Часть 11. Правосудие подождет

Суета вокруг летнего домика достигла своего пика. Врачи, работая слаженно и быстро, перекладывали Сасори, Темари и Сакуру на носилки. Сакура, всё ещё пребывающая в глубоком наркотическом забытьи, выглядела пугающе хрупкой, её безжизненная рука безвольно свесилась с края носилок. Сасори и Темари были без сознания, но их дыхание, хоть и тяжелое, вселяло слабую надежду. Саске, стиснув зубы от нестерпимой боли в своем теле, подошел к Тен-Тен. Охранники Дейдары, удерживая её за плечи, поставили её на колени перед Учихой. Она была вся в крови, её нога была раздроблена, но в глазах застыла безумная, торжествующая ненависть. — Что это был за яд? — голос Саске был тихим, ровным, лишенным лишних эмоций, что делало его вопрос еще страшнее. — Какую дрянь ты ей вколола? Название препарата. Тен-Тен подняла голову и издала хриплый, надрывный смех, от которого у охранников пробежали мурашки по коже. — Ты думаешь, я скажу тебе, Учиха? — прошипела она, выплевывая кровь. — Пусть эта сука сдохнет! Я хочу видеть, как она угасает, как её сердце останавливается… Я ничего тебе не скажу. Слышишь? Ничего! Саске смотрел на неё сверху вниз. В его взгляде не было ярости — только холодная, расчетливая пустота. Он не тратил силы на крик или попытки выбить признание прямо сейчас. — Уберите её с моих глаз, — холодно приказал он охранникам, даже не взглянув на пленницу. — Заприте её в подвале, надежно. И проследите, чтобы она не сдохла раньше времени. Он медленно повернулся к Итачи, который стоял рядом, готовый поддержать брата. — Я уже придумал ей конец, — произнес Саске, едва сдерживая гримасу боли, когда очередная волна агонии прошла по его раненой ноге. — Но я исполню его только после того, как хирурги вытащат из меня пули и зашьют раны. Ей придется подождать своей очереди в аду. Саске сделал шаг в сторону машин, где его уже ждали врачи, оставляя Тен-Тен на растерзание охранникам, которые потащили её прочь, прочь от света фар, в темноту, где её ожидало самое страшное ожидание в её жизни. В операционной, развернутой прямо в главном зале поместья, царил хаос, подчиненный строгой медицинской дисциплине. Медики работали в три смены: одна бригада боролась за жизнь Сакуры, вторая приводила в чувство Сасори и Темари, а третья занималась тяжелыми ранениями боссов. Саске и Дейдару разместили неподалеку — их организмы привыкли к боли, поэтому, ограничившись местной анестезией, они оставались в сознании, наблюдая за происходящим сквозь пелену боли. Саске, стиснув зубы, чувствовал, как скальпель хирурга вскрывает плоть в районе плеча, чтобы извлечь пулю. Но его взгляд был прикован не к собственным ранам. Он не отрывал глаз от стола, где лежала Сакура. Вокруг неё врачи двигались словно в замедленной съемке, пытаясь стабилизировать пульс, который с каждой минутой становился всё более призрачным. В этот момент в зал вбежал один из охранников, сжимая в прозрачном пакете маленький, найденный в доме флакон. — Мы нашли это в кабинете, — выпалил он, протягивая находку старшему врачу. — Там было еще несколько пустых, этот — последний. Старший врач, мельком взглянув на маркировку, резко выдохнул. Его лицо, до того напряженное, вдруг приобрело решительное выражение. — Это белладонна, — произнес он, и его голос разнесся по залу, как гром. — Концентрированный алкалоид. Это объясняет такую реакцию — паралич нервной системы и остановку дыхания. В зале мгновенно воцарилось облегчение, сменившееся удвоенной энергией. Теперь, когда враг был известен, борьба перешла из стадии слепого поиска в стадию точного контрудара. — Срочно вводите антидот, готовьте прозерин и активируйте протокол детоксикации! — скомандовал врач. — Это смертельная доза, но мы знаем, с чем имеем дело. У нас есть шанс её вытащить. Саске, услышав это, наконец позволил себе выдохнуть. Его плечо саднило, когда пуля была наконец извлечена, но этот физический дискомфорт перекрывался пульсирующей надеждой. Теперь, когда яд был определен, всё зависело от силы Сакуры и умения врачей. Он перевел взгляд на свои окровавленные руки, поклявшись, что когда она откроет глаза, последнее, что он сделает в этой жизни — это обеспечит ей безопасность, которой она была лишена сегодня. Работа врачей над плечом Саске была почти завершена, когда тишину операционной разорвал пронзительный, монотонный писк кардиомонитора. Сакура. Её сердце, измученное ядом белладонны, не выдержало борьбы. Саске, чья нога всё еще была под прицелом скальпеля хирурга, замер. Весь мир сузился до этого писка. Он видел, как врачи в панике бросились к ней, как разряды дефибриллятора заставили тело его жены конвульсивно дернуться, как в неё вливали литры препаратов, пытаясь запустить заглохший механизм жизни. Итачи, стоявший рядом, тяжело опустил руку на здоровое плечо брата. Его пальцы сжались до боли, выдавая истинное состояние старшего Учихи, который до этого момента сохранял ледяное спокойствие. — Держись, Саске. Она сильная, она выберется, — тихо произнес Итачи, но в его голосе проскальзывали нотки отчаяния. Саске медленно повернул голову. Его взгляд был пуст и страшен в своей неподвижности. — Итачи, если она уйдет… я тебе не прощу, — прохрипел он. Голос звучал как скрежет металла по стеклу. — Ты проигнорировал «ферзя» в этой игре, ты оставил их без защиты, тем самым подставив троих из них под удар. — Четверых, — раздался с соседней кушетки слабый, хриплый голос Дейдары. Блондин, чьё лицо было бледным как полотно, смотрел на происходящее с нескрываемым ужасом. — Тен-Тен убила Ино. Прямо в упор. Братья Учиха синхронно повернули головы к Дейдаре. Взгляд Саске был полон такого холода, что, казалось, воздух вокруг начал замерзать. — В упор, — повторил Дейдара, закрывая глаза. — Больше нет ни Ино, ни той девчонки, в которую она верила. Саске до белизны костяшек вцепился в края своей кушетки. В голове, словно на кинопленке, замелькали кадры: Метрополитен-опера, ослепительный свет софитов, тысячи людей в зале, затаивших дыхание. Но в тот вечер существовала только она — Сакура, которая играла только для него. Каждая нота её скрипки тогда была клятвой, каждое движение смычка — признанием. И сейчас, в этой стерильной, пропитанной запахом смерти комнате, он чувствовал, как эта музыка медленно затихает, оставляя его в абсолютной тишине. — Сакура… — выдохнул он, и это был не приказ, а мольба. Саске попытался резко дернуться, намереваясь встать, забыв о только что разрезанной плоти. Но Итачи, обладающий стальной хваткой, с силой прижал его обратно к кушетке, не давая двинуться ни на миллиметр. — Не мешай им, Саске, — отрезал Итачи, и в его голосе прозвучало предупреждение. — Сейчас только они могут вернуть её. Если ты сорвешься, ты убьешь её своим же вмешательством. Стой смирно. Саске застыл, глядя на монитор, где прямая линия не желала изгибаться, превращаясь в приговор. Он был готов проклясть небеса, брата и весь этот мир, если сердце его «Беллы» не забьется вновь. В операционной повисла звенящая, невыносимая тишина, которую нарушал лишь холодный, механический отсчет врача: — Пятнадцать секунд… восемнадцать… двадцать секунд асистолии… Саске перестал дышать. В этот момент его легкие словно превратились в камень, а весь мир сузился до бледного лица Сакуры. Он не моргал, боясь, что в долю секунды, на которую он закроет глаза, она окончательно ускользнет от него в небытие. Дейдара, лежавший на соседней кушетке, тоже замер, вцепившись в край простыни так, что костяшки пальцев побелели. Оба они — два человека, привыкших держать мир в кулаке — теперь были беспомощны, как никогда. Итачи, наблюдая за братом, почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он не видел этого взгляда с самого дня похорон отца — того самого, полного ледяного опустошения, за которым скрывался вулкан. Итачи заметил, как по бледной, почти восковой щеке Саске медленно, неестественно медленно, скатилась одна-единственная скупая слеза. Она прочертила тонкую дорожку и исчезла где-то в складках больничного белья. И больше ничего. Ни всхлипа, ни дрожи, ни крика. Только застывший, мертвый взгляд в одну точку. — Двадцать пять секунд… вводим адреналин, — голос врача звучал отстраненно. Это был их последний козырь. Последний препарат, который должен был либо ударить по миокарду, заставляя его сделать хотя бы один спасительный толчок, либо окончательно подтвердить финал. Саске смотрел на монитор, где плоская линия казалась ему чертой, отсекающей его жизнь от будущего. В его сознании зрел план, безумный и разрушительный: если сердце Сакуры не забьется сейчас, он сожжет эту проклятую Италию дотла. Он не оставит камня на камне от особняка, от этого города, от этой страны, где у него отобрали всё. Он пустит всё по ветру, превратит этот мир в пепелище, которое станет достойным памятником его «Белле». Секунды растягивались в вечность. Саске сжал челюсти так сильно, что по скулам заиграли желваки. — Тридцать секунд… — врач замер, всматриваясь в монитор. В эту секунду Саске перестал существовать как человек. Он стал чистым, яростным ожиданием. Либо сердце запускается прямо сейчас, либо этот мир больше не имеет права на существование. Монитор продолжал истошно пищать, но для Дейдары этот звук будто ушел на второй план. Он смотрел на Сакуру — бледную, почти прозрачную, опутанную проводами — и в его памяти, как яркая вспышка, возник тот самый, первый день в музыкальном классе. Ему было пять лет. Он тогда только вошел в класс, напыщенный и самоуверенный, и сразу же получил звонкую оплеуху правды: маленькая девочка с розовыми волосами, не моргнув глазом, заявила, что он «просто ужасен». А потом рассмеялась — искренне, беззлобно. Рядом с ней уже тогда стоял Сасори, с невозмутимым видом разглядывающий чистые нотные листы и тяжело вздыхающий, словно уже тогда понимал, какой хаос принесут в их жизнь эти двое. Этот день был залит невозможным, почти нереальным солнечным светом. Воспоминания нахлынули волной, принося аромат лета и предчувствие свободы. Десять лет спустя, когда он уже жил в Италии, он приезжал лишь на каникулы. Один из таких приемов он помнил до мельчайших подробностей. Сакура… она была похожа на видение. Белое шелковое платье прямого кроя, тонкие бретели, волосы, собранные в легкую мальвинку, мягкими волнами спадающие на плечи. Именно тогда, увидев её на той террасе, он впервые произнес это слово, ставшее их личным кодом — «Белла». На том приеме их было трое: он, Сакура и Хината. Сасори и Темари не имели доступа в тот элитный круг, но дружба была сильнее социальных барьеров. Дейдара до боли в сердце помнил, как Сакура, рискуя всем, стащила со стола три бутылки элитного шампанского. Они передали их друзьям, которые ждали их в тени парка. Хината прихватила серебряное блюдо с канапе, а он, Дейдара, проявил «артистическую натуру» и вынес дорогие десерты — те самые, с привкусом розы. Они стояли тогда у байка Сасори, спрятанные от посторонних глаз. Пили шампанское из горла, давясь от смеха, запивая его розовыми макарунами, которые оказались на вкус как мыло, но казались им тогда самой изысканной едой в мире. Это было время, когда они верили, что мир принадлежит им, и ничто — даже смерть — не способно их разлучить. Дейдара смотрел на Сакуру, и по его лицу, обычно искаженному дерзостью, скатилась одинокая слеза. В тишине операционной, где решалась судьба его принцессы, это слово вырвалось у него почти беззвучно, как молитва: — Белла… В этот момент, словно откликнувшись на его зов, на мониторе кардиографа что-то дрогнуло. Прямая линия впервые за долгие секунды изогнулась, превращаясь в робкий, неровный зубец. Сакура боролась. Писк монитора, сменивший свою монотонную тональность на ритмичные, пусть и слабые удары, прозвучал в операционной как выстрел, возвещающий о победе. Итачи, Саске и Дейдара, словно сговорившись, одновременно издали тяжелый, шумный выдох, в котором смешались облегчение, шок и накопившийся за эти часы ужас. Саске, чье тело до этого момента было натянуто как струна, буквально обмяк, заваливаясь обратно на кушетку. Его лицо, еще секунду назад напоминавшее маску смерти, перекосилось от боли, прорывающейся сквозь остатки анестезии. — Зашивайте уже эту гребаную ногу, черт возьми! — прорычал он врачам, не сводя глаз с Сакуры, к которой уже спешили медики с новыми дозами препаратов. — Шевелитесь быстрее! Дейдара, чьи руки всё еще дрожали, выудил из кармана свои четки. Он не стыдился своей слабости, не пытался казаться сильным. Прикрыв глаза, он начал шептать молитву на чистом, эмоциональном итальянском, вплетая в её ритм всё то отчаяние, которое пережил за последние минуты. Саске, человек, для которого скептицизм и холодная логика были единственными надежными спутниками жизни, даже не подумал упрекнуть блондина. Он не насмехался над его верой, не называл это глупостью. Вместо этого Саске, стиснув зубы и глядя в потолок, тихо — почти беззвучно — благодарил врачей за их работу и того Бога, в существование которого не верил, за то, что сегодня его Белла осталась с ним. Он знал: битва за жизнь еще не закончена, впереди долгий путь реабилитации и детоксикации, но самое страшное — та пустота, в которой он чуть не потерял смысл своего существования — отступила. Сакура дышала. Она вернулась из края теней, и для Саске в этот момент перестал существовать весь остальной мир, кроме этого тихого ритма её сердца. В операционной воцарилась тяжелая, выматывающая тишина. Итачи, чья выдержка всегда была легендарной, теперь казался сломленным. Он не сводил глаз с Темари, чей безмятежный сон был лишь следствием глубокой контузии. Каждое её неровное дыхание отдавалось в его груди глухой болью. Он корил себя за каждое упущенное мгновение, за свою самоуверенность, которая позволила врагам превратить их жизнь в поле боя. Он был стражем, который не уберег тех, кто ему дорог, и это осознание выжигало его изнутри. Прошел час. Врачи закончили с основной работой: Саске и Дейдара, несмотря на глубокие раны, были перевязаны и стабилизированы. Сасори и Темари оставались в глубоком сне, как и Сакура, чьё состояние теперь поддерживалось лишь седативными препаратами. Саске, облаченный в чистую белую сорочку, не стал застегивать пуговицы — бинты, плотно перекрывавшие плечо, требовали свободы движения. Рукава были небрежно закатаны, обнажая предплечья, покрытые ссадинами. Дейдара, переодетый в аналогичную медицинскую форму, сидел на соседней кушетке, мрачно глядя в одну точку. Саске медленно поднялся. Его походка была тяжелой, но решительной. Он подошел к кровати Сакуры и опустился на самый край, стараясь не потревожить подключенные к ней датчики. Его пальцы, всё еще подрагивающие от пережитого адреналинового шока, бережно обхватили её холодную ладонь. Он не отрывал взгляда от её лица. Саске ловил каждое движение её грудной клетки, убеждаясь, что она действительно дышит. Врачи твердили, что кризис миновал, что действие яда нейтрализовано, но логика здесь не работала. Для него Сакура сейчас была как хрупкое стекло, которое могло разбиться от малейшего дуновения ветра. — Ну же, Белла… — прошептал он, и в этом тихом звуке, адресованном той, что еще недавно играла для него музыку, было больше страха, чем он когда-либо испытывал в своей жизни. Он сидел, погруженный в свои мысли, ожидая того момента, когда её глаза откроются, и он наконец поймет, что этот кошмар действительно подошел к концу. Саске не сводил глаз с Сакуры, чувствуя, как в груди медленно остывает ярость, сменяясь тягучей, гнетущей тревогой. Он поднял взгляд на врача, который заканчивал проверку капельниц. — Какие прогнозы? Когда она проснется? — голос Саске звучал глухо, лишенный привычной властности. Врач, уставший, с серыми от недосыпа кругами под глазами, ответил осторожно: — Её организм катастрофически истощен борьбой с токсином. Она может проспать четыре часа, может десять — всё зависит от того, насколько быстро её нервная система восстановится после шока. Не торопите её, Саске-сан. Ей нужно время. Саске коротко кивнул, принимая этот ответ как данность. В другом конце комнаты Итачи сидел рядом с кушеткой Темари, чей сон был глубоким, но всё еще тревожным. Братья встретились взглядами — в этом коротком обмене было больше сказано, чем в любых словах, которые они могли бы произнести вслух. — Итачи, — тихо произнес Саске, и в его голосе проскользнула холодная сталь. — Ты проигнорировал прямой приказ. Мы договорились о стратегии, но ты сорвал план. Итачи не отвел глаз. Его лицо, всегда безупречное, сейчас казалось изрезанным морщинами усталости. — Я не мог допустить твоей смерти, — произнес он, и в этих словах слышалась старая, въевшаяся в кости преданность. — Не сейчас, Саске. Мама бы не выдержала этого удара… — Итачи замолчал на мгновение, а затем добавил почти шепотом: — И я бы не выдержал. Ты хотел оставить на меня Сакуру… Ты хоть понимаешь, что эта скрипачка спросила бы меня первым делом, придя в себя? Она не спросила бы, жив ли ты. Она спросила бы, как я, твой брат, позволил этому случиться. Как я допустил, чтобы её мир рухнул. Саске сжал челюсти так, что заболели зубы. Он хотел возразить, хотел обвинить брата в излишней сентиментальности, но слова застряли в горле. Он посмотрел на свою «скрипачку» — беззащитную, бледную, такую далекую в своем сне. Итачи был прав: Сакура не из тех, кто довольствуется формальным «мы победили». Саске медленно поднялся, поправляя край простыни, укрывающей Сакуру. Его решимость вернулась, став такой же острой, как лезвие бритвы. — Подписываем все бумаги, координируем транспортировку и немедленно возвращаемся в Нью-Йорк, — сказал он, обращаясь к Итачи. — Там мы выясним, кто именно решил, что может объявить охоту на мою голову и голову Дейдары. И когда мы найдем этого ублюдка… он поймет, почему меня называют главой синдиката. Больше никаких игр. Только окончательный расчет. Саске наклонился к самому лицу Сакуры. Его дыхание едва касалось её кожи. Он мягко, почти невесомо коснулся губами её прохладного лба. — Ты справишься, — прошептал он, и в этом голосе, лишенном прежней холодности, звучало что-то пугающе человеческое. — Я вернулся для тебя, Сакура. Теперь твоя очередь… не уходи. Он провел большим пальцем по её бледной щеке, словно пытаясь стереть следы этого кошмара, а затем выпрямился. Его взгляд, переключившийся на Дейдару, в одно мгновение стал острым, как лезвие клинка. — У тебя здесь есть собаки? — спросил он. Дейдара, приподнявшись на кушетке, смерил его долгим взглядом. — Да, есть несколько доберманов. Обученные, не чета твоим «шестеркам». — Мне они нужны, — отрезал Саске. — Без проблем, — кивнул Дейдара, понимая всё без лишних слов. — Но для какой цели? — Поохотиться хочу, — произнес Саске. В этом слове «поохотиться» не было ничего от спорта — только чистая, концентрированная жажда отмщения. Дейдара, несмотря на ноющую боль в животе, медленно поднялся. — Я иду с тобой. Саске обернулся, его глаза сузились. — Черт с тобой. Ты хоть стоять на ногах сможешь? Сразу говорю: на моё плечо не рассчитывай. Я еще не забыл, как ты «утешал» мою жену, когда она была в туре, — тон Саске был угрожающим, ледяным. Дейдара опустил голову, в его голосе проскользнула редкая для него серьезность. — Мой прокол, Учиха. Я был пьян и глуп. — Такой «прокол» стоит жизни, — бросил Саске, проходя мимо него к выходу. — Но об этом поговорим, когда закончим с долгами. На рассвете небо окрасилось в багровые тона, предвещая жестокий день. Особняк казался вымершим. Саске и Дейдара вышли на крыльцо, невзирая на свежие раны и адскую боль в телах. Каждый из них держал на коротком кожаном поводке мощного, мускулистого добермана, чьи мышцы напряженно перекатывались под черной блестящей шерстью. Охрана вывела Тен-Тен. Её бросили на колени прямо на влажную от росы траву. Она была раздавлена, её дыхание было рваным, но в глазах всё еще горела затравленная искра злобы. Саске и Дейдара замерли напротив неё. Они не подходили ближе, не кричали и не угрожали. Они просто стояли — неподвижные, словно два бога смерти, спустившихся в этот сад за душой, которая уже давно не принадлежала миру живых. Тишину нарушало только низкое, утробное рычание псов, чувствующих запах страха. Дейдара сделал шаг вперед, его взгляд был тяжелым. — Время молитв, Тен-Тен, — негромко произнес он. — Мы даем тебе пару минут. Молись тому, в кого веришь, потому что больше тебе никто не поможет. Тен-Тен подняла голову, глядя на двух мужчин перед собой. Рассветное солнце, пробивающееся сквозь деревья, создавало вокруг них жуткие силуэты, от которых у любого другого человека сердце остановилось бы еще до того, как был бы нанесен первый удар. Охота началась. — Я сегодня буду милосердным. Относительно, — произнес Саске, глядя на распластанную на земле девушку пугающе пустым, вымораживающим взглядом. — Я даю тебе пять минут форы. С учетом твоих ранений это даже щедро. А после… посмотрим, кто быстрее. — Что?! — Тен-Тен дернулась, её глаза расширились от первобытного, животного ужаса. Она попыталась опереться на здоровую ногу, но сдавленно вскрикнула. — Саске, подожди… но мы же… мы же были партнерами! — Время идет, Тен-Тен, — абсолютно спокойно, без единой эмоции в голосе, произнес Дейдара. Поняв, что пощады не будет, Тен-Тен развернулась. Инстинкт самосохранения оказался сильнее пронзающей боли. С простреленным коленом и бедром, из которых при каждом движении толчками сочилась кровь, она не могла бежать. Она практически ползла, цепляясь окровавленными пальцами за влажную утреннюю траву, подтягивалась на руках, скулила и хрипела. Каждый метр давался ей ценой нечеловеческой агонии. Она пыталась подняться, опираясь на стволы деревьев, но тут же падала, оставляя на коре багровые отпечатки. Ей казалось, что густой лес впереди — это её спасение, что стоит только скрыться за кустарниками, и кошмар закончится. Тем временем на крыльце царило ледяное, почти театральное спокойствие. Саске неспешно достал из кармана брюк пачку сигарет, выудил одну и зажал губами. Дейдара молча последовал его примеру. Тихий щелчок зажигалки разорвал утреннюю тишину. Сизый дым смешался с прохладным воздухом итальянского рассвета. Два босса стояли неподвижно, с усилием удерживая рвущихся с поводков, глухо рычащих доберманов. Они не сводили глаз с жалкой, хромающей фигуры, которая отчаянно пыталась отдалиться от особняка. Саске лениво смахнул пепел, бросив мимолетный взгляд на дорогие часы на своем запястье. Время текло неумолимо. Псы скулили от нетерпения. Они чувствовали свежий запах крови, их мускулы дрожали от переизбытка охотничьего азарта. — Пять минут, — холодно констатировал Саске, выбрасывая окурок на гравий и придавливая его носком ботинка. Дейдара молча кивнул, его взгляд потемнел. Они переглянулись — в их глазах не было ни капли сожаления, только холодный расчет и абсолютная, бездонная безжалостность. Одновременный звонкий щелчок металлических карабинов прозвучал для Тен-Тен вдали как удар судейского молотка, окончательно утверждающего смертный приговор. — Взять, — тихо, но властно скомандовал Саске. Две огромные черные тени с яростным, кровожадным лаем сорвались с места, огромными скачками преодолевая то расстояние, на которое израненная девушка потратила все свои последние силы. Глухой крик, эхом прокатившийся по утреннему лесу, возвестил о том, что фора закончилась. Правосудие Учихи свершилось. Истошные, захлебывающиеся вопли разорвали безмятежную тишину итальянского утра. Звуки рвущейся плоти, влажный хруст и агрессивное, утробное рычание зверей слились в единую симфонию первобытного ужаса. Саске стоял на крыльце с абсолютно невозмутимым лицом. Его темные глаза ничего не выражали, словно он наблюдал не за жестокой расправой, а за скучным театральным представлением. Внутри него не было ни жалости, ни отвращения — только холодная, расчетливая пустота, требующая равноценной платы за страдания Сакуры. Но просто убить её было недостаточно. Ему нужно было сломать её до самого основания. Саске поднес два пальца к губам и издал резкий, пронзительный свист. Дрессировка взяла верх над инстинктами. Доберманы мгновенно оторвались от истерзанной жертвы и отскочили на пару шагов назад. Они тяжело дышали, с их окровавленных пастей капала слюна вперемешку с кровью. Псы дрожали всем своим мускулистым телом от непреодолимого желания снова вцепиться в живое мясо, но послушно ждали команды. Дейдара, стоявший позади Учихи, криво усмехнулся, гордясь безупречной выучкой своих питомцев. Саске неспешно ступил на мокрую от утренней росы траву. Он шел к Тен-Тен медленно, вальяжно сунув руки в карманы брюк. Белоснежная сорочка контрастировала с мраком, который он излучал каждым своим шагом. Тен-Тен лежала на земле, превратившись в окровавленное, прерывисто дышащее месиво. Она хрипела, по её лицу размазались грязь и слезы. Когда тень Учихи накрыла её, она с трудом приоткрыла глаза, в которых мольба о быстрой смерти смешалась с агонией. Саске остановился в паре метров от неё, возвышаясь над ней, как неумолимый рок. — Тебе нужно было остаться в Азии, — его голос звучал ровно, почти обыденно, что делало эти слова еще страшнее. — Ты перешла черту, когда решила, что можешь диктовать мне условия. Но твоя главная ошибка не в этом. Ты причинила моей жене слишком много боли. А за это прощения не существует. Саске даже не моргнул. Он просто поднял взгляд и коротко кивнул Дейдаре. Блондин, не колеблясь ни секунды, издал короткий, резкий свист. Пружины разжались. Огромные черные тени с яростным лаем снова бросились на полуживую девушку, вонзая клыки с удвоенной жестокостью. Саске не отвернулся. Он стоял, засунув руки в карманы, и с пугающим спокойствием смотрел, как собаки завершают начатое, навсегда стирая существование Тен-Тен из этого мира. Когда с жестоким правосудием было покончено, Саске развернулся и молча направился обратно к особняку, оставляя позади растерзанное тело и залитую кровью траву. Его лицо оставалось бесстрастной, высеченной из камня маской. Ни один мускул не дрогнул, когда он вслушивался в предсмертные хрипы той, с кем когда-то делил общие детские воспоминания. Внешне он был абсолютным, безжалостным монстром, главой синдиката, не знающим пощады. Но внутри… Внутри, пока псы рвали плоть Тен-Тен, этот холодный реалист и скептик отчаянно, почти исступленно молил все существующие высшие силы лишь об одном: чтобы его жена снова открыла глаза, и чтобы он наконец-то смог заглянуть в их зеленую глубину. Смерть предательницы не принесла ему облегчения — настоящим спасением для него мог стать только первый осознанный вдох Сакуры. Сакуру не стали переводить в одну из роскошных гостевых спален. Врачи настояли на том, чтобы оставить её в импровизированном медицинском крыле особняка, где под рукой находились все необходимые реанимационные аппараты, а мониторы непрерывно отслеживали каждый удар её измученного сердца. Саске тихо притворил за собой дверь палаты, отсекая суету и жестокость внешнего мира. Воздух здесь пах антисептиками и озоном, а ритмичный писк кардиографа теперь звучал для него как самая прекрасная музыка на свете. Он медленно, стараясь не тревожить собственную зашитую рану на ноге, подошел к её больничной койке и тяжело опустился на стул, стоявший вплотную к изголовью. Она дышала ровно и глубоко. Пугающая, мертвенная синева начала сходить с её лица, уступая место естественной бледности спящего человека. Саске подался вперед. Его пальцы — те самые, что несколько минут назад хладнокровно отдали приказ разорвать человека заживо — с невероятной, трепетной нежностью коснулись её виска. Он медленно провел ладонью по её волосам, заправляя выбившуюся розовую прядь за ухо, и замер, вслушиваясь в её тихое дыхание. — Я здесь, Белла, — едва слышно прошептал он в тишину палаты, наклоняясь к самому её лицу. — Весь этот кошмар закончился. Никто больше не посмеет к тебе прикоснуться. Спи, набирайся сил. Когда ты откроешь глаза, я буду первым, кого ты увидишь. Я никуда не уйду... Я всегда буду рядом. Он осторожно взял её тонкую руку, переплетающуюся с трубками капельницы, и поднес к своим губам, оставляя долгий, почти невесомый поцелуй на костяшках её пальцев. Глава восточного синдиката, стратег и безжалостный убийца, готов был сидеть у этой постели столько часов, сколько потребуется, охраняя сон единственного человека, который делал его живым. Тишину медицинского крыла, нарушаемую лишь мерным писком приборов, разорвал хриплый, панический вздох. Сасори резко распахнул глаза. Первое, что вырвалось из его пересохшего горла, были имена тех, кого он пытался защитить: — Сакура! Темари! Он попытался сорваться с больничной койки, совершенно забыв про иглу капельницы в вене, но Наруто, дежуривший неподалеку, оказался быстрее. Узумаки сделал шаг вперед и решительно, но без лишней грубости, прижал музыканта обратно к матрасу. — Не рыпайся, Рэмбо. Уже всё хорошо, — произнес Наруто, с облегчением выдыхая. — Лежи смирно, тебе и так досталось. На соседней койке слабо заворочалась Темари. Её лицо исказила гримаса боли, когда она попыталась сфокусировать зрение на белом потолке. — Боже... где я? — прошептала она, еле разлепляя тяжелые, налитые свинцом веки. На краю её койки сидел Итачи. Его лицо оставалось бесстрастным, но во взгляде, устремленном на девушку, читалась затаенная тревога. Он наклонился ближе и аккуратно, словно боясь причинить боль, накрыл холодную руку блондинки своей теплой ладонью. — У вас сотрясение, лежите, — тихо, но твердо произнес старший Учиха. — Вы в безопасности. В другом конце комнаты, в полумраке, за этой сценой наблюдал Саске. Его глаза, покрасневшие от бессонницы и напряжения, воспаленно блестели. Прошло уже шесть часов с того момента, как сердце Сакуры остановилось и забилось вновь. Она всё еще спала, погруженная в глубокий медикаментозный сон, тогда как её друзья, чьи организмы не были отравлены белладонной, начали приходить в себя быстрее. Саске сидел рядом со своей женой, крепко сжимая её тонкую ладонь. Вся его правая сторона пульсировала тупой, изматывающей болью от свежих хирургических швов, но сейчас этот физический дискомфорт казался ему сущим мизером. Сидя здесь, в пропахшей лекарствами палате, слушая ровное дыхание Сакуры, он пришел к мысли, которая раньше показалась бы ему нелепой. Только сегодня, пройдя через абсолютный ад и заглянув в бездну, он понял, что до чертиков любит эту бешеную скрипачку. Его сердце болезненно сжималось каждый раз, когда он смотрел на Сасори и Темари. Саске всегда ненавидел лишних людей в своих делах, презирал привязанности, которые делают человека уязвимым. Но если бы эта дерзкая блондинка или этот рыжий засранец погибли сегодня — Сакура бы спросила с него. Она бы не простила. Его «Белла» и так уже потеряла Хинату, и он просто не мог позволить, чтобы её мир сузился до еще бóльших потерь. Именно поэтому он терпел их присутствие. Именно поэтому позволял им всегда быть рядом с ней. Он устал. Адски, невыносимо устал. Сутки без сна, перенесенная операция под местной анестезией, эмоциональная мясорубка последних часов — измученное тело главы синдиката окончательно исчерпало свои резервы. Плевать на правила, плевать на присутствие брата, Наруто и посторонних. Саске просто поднялся со стула, тяжело опустился на узкую больничную койку рядом с Сакурой и, притянув её к себе, положил здоровую руку ей на талию. Он был прямо так, в измятой белой рубашке с расстегнутым воротом и брюках, но ему было всё равно. Уткнувшись в неё, он закрыл глаза. Ему хватило ровно одной минуты, чтобы его сознание отключилось, проваливаясь в глубокий, спасительный сон. Итачи, не отпуская руки Темари, перевел взгляд на брата. Он видел, как напряженная спина Саске наконец расслабилась, как выровнялось его дыхание. — Не шумите только, — вдруг негромко произнес Итачи, обращаясь к Наруто и пришедшим в себя музыкантам. — И отдыхайте тоже. На сегодня войн достаточно. Темари, превозмогая тошноту от сотрясения, скосила глаза на спящего Саске, а затем посмотрела на Итачи. — Что случилось с Саске? — едва слышным шепотом спросила она, заметив, как бинты проступают сквозь ткань рубашки Учихи-младшего. — Как он? Итачи покачал головой, его лицо вновь приобрело привычное непроницаемое выражение. — Не сейчас, — так же тихо ответил он. — Все ответы потом. Темари и Сасори переглянулись, их взгляды встретились в молчаливом согласии, и они слабо кивнули в знак понимания, позволяя долгожданной тишине окончательно заполнить комнату. Как только за Итачи и Наруто бесшумно закрылась дверь, в палате повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным писком медицинских приборов. Сасори и Темари переглянулись. Они еще не знали самого страшного — того, что сердце Сакуры останавливалось более чем на двадцать долгих секунд. Сасори с трудом повернул голову на подушке, вглядываясь в соседнюю койку, где прямо поверх одеяла спал глава синдиката, крепко прижимая к себе жену. — Саске какой-то не такой, — едва слышно прошептал Сасори, морщась от тупой боли в затылке. — Он не отходит от нее ни на шаг. Это из-за того, что он сам чуть не умер, или чувствует вину, что его подружка детства едва не убила его жену? Темари бросила осторожный взгляд на спящего мафиози. — Думаю, и то, и другое, — так же тихо ответила она. — Надеюсь, он нас не слышит. — Да он спит как убитый, дыхание очень редкое и глубокое, — прошептал Сасори. Темари нервно сглотнула, воспоминания о пережитом кошмаре снова нахлынули на нее. — Сасори... сегодня было очень страшно, — призналась она, и её голос дрогнул. — Когда я увидела почти белую Сакуру, я думала, это конец. Божечки, а если бы мы не успели? Ты не разрезал на мне те стяжки? — Но мы успели, — резко, но беззлобно оборвал её тираду Сасори. Чтобы отвлечься, парень потянулся свободной рукой к прикроватной тумбочке за телефоном — нужно было проверить, что вообще творится в мире за пределами этого особняка. Экран мигнул, ослепив его десятками уведомлений. Сасори прищурился и замер в недоумении. Вся его лента пестрела их вчерашним выступлением у фонтана Треви. Точнее, вырезанными кусками из прямой трансляции, которую на официальной странице «Адажио» вела... Тен-Тен. Сасори ощутил горький, болезненный укол темной иронии: та самая девушка, чье растерзанное тело сейчас остывало на лужайке, своими руками подарила им мировую славу по просьбе Итачи. Алгоритмы платформ сходили с ума. Миллионы просмотров, сотни тысяч лайков. Видео, где Сакура в дерзком корсете и атласной юбке с высоким разрезом подчиняет себе толпу треком «I Wanna Be Your Slave», плавно переходящим в рифф «Seven Nation Army». И, конечно, грандиозный финал — рок-версия «Judas». Сасори начал пролистывать комментарии под видео, где он, одетый как стиляга в черном поло и широких белых брюках, выдавал гитарные соло, а Темари в своем легком зеленом сарафане идеально дополняла драйв бэк-вокалом и гитарными аккордами: @music_addict_99: Эта девушка с розовыми волосами просто снесла Треви! Голос, харизма, этот корсет и шпильки — чистый секс и рок-н-ролл! Я плачу от этой энергетики! 🔥 @rock_scout: Кто этот парень в белых брюках? Он вплел рифф из Seven Nation Army в мелодию так, что у меня мурашки по коже. Гитарный гений! @indie_soul: Их кавер на Judas — это отвал башки. Блондинка на бэк-вокале в этом милом сарафане так диссонирует с общим агрессивным драйвом, но звучит просто космически! @live_italy: Я был там в толпе! Итальянцы просто обезумели. Это лучшее уличное шоу за всю историю Рима. Дайте мне их Spotify немедленно! Сасори криво усмехнулся, почувствовав, как треснула подсохшая рана на губе. Жизнь — невероятно больная штука. Они только что прошли через кромешный ад, их чуть не убили, они лежат в медицинском блоке мафиозного логова под капельницами, а мир тем временем возводит их на пьедестал славы из-за одного дерзкого концерта. — Темари, — хмыкнул Сасори, поворачивая экран телефона к подруге. — Кажется, пока мы тут умирали... мы стали мировыми звездами. — Но Сакура уходит, — с горечью прошептал Сасори, блокируя экран телефона. Слава обрушилась на них в тот самый момент, когда их пути расходились. — Она не хочет возвращаться в «Адажио». — Не хочет... — внезапно прохрипел третий, надломленный и до боли слабый голос. Сасори и Темари синхронно вздрогнули. Сакура с огромным трудом разлепила тяжелые веки. Мир вокруг расплывался, в горле пересохло, словно туда насыпали битого стекла. Повернув голову, она увидела прямо перед собой лицо спящего Саске. Он был здесь. Её муж, израненный, в измятой рубашке, был рядом, живой и теплый. Шумно выдохнув, Сакура поддалась непреодолимому порыву. Игнорируя тянущую боль от капельницы, она неуклюже, дрожащими руками обвила его за шею, зарылась лицом в воротник его рубашки и тихо, навзрыд заплакала. Истощение, кровопотеря и сутки без сна настолько притупили инстинкты главы синдиката, что его хваленая реакция дала сбой. Он проснулся не сразу. Но когда сознание вернулось, и он почувствовал, как Сакура судорожно цепляется за его шею, сотрясаясь от рыданий, остатки сна улетучились в одно мгновение. — Эй... тише, — хрипло прошептал Саске. Он крепче перехватил её за талию, прижимая к себе, и слегка поморщился — резкое движение отозвалось обжигающей болью в простреленном плече и зашитой ноге. Но он даже не подумал отстраниться. — Боже, ты живой... — плакала Сакура, оставляя влажные следы на его белой сорочке. — Тен-Тен... она сказала мне, что тебя уже нет! Что Дейдара мертв, а ты... Темари и Сасори ошарашенно повернули головы в их сторону. Психологическая пытка, которой Тен-Тен подвергла Сакуру перед тем, как ввести яд, была за гранью их понимания. — Больше она ничего не скажет, — абсолютно ровным, ледяным тоном произнес Саске. Его большая ладонь мерно и успокаивающе поглаживала вздрагивающую спину жены. — Она... она правда такое сказала?! — в шоке переспросила Темари, приподнимаясь на локтях. — Да! — взвыла Сакура, сильнее вжимаясь в грудь мужа, словно пытаясь спрятаться в нем от всего мира. Саске прикрыл глаза, зарываясь носом в розовые волосы жены, вдыхая её запах. Он был так сосредоточен на её тепле, на том факте, что её сердце бьется, что на остальных в комнате ему было плевать. — А что случилось с ней? — сглотнув, спросил Сасори. Он знал, что мафия не прощает, но ему нужно было услышать это. — С Тен-Тен? — Её сожрали собаки, — всё так же спокойно, буднично произнес Саске. В эту секунду из палаты будто выкачали весь кислород. Тишина стала настолько плотной, что её можно было резать ножом. — Ч… что? — в животном ужасе прошептала Темари, бледнея на глазах. Саске даже не открыл глаз. — Два добермана. А что? Сакура на секунду замерла в его объятиях. Слова мужа дошли до её сознания. Она представила этот первобытный ужас, но, к своему собственному удивлению, не почувствовала ни жалости, ни страха перед человеком, который держал её в руках. Тен-Тен хотела уничтожить её мир, хотела убить того, кого она любила. И Саске просто стер эту угрозу с лица земли. Сакура лишь судорожно выдохнула и прижалась к нему еще сильнее, принимая его темноту, потому что именно эта темнота спасла им жизнь. Саске почувствовал её движение. Он не обращал внимания на застывших от ужаса музыкантов. Пусть боятся. Пусть знают, кто он такой. Для него сейчас существовала только она — живая, теплая, пахнущая лекарствами, но такая родная Сакура, которая наконец-то очнулась. И ради этого момента он был готов скормить собакам весь мир. Саске не обращал ни малейшего внимания на застывших в ужасе Темари и Сасори. Для него в этой палате существовала только она. Он слегка отстранился, чтобы заглянуть в её подернутые дымкой глаза, и, не выпуская её из объятий, задал единственный волнующий его вопрос: — Скажи мне, как ты себя чувствуешь? Сакура шумно втянула носом воздух, пахнущий озоном, антисептиками и таким родным, горьковатым ароматом его парфюма. — Я... ну, голова болит немного, тело ломит, и подташнивает, — прохрипела она, её голос всё ещё звучал надтреснуто. Она попыталась пошевелиться, чтобы сесть, и тут её пальцы наткнулись на нечто чужеродное под тканью его рубашки — жесткий, грубый рельеф бинтов, опоясывающих его грудь и плечо. Сакура замерла. Её зрачки расширились, а дыхание сбилось в панике. — Нет, нет, нет, нет... — затараторила она, и её руки с судорожной поспешностью принялись расстегивать пуговицы на его сорочке. — Стой, Сакура, — Саске нежно, но очень настойчиво перехватил её дрожащие запястья. Он удерживал их в своих руках, не давая продолжить, и смотрел прямо в её полные ужаса глаза. — Это просто небольшая дырка в теле, и всё. Я живой, я здесь. — В тебя стреляли? — её вопрос прозвучал как проскуленный приговор всему её спокойствию. Саске не видел смысла лгать. Она всё равно увидела бы это, как только сбросила бы с него рубашку. — Да, — коротко ответил он, чувствуя, как внутри него снова поднимается волна глухой ярости на этот мир, который посмел прикоснуться к ним обоим. Сакура не выдержала. Она с силой вырвала свои руки и, подавшись вперед, зарылась лицом в его шею. Слёзы, которые она сдерживала, пока была в забытьи, теперь хлынули потоком, пропитывая его кожу. — Я не смогла бы... — шептала она в его ключицу, захлебываясь рыданиями. — Я не смогла бы без тебя. Ты мой мир, Саске... если бы тебя не стало, я бы просто перестала дышать вслед за тобой. Саске прикрыл глаза, чувствуя, как его собственное сердце пропускает удары. Его тревога за неё была в тысячу раз сильнее, чем физическая боль от пуль. Он то и дело бросал взгляд на монитор кардиографа: ритм был ровным, восстанавливающимся, но в его голове всё ещё звучал тот страшный писк асистолии. Он боялся, что она снова может «уйти». — Тише, — он прижал её к себе так крепко, как только позволяли швы, вдыхая аромат её волос. — Посмотри на меня. Всё уже позади. Прошу тебя, Сакура, успокойся. Твоё сердце... пожалуйста, дыши ровно. Не заставляй меня снова проходить через этот ад, просто дыши. Он целовал её в висок, в лоб, в уголок губ, пытаясь своим теплом заглушить тот холод, который оставил в её душе яд белладонны. В этой палате, в окружении датчиков и проводов, великий и ужасный Учиха был сейчас лишь мужчиной, который смертельно боялся потерять самое дорогое, что у него было. — Сердце? — голос Сасори прозвучал остро, как лезвие. Он не упустил ни слова из того, что прошептал Саске. — Что с сердцем? Почему ты говоришь про его ритм? Темари подалась вперед, вцепившись в край простыни. Её взгляд метался между Сакурой и Саске, требуя ответов на повисший в воздухе вопрос. Сакура, вздрогнув, подняла голову с плеча мужа, её глаза всё еще были влажными от слез. Саске медленно перевел взгляд на музыкантов. В этот момент его глаза — обычно глубокие и спокойные — превратились в бездонные черные омуты. В них не было человеческого тепла, только холодная, давящая тяжесть демонической ярости. Он не собирался произносить ни слова. Он не планировал рассказывать им, что двадцать секунд назад его мир перестал существовать, что Сакура была мертва, и что эта тишина на кардиографе навсегда останется его самым страшным кошмаром. Это была его личная боль, его персональный ад, в который он не собирался пускать посторонних. Напряжение в палате стало настолько осязаемым, что казалось, воздух вот-вот взорвется. Сасори открыл рот, чтобы настоять на ответе, но дверь с легким скрипом открылась, разрывая гнетущее молчание. В палату вошел Дейдара. На лице играла привычная, дерзкая усмешка, хотя бледность выдавала его состояние. — Проснулись? Ну, слава богу, — произнес он, оглядывая присутствующих. Сакура, услышав его голос, мгновенно замерла. Её рыдания стихли, сменившись прерывистым дыханием. Она повернула голову к Саске, в её взгляде читался немой вопрос. — И он... он жив? — тихо, с надеждой спросила она у мужа, не решаясь до конца поверить в то, что Дейдара стоит перед ней на своих двоих. — Да, жив, — коротко ответил Саске, его взгляд, направленный на Дейдару, на мгновение смягчился. Блондин, поймав на себе этот взгляд, картинно прислонился к дверному косяку, делая вид, что ему очень трудно стоять. — Конечно жив, Белла, — с легким смешком отозвался Дейдара, кивнув в сторону Учихи. — Твой «черный принц» слишком дорожит своей репутацией, чтобы позволить мне сдохнуть раньше времени. Он та еще зануда, вечно всё контролирует. Эта фраза, пропитанная их привычным сарказмом, разрядила атмосферу. Сакура шумно выдохнула, чувствуя, как с плеч упала гора. Она не знала всей правды о минутах их смерти и воскрешения, но присутствие этих двоих — живых, пусть и искалеченных — дарило ей иллюзию стабильности, за которую она цеплялась всеми силами. Саске же, слушая их перепалку, едва заметно кивнул Дейдаре, благодаря его за то, что тот вовремя разрядил обстановку, не дав лишним вопросам разрушить хрупкий покой.