.) Когда я наконец остаюсь один с свадебным тортом, я чувствую удивительное спокойствие и сосредоточенность. Я убедил Хеймитча не брать с собой капельницу с морфлингом, как он хотел. У меня есть белоснежная глазурь и промышленная резиновая лопатка; я вижу торт как холст, и позволяю картине в голове направлять мои руки. Я дышу и дышу, заставляя себя сделать это одно дело — это одно простое дело — и не слететь с катушек. К концу дня торт безупречен — идеально ровный, думаю я, с ближайшим к гордости чувством, которое я испытывал очень давно. На следующий день, мне нужно работать с пищевыми красителями, которых, разумеется в Тринадцатом нет. Я снова возвращаюсь к главную кухню, но в этот раз кроме охранников со мной идет Хеймитч. Я уже напугал остальных поваров, и они сторонятся меня, и даже не смотрят в мою сторону. Вся моя концентрация уходит на приготовление красителей. У меня есть три овоща, из которых я должен добыть как можно больше цвета – свекла, краснокочанная капуста и морковь.После всей обработки, готовки и измельчения и процеживания я получаю экстракты жёлтого, красного и синего. С этих основ я осторожно смешиваю зелёный, фиолетовый и оранжевый, затем бирюзовый, розовый и лавандовый. В итоге у меня получается 12 пиалочек с красителями, и к концу я почти не замечаю открытых от удивления ртов людей в комнате. Сей — беженка из Двенадцатого, которую я еле помню, — помогает делать насадки для крема разных размеров и форм. Декорирование занимает два дня, и заканчиваю я ровно за час до события. Кажется, весь мир сжался до меня, моих инструментов и торта, который удерживает меня в реальности. Что я знаю о Четвертом Дистрикте? Картинки в книгах. Разговор с ныне мёртвой трибуткой, который я заставлял себя смотреть трижды, слушая её рассказ о портовом городке и глубоководной рыбалке. Запись с Тура Победителей, где я и Китнисс стоим на пляже, склонив головы в тихой беседе. Всё это я усиливаю цветом: бирюзовые волны, фиолетовые рыбы, цветы всех оттенков. Тусклый оранжевый цвет, почти бежевый, идеально подходит для маленьких ракушек, рыболовной сети, спускающейся от одного слоя торта к другому, и для лодки. В день свадьбы торт приносят в главную кухню, чтобы я нанёс последние штрихи перед тем, как его вынесут в большой зал для церемонии и банкета. Хеймитч заходит и осматривает его, а потом и меня, более вдумчиво. Я едва замечаю его: он просто обходит торт, стирает пятна, поправляет украшения, добавляет что-то здесь и там. Как в любом искусстве — как и в жизни — нет совершенства, есть лишь процесс приближения к нему, пока не истечёт время. — Ну, — говорит он спустя время. — Это на уровне твоих лучших работ. Я качаю головой. Теперь, когда работа закончена, тревога начинает возвращаться. Но я слишком устал для полного срыва. Всё, чего я хочу, — спать. — Я не помню, чтобы видел тебя в пекарне, — говорит он. Обычно он заказывал доставку. — Ты правда не помнишь, что твои торты были в витрине, выходящей на площадь? Трудно было не заметить. — О, да, наверное, это правда, — пожимаю плечами. — Тебе стоит больше стараться помнить о Двенадцатом, — говорит он недовольно. — Зачем? — возражаю я. — Почему ты всегда настаиваешь, чтобы я помнил утраченные вещи? Я знаю, что их нет, и что ещё мне на самом деле нужно знать? Он вздыхает. — Ладно, мне вот-вот пора идти. А ты что, обратно в свою комнату? Меня не пригласили на торжество, по понятным причинам. — Да. Он кивает. — Хочешь что-нибудь передать Энни? Я качаю головой. Джоанна навещала меня один раз — остроумная, колкая и такая же травмированная, как и всегда. Её волосы отрастают, но их короткая стрижка болезненно напомнила мне о сеансах пыток, и я почти ничего не могу сказать. Мы просто держали руки друг друга, и она получила небольшую дозу моего морфлинга, который назвала разочаровывающе низкосортным. Но Энни я не видел, и в любом случае она была странно отстранённой фигурой во всей этой истории. И единственный совет, который я мог бы ей дать это бежать как можно дальше от Финника. — Нет, — говорю я, и мои губы искривляются от неожиданно пришедших слов. — Нет, но я бы хотел увидеть Китнисс, если смогу. — Что? — Естественно, с ограничителями и под лекарствами. Просто… сейчас она существует в моей голове во всех этих странных и разных формах. Если я её увижу, если поговорю с ней, может быть, часть этого прояснится. Он долго молчит, вероятно, снова взвешивая, чьи интересы важнее — её или мои. Я хочу, чтобы он поторопился, потому что чувствую себя таким усталым, готовым позволить мышцам расслабиться в манящий сон. — Я спрошу её, — наконец говорит он. Возможно, это запах кухни на мне или сама моя просьба возвращает меня мыслями в самое начало нашего… знакомства. Когда я возвращаюсь в больничную кровать, я сразу засыпаю, и во сне снова вижу это — хлеб с подгоревшим краем, намокающий под дождём. Я вижу себя, как бросаю его ей, не переродок из моих кошмаров, а тощую маленькую девочку, на грани смерти. Звук открывающейся двери будит меня, и я в полудреме смотрю на Хеймитча, который заходит с парой медиков. Обычно они осторожнее и не подходят группами, и на секунду я пытаюсь сесть и оттолкнуть их, но Хеймитч поднимает руки: — Тише, тише. — Она согласилась тебя видеть, — говорит он, и у меня пересыхает во рту. Я готов отступить — сказать, что, может, это не лучшая идея. Я проснулся со странным и тревожным чувством. Но если я откажусь сейчас, подозреваю, что моя следующая просьба не будет воспринята всерьёз. Поэтому я подавляю панику и протягиваю руки для многочисленных трубок, которые, я знаю, они обязательно подключат.. — Сейчас? Правда? — Да, — отвечает он с лёгкой улыбкой. — Только если ты сам хочешь, я останусь тут. А так буду в соседней комнате, — добавляет он, указывая на одностороннее стекло. Это достаточно нелогичное утверждение. Как будто они хотят оформить личную встречу, но без рисков которые она в себе несет. И я думал, что понял Хеймитча с его циничным пренебрежением к “рыцарско-романтической чепухе”. Очевидно, очередная ложь. Я пожимаю плечами в безразличии. Зная, что будет, когда она войдёт, я делаю как можно больше медленных, расслабляющих вдохов после ухода Хеймитча. И, конечно, её тихий и осторожный вход заставляет мышцы напрячься, лёгкие замирают, старый страх нахлынул. Волк, свободный, чтобы уничтожить меня. Но я также отказываюсь доставлять ей удовольствие своим видом, разрушенным её присутствием. Я заставляю лёгкие дышать, сердце быть спокойным и не вызывать сигналов и лекарств. Она в обычной одежде: брюки цвета хаки и светло-голубая футболка. Под рубашкой видны массивные бинты на ране, полученной во Втором Дистрикте. Всё это делает её меньше — намного меньше, чем Китнисс, которая заполняла экраны Капитолия, или чем та, что наблюдала за мной в тёмной комнате с иглами и зажимами. Она крошечная, слишком крошечная, с серым лицом — почти такая же маленькая, как одиннадцатилетняя девочка из моего сна. Она идёт в комнату до нескольких футов от подножия кровати, затем скрещивает руки и смотрит на меня бледным лицом. — Привет, — говорит она. — Привет. — Теперь это кажется ошибкой. Чёрт. — Хеймитч сказал, ты хочешь поговорить со мной, — она еле выдавливает слова из себя. —Хотя бы посмотреть для начала. Я долго смотрю ей в серые глаза, ожидая, когда произойдёт сдвиг, когда из глаз появится блеск, опасная дрожь перед атакой. Но глаза обычные. Признаюсь, слегка привлекательнее среднего, но обычные и человеческие. Это как-то странно разочаровывает. — А ты не такая уж высокая. И не особо красивая. Все мягкие чарты в ней мгновенно напрягаются. — Ну, раньше ты тоже выглядел получше, — отвечает она, сухо. Я поднимаю брови и опускаю взгляд на свои руки. Потом смеюсь. Ну, это точно не приятно, но зато не ложь. — А уж какая деликатная! Сказать такое, после всего, что я пережил! Её губы дрожат. — Мы все много чего пережили. А деликатностью из нас двоих всегда отличался ты. Хм, это, конечно, больше похоже на правду, думаю я иронично. Это всегда была моя задача. Заставить других полюбить её. Пока я не убедил даже себя. — Слушай, — говорит она. — Я неважно себя чувствую. Давай загляну к тебе завтра, идет? Когда она поворачивается, я испытываю странную смесь разочарования и раздражения. “Загляну завтра?” Нам нельзя находиться в двух этажах друг от друга без специального разрешения. И я, черт возьми, не собираюсь снова проводить интервью, прикованный к кровати. Это — последний и единственный раз. — Китнисс, — говорю я, когда она дотрагивается до двери. — Я помню про хлеб. Она останавливается, поворачивается. И тут я понимаю, что солгал Хеймитчу, и немного себе, насчёт истинных причин этой встречи. Всё, чего я хочу сейчас, — противостоять ей с правдой, которую дал мне Капитолий. Дать понять, что я вижу её насквозь, даже если никто другой не видит. На мгновение я вижу нас обоих в отражении тёмного стекла. Она — маленькая и сломленная. Я — худой и слабый. Тени наших прежних “я”. И это её вина. — Тебе показали запись, где я рассказываю об этом? — отворачивается она. — Нет. А есть такая запись? — вызываю в памяти видение из сна и проверяю его на блеск. — Странно, что капитолийцы ее не использовали. — Мы сняли ее в тот день, когда тебя спасли, — говорит она гораздо мягче. — Так что ты помнишь? — Тебя, — отвечаю я. — Как ты копалась в наших мусорных баках под дождем. Как я нарочно подпалил хлеб. Мама меня ударила и сказала, чтоб я вынес хлеб свинье, но вместо этого я отдал его тебе. — Да, — говорит она, моргая. — Да. Все так и было. — Пауза. — На следующий день, после школы, я хотела поблагодарить тебя. Но не знала как. Это вызывает ещё воспоминания, и я стараюсь за них ухватиться, пока они не исчезли. — После уроков на школьном дворе я пытался поймать твой взгляд. Но ты отвернулась. А потом... кажется, сорвала одуванчик. Её рот слегка приоткрыт, она кивает, глаза расширены. Кажется, я узнаю этот взгляд — да, я часто видел его, когда я что-то внезапно вспоминаю, и все вокруг ждут, станет ли это тем самым воспоминанием, которое откроет поток остальных. Как будто память работает так. — Должно быть, я очень тебя любил, — говорю я как можно спокойнее. — Да, — её голос ломается. Она прижимает кулак ко рту и кашляет. — А ты любила меня? Вопрос заполняет всю комнату, медицинское крыло, да всю вселенную. Я знаю ответ, она даже в притворстве никогда не говорила этого слова, но мне нужно. Нужно, чтобы она наконец сказала, чтобы она наконец-то ответила “нет” и освободила меня. Она опускает взгляд на пол. — Весь Панем так говорит. Все это знают, потому Сноу и пытал тебя. Чтобы доставить боль мне. — Это не ответ, — рычу я. Злость и разочарование поднимаются так быстро, что у меня начинает кружиться голова. Неужели она не способна на такую очевидную правду? Я добьюсь ответа другим способом. — Когда я смотрю записи, не знаю, что и думать. Тогда, на первых Играх, все выглядело так, будто ты хотела прикончить меня с помощью ос-убийц. — Я хотела убить вас всех, — огрызнулась она, голос стал резким. — Вы загнали меня на дерево. — Потом эти поцелуи... С твоей стороны они смотрятся не очень-то искренними. — я продолжаю давить на неё. Сердце ускоряется. Её бледное лицо загорается румянцем. — Тебе нравилось целоваться со мной? — Иногда, — говорит она, меня сильно удивляя. Она ерзает. — Ты знаешь, что за нами сейчас наблюдают? — Знаю, — отвечаю коротко. Я чертовски привык, что за мной наблюдают. — А с Гейлом? Она напрягается и сердито смотрит на стекло. — Тоже неплохо, — говорит она. Вот и оно. Опять же, это совсем не осторожно, но это, черт возьми, правда. — И нас это устраивало? Что ты целуешься с обоими? — Нет. Вас это не устраивало. Только я у вас и не спрашивалась. Я снова смеюсь, горько довольный, что наконец получил признание. И наверное, хоть немного, но ей это доставляет такое же удовольствие как и мне – наконец-то выйти за пределы сценария. Наконец-то мы можешь разорвать всю эту романтическую чепуху и говорить как есть на самом еде: она, отчаянно следуя правилам Игр, приказам Сноу; соглашаясь на любого, кто предлагал хлеб, уроки охоты или поцелуи. Что угодно, лишь бы дожить до следующего дня, независимо, насколько это было было подло и грязно. И я — всегда возвышающим её, считая свои чувства к ней чем-то золотым, сияющим ещё ярче из-за отвержения. Старался сделать это благороднее или ценнее. Зачем? До сих пор не знаю. Наверное, никогда не узнаю. Но дети делают глупости, которые не всегда могут объяснить. Было ли так, что она спала ли она со мной в поезде, а потом побежала в лес к Гейлу, как только мы сошли? Вероятно. Да, скорее всего. Ничего страшного, просто это разочаровывает, но это нормально и по-человечески. — Ты, я смотрю, порядочная стерва! — говорю я. И теперь я видел её. И теперь я знаю. Её выражение рушится, прежде чем она резко разворачивается и уходит. И этого должно хватить. Теперь, когда я увидел её насквозь, а она это знает, может быть, теперь мы наконец сможем двигаться дальше. И не будет иметь значения, что она делает или с кем — для меня это будет так же бессмысленно, как это всегда было для неё.