Глава 11

Хеймитч, конечно, злится на меня, да и я сам не в восторге, будто мог сказать ей гораздо больше. И всё же после той встречи с Китнисс внутри стало легче. Словно я выпустил наружу весь накопившийся во мне яд, и теперь всё моё тело стало здоровее, избавившись от слов и мыслей, которые гнили у меня внутри. Но Хеймитч зол, и как только Китнисс выходит из комнаты, между нами вспыхивает яростная ссора. — Да что блять с тобой не так? — О чём ты? — удивленно спрашиваю я. — Я ведь лишь рассказал правду, разве не так? — Ты даже не пытаешься что-либо вспомнить, так какого чёрта ты вообще думаешь что знаешь о правде? Раньше ты хотя бы был добрее к ранимым людям. — Если ты считаешь Китнисс Эвердин ранимой… — У меня есть причины так считать, парень. Она может подстрелить человека, а через минуту уже латать его раны без сомнений. Она может броситься в бой и терпеть боль. Но именно ты был тем, кто действительно мог удерживать её разум в целости. Во мне поднимается уже знакомая мне ярость. Она была погребена под морфлингом и под моей эйфорией от постоянной компании, в том числе и его; но между нами и так куча неразрешенных вопросов. Я выдёргиваю трубки из рук, чтобы они не мешали моим эмоциям. — И что ты, блять, хочешь от меня, Хеймитч? Чтобы я повернул время вспять, стёр пытки, стёр тот факт, что вы меня бросили умирать? Забил на то, что я вообще пошёл на арену, не зная ни о каком плане спасения? Мне притворяться, будто я думаю и чувствую что-то только ради того, чтобы ей было удобнее? Почему это вообще так чертовски важно? — Потому что нам не плевать на тебя, мелкий ты ублюдок, — рычит он. — И тебе самому это важно, даже если сейчас ты этого не помнишь. Ты… — Да она сама то, не то чтобы как-то хорошо со мной общалась! — И она тоже выслушает за это, — говорит он, стиснув зубы. — Но тебе пора перестать винить её за то, чего она не делала. Роман на арене был нашей идеей — твоей и моей, — а она подыграла только для того, чтобы спасти твою жалкую жизнь, и это факт! И я видел, как ты избегал её ровно так же, как и она избегала тебя после того, как мы вернулись домой. И это именно ты умолял меня позволить тебе вернуться с ней на арену. Хотел бы я не пускать туда ни одного из вас, план был слишком рискованным, но ты думаешь, у меня в этой чёртовой революции было больше власти, чем у тебя? Тебя тоже должны были спасти. Финник и Бити пытались удержать тебя у дерева той ночью. — Но я не… — Теперь я уже борюсь со своей яростью, вцепившись в края кровати так, что Хеймитч, по идее, должен был бы выбежать из комнаты. Честно говоря, удивительно, что медики ещё не ворвались сюда. Наверное, слишком наслаждаются представлением. — Посмотри эту чёртову запись, — рычит он. — Может, тогда узнаешь кое-что и о себе, и о Китнисс. — Какой в этом смысл? — выкрикиваю я, измученный этим бесконечно повторяющимся требованием. Теперь он уже идёт к двери, лицо красное от злости. Перед тем как уйти, он оборачивается ко мне и с отвращением говорит: — Потому что вы двое это единственное что мне удалось спасти за всю свою сранную жизнь, и я не позволю вам всё просрать. После этого я не вижу его несколько недель. Из-за моей ссоры с Хеймитчем мной в основном занимается Делли. Прим занята, а может, тоже избегает меня после моей встречи с Китнисс, и доктор Молина, похоже, тоже не решается продолжать терапию ни на наших сеансах, ни с помощью записей с арены. Для меня это вполне неплохая передышка, хотя я и задаюсь вопросом, насколько это отсрочит моё возможное освобождение отсюда. Наверное, огромной ошибкой было поссориться со своим главным защитником. Не знаю, действует ли Делли по указке Хеймитча или как там всё устроено, но наш первый разговор после той большой ссоры касается того, насколько грубо я обошёлся с Китнисс. — Значит, должили? — спрашиваю я, неловко ёрзая. — Или ты одна из тех, кому разрешено смотреть? Она щурится. — Оттуда наблюдают только медики, — говорит она. — Ну… и Хеймитч. — Пффф. — Хеймитч правда хочет всего самого лучшего для тебя, Пит. Тебе повезло, что он у тебя есть. Кто-то, кто всё ещё… заботится о тебе. Я бросаю на неё взгляд, потом отвожу глаза. Я забыл. Чёрт, как я вообще мог забыть? — Делли… ты видела… моих кузенов? Хоть кого-нибудь из них? Они… выбрались? Она смотрит на меня. И вот что я скажу о Делли, после всей той лжи и полуправды последнего года, это особенно приятно: пусть она и склонна смотреть на мир сквозь розовые очки, зато говорит прямо. — Хеймитч тебе не сказал? Меня накрывает неприятное ощущение удара под дых. — Наши отношения с Хеймитчем работают не совсем так, — отвечаю я. — Он вообще не особо что-то мне рассказывает. — Уверена, он просто не хотел тебя расстраивать… — Для этого у меня есть морфлинг. Так что… я так понимаю… хороших новостей у тебя нет. Она облизывает губы. — Нет… прости, Пит. Где-то за морфлингом какая-то часть меня бьётся в истерике, как ребёнок в припадке. Воет, как дикое животное. Это должен был быть я. Именно меня в семье должны были принести в жертву Капитолию. А теперь я единственный… чёрт, чёрт, чёрт!.. я единственный, кто остался. Как вообще это случилось? Но внешне я очень спокоен. Подавлен наркотиками. Я само воплощение нормальности, медикаментами превращённый в подобие человека. Возможно, мне придётся сидеть на них до конца жизни, как тем морфлингистам. Лишь оболочки, набитые наркотиками. А когда меня с них снимут… когда меня с них снимут… что же случится с яростью и протестом, с горем и болью, которые бушуют внутри, словно буря, готовая разразиться? Кому я причиню боль в следующий раз? Я смотрю на свои руки — худые, покрытые шрамами, снежно-белые с внутренней стороны — и думаю, осталась ли вообще в них кровь. Наверное, я уже по большей части коктейль из яда ос-убийц и морфлинга. Я снова поднимаю взгляд на Делли и щурюсь, стараясь не направлять на неё свой гнев. Но… у меня есть вопросы. — И как же ты выбралась? Она моргает. — Ого. — Прости, — быстро говорю я. — Видимо, я утратил способность быть тактичным. Можешь не отвечать. На мгновение она поджимает губы. — Я отвечу, но сначала ты должен меня выслушать. Во-первых, Китнисс не.. точно не то, что ты подразумевал когда назвал её “порядочной стервой”. — Она хмурится на меня. — Наш дистрикт был маленьким местом, и, может, ты этого не помнишь, но когда что-то происходило, скрыть это было трудно. Может, ты и вовсе не замечал, потому что никогда не обращал внимание на то, кто с кем встречается, но Китнисс была примерно такой же. Она не флиртовала с парнями, вообще с ними не разговаривала. Ей не нравилось слушать, как другие девчонки говорят о них; ей даже не нравилось переодеваться на физкультуре. — Это не считается… — Мы ещё поговорим про Гейла, подожди секунду. Слушай, может, у них что-то и было, а может, и нет. Зная её, я очень сомневаюсь. И если уж было — то начаться это могло только за несколько недель до Игр, потому что я могу назвать тебе трёх девушек, с которыми он точно встречался в тот год. Он ни капельки не стеснялся целоваться на публике, но никто ни разу, вообще ни разу, не видел ничего между ним и Китнисс. Как ты думаешь, почему мы так легко поверили, что они родственники? Это всё выглядело вполне логично. — Ладно, — говорю я с сомнением, пытаясь совместить школьную Китнисс с той Китнисс из Тура Победителей, которая позволяла так много, может быть, вообще всё. — И даже если у неё что-то было с вами обоими — это её дело. Это не делает её… ну… распущенной, манипулятивной или лживой. Ты знал, что она ходит в лес, и знал с кем. Он видел, как она целовала тебя по национальному телевидению. Ты принимал всё это с открытыми глазами. И вообще, я знаю, что ты не веришь ничему про вторую арену, но я могла бы рассказать тебе, что видела сама… — На показ. — Возможно, — вздыхает она. — Ладно, ну… в последнюю ночь Квартальной Бойни, как бы поздно ни было, почти никто не спал и все смотрели трансляцию, так что многие из нас сделали то, что делали всегда, пошли в Деревню Победителей. Наверное, это было глупо… мы боялись Треда, но всё равно должны были это сделать — нас уже тошнило от комендантского часа и всего такого. С семьёй Китнисс там было труднее скрываться, чем обычно, но мы всё равно старались вести себя тихо. Без костров, без песен. Самогон, конечно, был. Но мы просто хотели немного уединения. Мы с Сэмми… Она внимательно смотрит на меня. — Мы ненадолго ушли вдвоём. А потом… мы увидели, как в городе внезапно погас свет, и все начали разбегаться. Мне нужно было убедиться, что с Дрю всё в порядке, он был там, в доме, так что я не сразу побежала обратно в город. Он тоже искал меня, и когда мы уже собирались уходить — мы и ещё несколько человек — прибежал Гейл, чтобы забрать маму и сестру Китнисс. Когда он увидел нас, то сказал идти с ним — что надвигается беда. Она замолкает, теперь уже расстроенная. — Некоторые его не послушали. Не знаю, почему я послушала. Может, мне стоило вернуться за мамой и папой. Единственное, о чём я тогда думала — как вывести Дрю… и мы сами едва успели выбраться… В наступившей тишине мне хочется сделать что-нибудь чтобы её утешить. Коснуться её руки, обнять. Но после этих недель в Тринадцатом, где меня заставили считать себя дефектным получеловеком, которому можно доверять только под наркотиками и прикованным к кровати, я стал бояться прикасаться к людям. Поэтому я просто поджимаю губы. — Мне жаль. В смысле… вообще всего… кроме того, что вы с Дрю спаслись. А что насчёт… — мне тяжело произнести имя Сэмми. — …остальных, кто был там? — Колин, Айрис и Дана, да, они пошли с нами. Квилл побежал домой. Хендри вообще там не было. Сэмми… — она улыбается. — Ты же помнишь, его дом всё равно был по пути из города. Он остановился забрать мать и братьев, и они спаслись, но сначала мы так не думали. Они заблудились в лесу той ночью и нашли нас только на следующий день. Лили ушла домой. И Астер, да. Астер здесь. Но она сильно обгорела. Лицо очень пострадало. Она всё ещё лечится. Это тяжело, потому что мы провели три дня в лесу до того, как Тринадцатый нас спас, почти без еды и уж тем более без возможности лечить её ожоги. Эти смешанные новости о том что половина моих близких друзей мертва, а половина, каким-то чудом, жива, на какое-то время погружают меня в мрачное оцепенение. Я вспоминаю, как мне говорили, убеждали меня, — сначала что это моя вина, что Дистрикт Двенадцать уничтожен, а потом что это сделала сама Китнисс. На самом деле выходит, что моего дома уже не существовало к тому моменту, когда меня вывели с арены. — Чем сейчас занимается Сэмми? — спрашиваю я, внезапно задумавшись, почему он ни разу меня не навестил. Прямо как после первых Игр, девочки пытались поддерживать со мной отношения, хотя я и никак не шел им навстречу; парни же, то ли из-за моей ампутированной ноги, то ли из-за богатства, то ли даже из-за моего романа с девушкой из Шлака, отдалились от меня, и это так до конца и не удалось исправить, несмотря на мои поздние попытки, перед тем, как я снова ушёл на арену. — Он подходит военную подготовку к войне. И Дрю тоже. — Дрю? Но он же… — Здесь все становятся солдатами, как только исполняется четырнадцать. Скорее всего, никого из нас не отправят, потому что мы несовершеннолетние. Но кто знает? Если дойдёт до этого и мы понадобимся… Я моргаю, глядя на неё. Делли, и вдруг на войну? — Я думал, всё уже кончено, после того как пал Второй Дистрикт. Разве у Капитолия вообще остались ещё военные ресурсы? Она мотает головой. — Но сам Капитолий всё ещё стоит, — говорит она. — И там полно миротворцев. — Но… но… — я тру висок, пока ясные мысли пытаются пробиться наружу. — Разве нельзя просто заставить Сноу сдаться? Если повстанцы контролируют всё — еду, транспорт, все заводы… Не думаю, что люди там будут по-настоящему преданы Сноу, если поймут, что их отрежут от… всего. — Но это может занять время. — Конечно, но… тогда погибнет меньше людей. — Но Сноу… — Он всего лишь старый больной человек. Делли мягко улыбается мне, и я сдаюсь, внезапно желая поговорить об этом с Хеймитчем или даже, как ни странно, с Китнисс. Одним днём меня неожиданно навещают Прим и доктор Молина, которого я демонстративно игнорирую. Я даже улыбаюсь Прим, и она улыбается в ответ. — Давно тебя не видел, — говорю я. — Я уже подумал, что ты злишься на меня из-за… Она качает головой. — Друзья, помнишь? — говорит она, похлопав меня по руке. — Было много экстренных смен, приходилось работать по-долгу. Увидев моё недоумение, она объясняет: — Я учусь на врача. Я удивлённо моргаю, не зная, что сказать. Моё эмоциональное состояние — притуплённое наркотиками и травмой — почти не позволяет мне чувствовать радость или счастье, но от этой новости внутри всё-таки вспыхивает что-то хорошее. Одна хорошая вещь, которая была бы невозможна без Игр, без восстания и даже без уничтожения Двенадцатого Дистрикта. Может быть… даже если я умру безумным, несчастным калекой, из всего этого выйдет достаточно добра, чтобы моя роль оказалась не напрасной. — Вас я тоже давно не видел, — говорю я доктору Молине. Сарказм даётся легко. — Я работал с новыми рекрутами. Но отчёты медиков и мисс Картрайт положительные. Похоже, вы способны поддерживать разговоры дольше и спокойнее. Так что… При этих словах Прим широко улыбается, а я перевожу взгляд с одного на другого, ожидая хороших новостей. — Мы начнём постепенно выводить вас к большему числу людей, — говорит доктор Молина. — Вас будут сопровождать, — добавляет он, словно успокаивая меня, когда я хмурюсь. — И всё будет понемногу. Мисс Эвердин даже попросила начать с того, чтобы позволить вам выходить наружу, для начала. Я вцепляюсь в подлокотники. Они даже не представляют, как сильно мне не хватало настоящего воздуха. Как много, мне кажется, это может мне дать. Как я боялся умереть, так и не увидев солнце снова. На следующее утро Прим и двое крепких санитаров сопровождают меня вверх, вверх, вверх в длинном лифте, от самого ощущения которого я начинаю нервничать из-за смутных ассоциаций с Тренировочным центром, пока мы не достигаем поверхности Дистрикта Тринадцать. Мы выходим в слабый свет позднего осеннего утра. Руины Тринадцатого — много лет прославляемые фальшивыми новостями Капитолия — смягчились под влиянием времени: их оплетают лозы, а камень стал бежевым и округлым. Половина деревьев вокруг — высокие зелёные хвойные, но остальные лиственные, некоторые всё ещё стоят в ярких осенних красках. Их насыщенно-оранжевые листья дрожат на концах ветвей или лежат мягким ковром под ногами. Повсюду птицы встречают песней новое утро. Я глубоко вдыхаю, пока грудь не начинает болеть, и поднимаю лицо к небу. Холодно, и роса была такой густой, что земля всё ещё сырая, но меня внезапно охватывает желание сорвать с себя всю одежду, подставить бледную кожу солнцу и бежать, бежать. На самом деле это невозможно. Моих прогулок по камере оказалось недостаточно, чтобы восстановить силы. Я слаб и задыхаюсь уже после тех шагов, которыми добравля сюда. И ещё — я в кандалах. Руки скованы ремнями передо мной, а браслет на щиколотке ударит током, если я выкину что-нибудь… забавное. Мы немного углубляемся в лес, потом я сажусь на руины старого здания и слушаю своё тяжёлое дыхание. Прим стоит неподалёку, глядя сквозь деревья туда, где виднеется ручей. Я поднимаю большой оранжевый лист и держу его перед глазами. Он гладкий и несовершенный; пахнет мокрой землёй и плесенью; он прекрасен. Я прижимаю лист к носу, вдыхая его запах и запоминая ощущение, прежде чем вернуться обратно внутрь. Не каждый день, но раз в несколько дней кто-нибудь выводит меня наружу. После первого раза мы начинаем гулять по большой огороженной территории, доступной жителям в определённые часы, а теперь ещё и используемой с одной стороны для боевой подготовки. Издалека я наблюдаю, как люди бегают строем, стреляют по мишеням, борются друг с другом. Иногда к нам присоединяется Делли, а иногда даже её брат Дрю. Теперь он выше, чем я помню, и серая форма уже не болтается на нем. Когда я с Делли, а не с Прим, я обычно испытываю её, или себя, наверное, указывая на очередную провинность Китнисс и слушая, как Делли её защищает. Поскольку Делли склонна видеть в людях только хорошее, мне трудно воспринимать её всерьёз. И всё же, как ни странно, я всё равно иду к ней, чтобы она спорила с моими тирадами о Китнисс. Следующий этап — обедать не в больничной палате, а в общей столовой. Это происходит только в те дни, когда свободна Прим: она проверяет расписания и следит, чтобы никто из списка людей, с которыми мне запрещён контакт, не оказался там одновременно. Кроме одного дня, когда она почему-то опаздывает, а двое санитаров скучают, а я голоден, потому что пропустил больничный обед. Мне почти не приходится их уговаривать, чтобы убедить просто пойти без неё. По пути в лифте я узнаю, что из Дистрикта Десять привезли говядину — настоящую, хорошую говядину, ту самую, что раньше отправляли прямо в Капитолий, и потому обычно безвкусная еда сегодня на удивление хороша. Я чувствую запах ещё у входа. На мгновение я замираю, понимая, что теперь я сам по себе. Санитары рядом со мной нужны лишь затем, чтобы скрутить меня, если у меня случится приступ. Прим ходит со мной, чтобы присматривать за мной, и составлять компанию. А сейчас мне придётся либо искать отдельный столик, либо просить разрешения подсесть к кому-то, и я уверен, большинство считает меня сумасшедшим. Но я голоден, а еда пахнет потрясающе — по-капитолийски вкусно. Я беру поднос, и работники столовой накладывают мне рагу: поскольку я худее, чем должен быть, система распределения еды в Тринадцатом, по крайней мере вне больницы, обеспечивает мне щедрые порции. На рагу лежит маленькая буханка хлеба — больше булочки к ужину, но ненамного, и я поднимаю её, разглядывая и размышляя, считается ли это фирменным хлебом Дистрикта Тринадцать и есть ли у них вообще такой. У неё твёрдая корка, но приятный золотисто-коричневый цвет. Я кладу хлеб обратно и балансирую поднос на кончиках пальцев — единственный способ нести его со скованными руками. Потом поворачиваюсь к центру столовой и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы сердце не начало колотиться. Среди собравшихся за столом людей первой я вижу её. Будто она резко выделяется на фоне остальных. Будто я смотрю фильм, и монтажёр затемнил всех на экране, кроме неё. Это странно, потому что после нашего последнего разговора я был уверен, что она наконец-то спустилась с небес на землю: обычная девушка, поверхностная, эгоистичная. Я уже подхожу к столу, даже не осознав, что двинулся к нему. И только потом замечаю остальных её спутников, по обе стороны от неё сидят Гейл Хоторн и Финник Одэйр, двое людей, которых точно нет в моём списке разрешённых контактов. Напротив — Делли (ну хоть кто-то), Джоанна и Энни. Между Делли и Джоанной пустое место, и я стою в проходе между ними, не зная, что делать. Потом Китнисс поднимает взгляд и замечает меня раньше остальных. Её глаза расширяются, и она кашляет. Рядом с ней Гейл заметно напрягается. Я понимаю, что не могу долго смотреть на него. Он не изменился, возможно, даже стал красивее, чем я помню. Делли оборачивается и вздрагивает, потом смотрит мне за спину, словно ища Прим. Она удивленно смотрит на меня. — Пит! Как хорошо, что ты пришел... и здоров. — А что это за миленькие браслетики? — спрашивает Джоанна. —Мне еще не доверяют, — отвечаю я. — Я даже не могу присесть здесь без вашего разрешения. — Конечно, пусть садится, — говорит Джоанна моим охранникам. Она похлопывает по месту рядом с собой. — Мы старые друзья. Я смотрю на санитаров, и они кивают, хотя на самом деле самый важный и самый опасный, человек за столом ещё не выразил согласия. Когда я сажусь, Джоанна легко толкает меня локтем в руку. — В Капитолии у нас с ним были соседние камеры. Он хорошо знает мои крики, а я его. Я смотрю на Энни, которая в ответ закрывает уши и сжимается. Подняв взгляд обратно, я вижу, что Китнисс рассматривает меня, и я не могу прочитать её эмоции. — А что такого? — говорит Джоанна в ответ на мрачный взгляд Финника. — Врач говорит, я должна прямо высказывать, что думаю. Это нужно для лечения. Наверняка преувеличение, потому что Джоанна Мэйсон, которая провела со мной шесть недель в Капитолии, и по-настоящему сломалась только однажды, никогда не фильтровала свои мысли, кроме случаев, когда старалась как можно дольше хранить секреты повстанцев. Так что Финник может катиться к чёрту, если уж на то пошло. Я смотрю на Джоанну и вижу пустоту в её глазах — наркотики, приглушающие воспоминания. Наверное, мои глаза выглядят так же. Но она всё равно одаривает меня половинкой вызывающей улыбки. — Энни, — вдруг говорит Делли. — А а ты знаешь, что ваш свадебный торт украшал Пит? В Двенадцатом у его родителей была пекарня, и он всегда все глазировал. Наверное, Делли стоило бы стать главным психиатром, думаю я. Почему-то её бодрый голос оживляет Энни: она поднимает взгляд и смотрит на меня. Я наконец осмеливаюсь посмотреть ей в лицо и понимаю, что, что бы ни произошло с её разумом на арене, это каким-то образом частично защитило её во время заключения в Капитолии. Может быть, думаю я с надеждой, с ней обращались не так ужасно, как я боялся. Может, они просто хотели заставить меня думать, что это так. Её глаза сияют, а улыбка у неё очень мягкая, когда она говорит: — Спасибо, Пит. Очень красивый торт. — Пожалуйста, Энни. —Если мы еще хотим выбраться на прогулку, нам лучше поторопиться, — говорит Финник. — Приятно было повидаться, Пит, — добавляет он, поднимая её и свой подносы. Его звучный голос напоминает мне, как мало он мне нравится. Ловелас, насколько я помню, чьи любовные похождения каждое лето обсуждали и восхваляли без капли зазрения. Повстанец, которому Хеймитч, и, вероятно, Китнисс тоже, доверяли больше, чем мне. Мне ужасно жаль Энни. — Будь с ней поласковее, Финник. А то возьму да и отобью её у тебя. Рядом со мной Джоанна коротко смеётся. Финник отвечает: — Смотри, Пит, а то пожалею, что откачал тебя тогда. Потом он бросает взгляд на Китнисс и уходит вместе с Энни. Делли, как обычно, тут же поднимается, чтобы поспорить со мной. — Он спас тебе жизнь, Пит. И не один раз. Да, мне это уже говорили. Но спас ради чего? — Ради неё. — Я снова смотрю на Китнисс. — Ради восстания. Не ради меня самого. Я ему ничем не обязан. Китнисс шевелится, заметно сглатывает и обращается ко мне дрожащим голосом: — Может, и так. Но Мэгз больше нет, а ты жив. Или, по-твоему, это ничего не значит? Ага, значит мы продолжаем бросаться неприятной правдой, да? Пожалуйста – у меня такой полно. Я бросаю взгляд на Гейла, потом снова на неё. — Много чего должно что-то значить, Китнисс, но почему-то не значит. У меня есть парочка воспоминаний, в которых я не могу разобраться, хотя не думаю, что Капитолий в них вмешивался. Те ночи в поезде, например. Её кожа темнеет от румянца. И я чувствую, как жар ползёт и по моей. Даже когда я произношу эти слова, они не звучат как мои, и не звучат как её. Образы, которые они вызывают у меня в голове, слишком сияющие, слишком красивые, противоречат моему собственному утверждению. Ясно, что их как-то исказили. Она не отвечает, просто продолжает смотреть на меня так, словно я ходячая катастрофа, от которой невозможно отвести взгляд. У меня будто переклинивает мозг. Я хватаюсь за ложку, и это помогает приглушить кричащие голоса в голове. Я провожу ею в воздухе линию между ней и Гейлом. — А вы как — уже официальная пара? Или они все талдычат про несчастных влюбленных? — спрашиваю я, отчаянно пытаясь доказать, что мне всё равно, не особенно-то важно, что между нами было раньше. Хотя мой дёрганый голос и движения вряд ли делают моё заявление убедительным. —Все талдычат, — отвечает Джоанна. Мои пальцы рефлекторно сжимаются вокруг ложки, ищут подлокотник больничной кровати. Это всё не сходится. Ни упертость Тринадцатого в продолжении нашего фальшивого романа уже после того, как он давно себя изжил. Ни моё облегчение от того, что Гейл всё ещё не её публичный любовник. —Никогда бы не поверил, если бы не видел своими глазами. Это Гейл, смотрящий на меня теми глазами, которые так поразительно похожи на её. —Ты о чем? — О тебе, — говорит он. — Нельзя ли поточнее? — отвечаю я, едва сдерживая сарказм. — Что со мной не так? Но отвечает Джоанна. — Что тебя превратили в злобного переродка, — говорит она голосом, в котором слишком много остроты для её короткого смешка. Переродок? Из всех искаженных, неправильных и извращенных вещей, которыми меня можно назвать она выбирает это? Это не я тут переродок. Я пытаюсь найти ответ, но в итоге лишь слишком быстро втягиваю воздух. Гейл почти силой вытаскивает Китнисс из комнаты, и её отсутствие внезапно оставляет во мне странную пустоту. — Не могу поверить, что я это сказал, — говорю я пустому месту, где она только что сидела. Мне кажется, будто голова начинает немного кружиться, словно мой мозг сам вырабатывает какой-то странный наркотик. — Но… мне нужно было это сказать. Мне нужно было знать. — Пит! — рявкает Делли, и я щурюсь, бросая на неё злой взгляд. Только не сейчас… — У тебя нет права говорить такие вещи при людях. Это так унизительно для неё, да для вас обоих! — Я не чувствую себя униженным, — рассеянно отвечаю я. — Или чувствую? Наверное… чувствую? — Пит, я отведу тебя к ней в комнату, и ты извинишься. Мы с тобой про это говорили, она не из таких девушек. — Да, она всегда казалась мне слишком зажатой, — вставляет Джоанна. После этого я просто начинаю говорить разные слова. Каждое третье или четвёртое мне удаётся ухватить, пока они бешено вращаются в голове. Пока медики наконец не поднимают меня на ноги и не утаскивают прочь. Не знаю, почему до меня так долго доходило. Но сегодня, именно тот самый день. Я опускаюсь на колени и набираю в ладонь пыль. Их здесь нет. Все останки, которые удалось собрать, похоронили на луговине. Без отдельных могил, без места, куда можно прийти и знать, что ты рядом с тем, что от них осталось. Поэтому я возвращаюсь домой. Я прижимаю пальцы к губам — 1, 2, 3, 4. Это мои родители, Райан и Уилл. 1, 2, 3, 4 — Элли, Айзек, Поли и Раш. Я слышу их имена голосом матери. И тогда это поднимается, и наконец прорывается. Наконец-то. Спустя так долго. Я не мог их оплакать. Не мог. Но теперь всё выходит наружу — вся погребенная боль — как скоро хлынет дождь из этих набухающих туч. И я кричу. Наконец. Чья-то рука хватает меня, пока пыль и пепел просыпаются из моего кулака, а огромная, нависающая, ужасная тень закрывает небо и всё внутри меня. Назвать это плачем, назвать это скорбью — недостаточно. Это первобытный крик — полный ярости так же, как и печали. И это только верхний слой. Под ним я весь состою из проклятий и рыданий — рыданий, которые будто вырывают себя из твоего тела, утаскивая за собой куски тебя самого. Пока у меня не начинает болеть живот — диафрагма, то место внутри, откуда рождается песня. Мой голос слаб, но я не один; кто-то подхватывает песню за меня: Где-то под ивой, прямо в лугах Постелька есть из ласковых трав. Головку склони и глазки закрой, А когда их откроешь, солнце будет с тобой. Там безопасно, там очень тепло, Ромашки охраняют от бед твой покой. Там все твои мечты реальность обретут. Там место, где я тебя люблю.