Часть 15. Роковая ночь

Особняк, затерянный среди лесов апстейта, утопал в давящей тишине. Здесь роскошь не кричала о себе — она была холодной, антикварной и безжизненной. В просторной гостиной, где единственным источником света был умирающий камин, в глубоком кожаном кресле сидела фигура. Тени плясали на стенах, превращая мебель в гротескные силуэты, напоминающие оскалившихся зверей. Человек перед камином медленно перебирал фотографии, сделанные на недавнем приеме у Орочимару. На глянцевой бумаге Сакура, Саске, Итачи и Темари выглядели безмятежными, почти счастливыми — идеальные мишени в дорогой оправе. — Что скажешь? — голос прорезал густую тишину, как лезвие ножа. Он был лишен эмоций, сухой и ломкий, словно старая пергаментная бумага. Молодой человек, стоящий в тени у окна, сделал шаг вперед. Свет огня выхватил его лицо — резкие черты, взгляд, в котором застыло холодное ожидание. — Я смог, — произнес он, и в его голосе прозвучало удовлетворение хищника. — Влился в доверие. Очень плотно. Они даже не подозревают, кто стоит за их спинами. Фигура в кресле перевернула очередную фотографию, на которой была запечатлена Сакура. — Она тебе доверяет полностью? Эта «Белла»? Парень нахмурился, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Откуда вы знаете это прозвище? — вопрос прозвучал глухо. Сидящий в кресле медленно поднялся. Пламя камина отразилось в его глазах, лишенных какого-либо тепла. Он был воплощением самой тьмы этого дома. — Я знаю всё. И я узнаю раньше, чем ты успеешь осознать свою ошибку, если вдруг решишь их предупредить. Покушение в Италии провалилось. Исполнители оказались слишком самоуверенными… или просто ничтожными. Но это не имеет значения. — Вы планируете сделать это здесь? В Нью-Йорке? — парень сделал еще шаг, его голос стал чуть тише. — Это будет бойня. — Бойня — это просто вопрос масштаба, — ответил человек, бросая фотографию в камин. Языки пламени жадно облизнули бумагу, превращая лица Учих в пепел. — Когда король и его королева будут окружены собственными иллюзиями, они падут. И этот особняк, и всё, что они построили, станет их склепом. В камине что-то с треском лопнуло, выбросив сноп искр. В тишине дома отчетливо слышалось тяжелое дыхание двух заговорщиков. Игры закончились. Начиналась охота, где каждая деталь — от утренних капризов Микото до тренировок в подвальном тире — уже была внесена в протокол их скорого уничтожения. — Следи за каждым их шагом, — донеслось из темноты, когда фигура в кресле снова скрылась в тени. — Скоро они узнают, что даже у самых неприступных замков есть трещины. И мы станем той силой, которая разнесет их в щепки.

***

После того как филиал ада, любезно организованный Микото, наконец закрылся — когда Темари была благополучно отправлена домой, а сама Микото ушла в дальнее крыло поместья, чтобы лично перепроверить меню для банкета, — в кабинете воцарилась тишина. Сакура сидела в глубоком кожаном кресле рядом с рабочим столом Саске. Перед ней лежал документ, испещренный юридическими терминами и схемами движения активов. Она вчитывалась в него уже десять минут, но смысл букв ускользал, превращаясь в одно сплошное серое пятно. — Я ни черта не понимаю, — призналась она, с досадой запуская руку в розовые волосы. — Ты уверен, что это не зашифрованное послание от инопланетян? Саске, не отрываясь от своего ноутбука, позволил себе легкую усмешку. — Что именно? — Всё, — она раздраженно ткнула пальцем в лист. — «Оффшорная реструктуризация», «диверсификация долевого участия»… Саске, я скрипачка! У меня пальцы созданы для того, чтобы извлекать звук, а не для того, чтобы подписывать приговоры компаниям. Саске отложил ноутбук и, развернувшись в кресле, посмотрел на неё с легким прищуром. — А я-то, наивный, думал, что ты — надежный партнер. — Ой, иди в пень! — Сакура показала ему язык, но тут же сникла, глядя на документ. — Я на самом деле истукан в этих вопросах. Деньги я считать умею, конечно — спасибо гастролям и контрактам, — но вот эта «обратная сторона» власти… Она убивает во мне всякое желание жить. Как ты вообще не сошел с ума, переваривая всё это каждый день? Саске подался вперед, положив свои руки — всё еще в черных перчатках — поверх её тонких пальцев. — Это не магия, Сакура. Это просто правила игры. Ты сегодня училась стрелять, чтобы защитить свою жизнь, так? А это, — он кивнул на бумаги, — твоя защита от того, чтобы у нас не отобрали всё, что нам дорого, пока ты играешь на своей скрипке. Сакура посмотрела на него, серьезно и внимательно. В его глазах не было снисхождения — только спокойная уверенность. — Ты готовишь меня к тому, чтобы я могла управлять синдикатом, если что-то случится? — тихо спросила она. — Саске, это ведь не просто «уроки финансовой грамотности». Он на секунду замолчал, его взгляд стал тяжелее. — Мир, в котором мы живем, не прощает слабости. Если я стану мишенью или буду недоступен, ты должна быть той, кто держит руку на пульсе. Не для того, чтобы управлять каждым грузовиком с контрабандой, а для того, чтобы никто не смог вышвырнуть тебя на улицу или лишить безопасности. Сакура вздохнула, снова беря ручку. Её рука чуть дрожала, но она придвинула лист ближе. — Ладно, — сказала она, вымученно улыбнувшись. — Раз уж мы начали с того, что я буду грозой бездомных, давай договоримся: ты объясняешь мне этот юридический бред без пафосных слов, как маленькой. И если я начну «тупить», не смей закатывать глаза. — Договорились, — Саске пододвинулся ближе, теперь их плечи соприкасались. Он указал пальцем на абзац с долями участия. — Смотри сюда. Представь, что это не активы, а симфония. Если ты отдашь партию первой скрипки тому, кто не умеет читать ноты, оркестр развалится. Здесь то же самое. Мы просто перераспределяем «партии» так, чтобы контроль оставался за нами. Сакура прищурилась, вникая в логику. — То есть… мы просто не даем им играть наше соло? — Именно, — Саске довольно хмыкнул. — Ты схватываешь быстрее, чем многие из моих советников. Продолжай. Она чувствовала себя странно: еще утром она дрожала от отдачи пистолета, а сейчас, сидя в кабинете главы синдиката, пыталась распутать клубок юридических интриг. Это было безумно, опасно и пугающе захватывающе. Она не знала, к чему приведет это обучение, но одного она была уверена: если ей суждено стать королевой в его игре, она сделает всё, чтобы её партия была сыграна безупречно. После обеда они вернулись в город. Пентхаус встретил их прохладой и тишиной, которая после шумного поместья казалась почти оглушительной. — Ты куда сейчас? — спросила Сакура, стягивая с ног кроссовки. — У меня встреча в порту, — Саске ответил буднично, уже направляясь в гардеробную. Он не любил терять время на лишние разговоры, когда до дела оставались считанные часы. — Ты как себя чувствуешь? — Всё стабильно, и это уже хорошая новость, — Сакура последовала за ним, решив, что сегодняшний вечер посвятит полному безделью. Никаких скрипичных партий, никаких соцсетей. Разве что… она коснулась взглядом стопки документов на столе — может, всё-таки стоит дочитать тот раздел про реструктуризацию? В гардеробной было тесно, но уютно. Саске достал строгую белую рубашку и темный пиджак — его «боевая форма» для деловых переговоров. — Встреча в семь, — начал он, глядя на свое отражение в зеркале, пока застегивал запонки. — Я буду недоступен. Итачи будет со мной, так что его телефон тоже, скорее всего, будет молчать. Сакура уже сбросила кожаную косуху, джинсы и топ, сменив их на свою любимую растянутую футболку и широкие фланелевые штаны в клетку. В них она чувствовала себя собой — не «женой главы синдиката», не «будущей матерью клана», а просто Сакурой. Саске, закончив с манжетами, повернулся к ней и добавил совсем другим тоном, жестким и требовательным: — Если станет плохо или почувствуешь что-то неладное — сделай три коротких звонка подряд или отправь три сообщения. Я пойму, что это ты, и вытащу тебя из любой точки города. Сакура нахмурилась, глядя на него через зеркало. — Саске, мне не нравятся эти установки. Раньше ты такого не говорил. — Сакура, — он сделал шаг к ней, вторгаясь в её личное пространство, и его взгляд был тяжелым, как свинец. — Все мои встречи в порту связаны с риском, но сейчас изменились обстоятельства. Ты в положении. Ты — моя самая уязвимая точка, и если случится хоть что-то, я обязан знать об этом немедленно. Я не допущу, чтобы ты осталась один на один с проблемой. Он на мгновение прикрыл глаза, будто борясь с внутренним демоном. — Черт, может, всё-таки стоило оставить тебя с мамой в поместье? Там хотя бы охрана двойная и стены толще. Сакура поднялась с пуфика, на который только что присела, и подошла к нему. Она крепко обняла его, прижимаясь лицом к теплой ткани рубашки, чувствуя под ней бешеный ритм его сердца. — Нет, там я с ума сойду от её «графиков питания», — буркнула она, вдыхая его аромат — смесь дорогого парфюма и металла. — И не надо меня никуда отправлять. Я просто… я переживаю за тебя, Учиха. Хватит строить из себя непробиваемую стену. Саске медленно обвил её руками, прижимая к себе так сильно, будто пытался слить их в одно целое. Его ладони, всё ещё в кожаных перчатках, легонько погладили её по спине, успокаивая. В этой тишине гардеробной, между рядами дорогих костюмов и платьев, Сакура вдруг остро почувствовала, как ей неспокойно. Это было не просто ожидание — это было предчувствие. Словно где-то на горизонте, далеко за пределами их роскошного пентхауса, начинала сгущаться тьма, и ни одно количество охраны или контрактов не могло дать им гарантии, что завтрашний день будет таким же, как сегодня. — Просто дождись меня, — прошептал он ей в волосы. — И помни: три звонка. Не заставляй меня терять рассудок раньше времени. — Я надеюсь, мне не придется задействовать этот код, — прошептала она, вжимаясь в него с такой силой, словно пыталась слиться с ним, защитить собой от всего мира. Её пальцы до побеления впивались в ткань его пиджака. — Сакура, — тихо позвал он, чувствуя, как её тело мелко подрагивает. Она не реагировала. Зажмурившись, она лишь крепче сжимала его в объятиях, пока вдруг не почувствовала предательское жжение в глазах. Слёзы, горячие и непослушные, хлынули сами собой. «Грёбаные гормоны», — мысленно чертыхнулась она. Это последнее, что Саске должен был видеть перед встречей — его сильная, дерзкая жена, раскисающая на пустом месте. — Сакура, посмотри на меня, — он позвал её снова, уже настойчивее. Он осторожно отстранил её, взял за плечи и увидел мокрые дорожки на её щеках. Саске тяжело вздохнул — тот самый вздох, в котором смешались усталость и безграничное терпение. Он усадил её на пуфик, а сам опустился перед ней на одно колено, вынуждая встретиться взглядами. — Что такое? — спросил он тихо, почти нежно. — Не едь туда, — прошептала она, всхлипывая. — Пожалуйста… У меня всё внутри холодеет. Я затылком чувствую: что-то не так. Слишком тихо, слишком просто. Она крепко сжала его руки, которые он положил ей на бедра, ища в их жесткости опору. — Сакура, — мягко, но твердо произнес он. — Меня нужно бояться, а не мне. Я контролирую ситуацию. — Нет, Саске! — она снова всхлипнула. — У меня плохое предчувствие. Словно мир вокруг сжимается. — Я вернусь. Слышишь? — он провел ладонью по её волосам, стараясь успокоить. А в голове Сакуры вспышками замелькали воспоминания. День у алтаря. Её ненависть, её ярость. Она видела в нём тогда лишь тюремщика, человека, которому её продали. Она была на антидепрессантах, разбитая, с единственным желанием — сбежать. А сейчас? Она сидела в этом пентхаусе, который когда-то казался ей проклятой клеткой, и понимала, что эта клетка стала её единственным домом. Чувство, которое выло в ней сейчас, напоминало пожарную сирену — громкое, оглушительное, сводящее с ума. Возможно, это гормоны. Возможно, обостренные инстинкты будущей матери. Но она уже давно призналась самой себе: она полюбила этого человека. До безумия, до боли в груди. Она не могла принять мысль о том, что всё может закончиться сейчас, когда они только начали жить. — Пожалуйста, Саске, — проскулила она, перенося руки ему на шею. Её голос сорвался на плач. — Не едь никуда… пожалуйста… мне уже физически плохо от этой мысли. Не бросай меня, Учиха! Она сползла с пуфика на колени прямо перед ним, вжимаясь в его торс, ища спасения в его тепле. Она плакала, цепляясь за него, как за последний якорь в бушующем океане. Саске прикрыл глаза, баюкая её в своих руках. Внутри него боролись два чувства: холодный рассудок главы синдиката, который знал, что встреча в порту — вопрос чести и бизнеса, и что-то гораздо более глубокое, что заставляло его сердце пропускать удары от каждого её всхлипа. Он понимал, что это, скорее всего, проявление беременности, эмоциональная нестабильность, которую нужно просто пережить. Но то, как она скулила, прося его остаться, резало душу острее любого клинка. Он чувствовал, как её слезы пропитывают его безупречную рубашку. В этот момент для Саске не существовало порта, сделок и Мадары с его документами. Существовала только женщина, которая открыла перед ним свою душу, и он впервые в жизни испугался не за свою жизнь, а за то, что может причинить ей боль своим отсутствием. — Тише, — прошептал он ей в макушку, сжимая её в объятиях так крепко, что это почти граничило с болью. — Я здесь. Я ещё здесь. Но я должен закончить начатое, чтобы потом у нас не было причин для страха. — Пообещай мне, что вернешься, хорошо? — прошептала она, всё ещё не разжимая рук. — Потому что, если ты этого не сделаешь, я сойду с ума. Саске отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Его взгляд был серьезным, почти пугающим в своей решимости. — Конечно, я вернусь, Сакура, — отрезал он, словно сама мысль об ином исходе была оскорбительной. — С чего вообще такие мысли? Это обыкновенная деловая встреча, не более того. Он начал мерно, успокаивающе поглаживать её по спине, чувствуя, как постепенно утихает её дрожь. — Я вернусь ночью, — добавил он, и в уголках его губ на секунду промелькнула тень усмешки. — Только, ради всего святого, не встречай меня с тем подсвечником, как в прошлый раз. Мне до сих пор снятся кошмары о том, как ты пыталась проломить мне череп антикварным бронзовым канделябром. Сакура невольно хихикнула, и этот звук стал как глоток свежего воздуха после долгого удушья. Она отчетливо вспомнила ту ночь: они только начали жить вместе, дом казался чужим, а каждый шорох — шагами грабителей. Она тогда выскочила в коридор, сжимая в руках тяжелый подсвечник, и встретила Саске, который смотрел на неё с выражением глубокого, философского изумления. — Ладно, — выдохнула она, вытирая остатки слез с щек. — Если ты настаиваешь… я возьму что-то потяжелее. Биту, например. Она прикрыла глаза, чувствуя глухое раздражение на саму себя. — Чего я раскисла? Прости, это последнее, что тебе нужно было видеть перед встречей. Вот же блин, — она тихо выругалась, пытаясь взять эмоции под контроль. — Сама себя не узнаю, какая-то нюня. — Всё в порядке, — Саске мягко поцеловал её в макушку. — Твоя тревога — это просто доказательство того, что тебе есть что терять. И я это ценю. Но скажи мне, может, пока меня не будет, ты хочешь чего-то конкретного? Заказать что-то? Сакура подняла на него глаза, на мгновение задумавшись. В голове всплыла картинка изысканного шоколадного фондана, от которого у неё потекли слюнки. Но тут же перед внутренним взором возникла строгая физиономия Микото и цифры на весах. — У меня же режим питания, забыл? — буркнула она, отстраняясь. — Если хочешь, сегодня можно сделать исключение, — легко предложил Саске. Сакура на секунду замерла, ведя внутреннюю борьбу с самой собой. Искушение было почти физическим, но разум победил. — Нет, нет, — она помотала головой. — Я найду чем заняться, не заказывай ничего. Не хочу стать похожей на воздушный шар раньше времени. — О, боже, Сакура, — Саске хмыкнул, приподняв бровь. — Ты не толстая. Тебя любой порыв ветра сдует в океан. — Посмотрим, что ты мне скажешь через восемь месяцев, Учиха, — Сакура слегка засмеялась, глядя на него с вызовом. — Но нет, я тверда, как кремень. Буду жевать свой ненавистный сельдерей, даже если он мне поперек горла встанет. Главное — возвращайся. Саске встал, поправляя пиджак и восстанавливая свою привычную холодную безупречность. Он подошел к ней вплотную, быстро, но глубоко поцеловал в губы — этот поцелуй был обещанием и печатью. — Я буду дома к двум. Сельдерей оставь кроликам. А если я увижу, что ты не ела — лично прослежу, чтобы ты съела порцию нормальной еды. Жди меня. Он развернулся и вышел из гардеробной, оставив Сакуру в тишине пентхауса. Она проводила его взглядом, и тревога, хоть и притупилась, не ушла до конца. Где-то внутри неё всё еще пульсировал тот самый тревожный звонок, но теперь она знала — он вернется. У него просто нет другого выхода, ведь дома его ждет женщина, которая готова встретить его с битой в руках, если он задержится дольше положенного. Порт Байонн в эту ноябрьскую ночь выглядел как декорация к фильму о конце света. Холодный, пронизывающий ветер с Гудзона приносил запах застоявшейся воды, гнили, преющей соли и дешевого мазута. Огромные ржавые ангары высились в темноте, как надгробия забытых кораблей, а свет редких фонарей лишь подчеркивал густоту окружающего мрака. Саске и Итачи двигались вперед, словно две тени, высеченные из обсидиана. Их безупречные черные костюмы казались неуместными среди этой разрухи, но ни один мускул на их лицах не дрогнул. — Как Сакура? — вдруг нарушил тишину Итачи, не глядя на брата. Саске на секунду замер, прислушиваясь к свисту ветра в металлических конструкциях. — Почему тебя вдруг это волнует? — голос Саске был сухим и холодным, как лед под ногами. — Брат, ты, конечно, мастер держать «маску», но я не слепой, — Итачи слегка наклонил голову. — Твой взгляд выдает всё. Ты сейчас либо в ярости, либо на грани срыва. — Она умоляла меня не ехать, — бросил Саске, плотнее сжимая руки в карманах. Костяшки пальцев побелели. — И это не было похоже на обычный женский каприз. У неё было предчувствие. — Гормоны, скорее всего, — Итачи тяжело вздохнул, поправляя воротник пальто. — Темари сегодня на меня вызверилась просто потому, что я — это я. Стоило мне попытаться успокоить её, как она набросилась с претензиями: мол, чего это я такой «чертовски спокойный». Похоже, это будут самые незабываемые девять месяцев в моей жизни. — Ну, я не советник по семейным делам, — Саске остановился перед массивной металлической дверью ангара, — но мы справимся. Главное сейчас — закрыть вопрос с портом. Охранник, стоявший у входа, с поклоном толкнул тяжелую дверь. Братья шагнули внутрь, и в тот же миг за их спинами раздался скрежет металла о металл — засов захлопнулся, отрезая их от охраны. Саске замер на долю секунды. Его инстинкты взвыли: цепные псы, которые должны были прикрывать их спины, остались снаружи. Устраивать истерику сейчас — значит проявить слабость, но холодный пот пробежал по затылку. Итачи и Саске обменялись одним коротким взглядом, в котором читалось полное понимание: это ловушка. Тем временем снаружи всё произошло с пугающей тишиной. Шестеро телохранителей, оставшихся у двери, даже не успели потянуться к кобурам. Из теней выскользнули фигуры, работавшие слаженно, как часовой механизм. В темноте блеснули лезвия, и в следующую секунду на шеях охранников сомкнулись кабельные стяжки из сверхпрочного нейлона. Мужчины рухнули на колени, хватая ртом ледяной воздух, но стяжки были затянуты мастерами пыток — они врезались в плоть, разрывая кожу до самой гортани. Звук был едва слышным: лишь сдавленный хрип и сухой треск рвущихся связок. Смерть пришла жестоко и мучительно, превращая профессиональных убийц в беспомощных жертв, которые не успели даже издать крик, предупреждающий своих господ внутри. Внутри ангара Саске и Итачи медленно двигались по бетонному полу, сканируя каждый темный угол. Звук их шагов гулко раздавался в пустоте, а в воздухе, смешиваясь с запахом гнили, поплыл едва уловимый аромат жженого нейлона. — Они не вернутся, — прошептал Саске, положив руку на рукоять пистолета под пиджаком. — Итачи, приготовься. Здесь не просто засада. Здесь нас ждут. Братья двигались вглубь ангара, словно по минному полю. С каждым шагом атмосфера становилась всё более гнетущей. Впереди, в самом сердце огромного помещения, открылась шахта — массивная промышленная платформа для обслуживания судов. В центре этого бетонного колодца, на одиноком ржавом табурете, лежал белый конверт, неестественно яркий в тусклом свете. — Ловушка? — вполголоса спросил Итачи. Его взгляд, острый, как лезвие, сканировал каждый сантиметр пространства. Он подцепил ногой старый гаечный ключ и швырнул его к табурету. Металлический лязг эхом разлетелся под сводами, но — тишина. Ни движения. Саске сделал шаг, другой. Пистолеты, поднятые на уровень груди, рассекали темноту. Они подошли к табурету, и Саске, не раздумывая, поддел конверт стволом, а затем взял его в руку. Внутри была фотография: они с Итачи, Сакура и Темари на приеме у Орочимару. Саске перевернул снимок. На обороте значилось лишь одно слово, выведенное каллиграфическим почерком: «Чао». В ту же секунду ангар залил ядовито-красный свет. Завыла сирена — противный, режущий слух звук, от которого заложило уши. Платформа под их ногами дернулась и с пугающей скоростью пошла вниз. — Черт! — синхронно выругались братья. Они рванули к краю, надеясь зацепиться за опоры, но механизмы работали с дьявольской четкостью — словно кто-то перерубил тросы, платформа рухнула вниз. Удар был жестким, но они успели сгруппироваться. Платформа замерла в шестиметровой бетонной яме. И тут же сверху, с лязгом, начала надвигаться массивная стальная заслонка, отрезая их от внешнего мира. — Саске, нас здесь похоронят, — холодно констатировал Итачи, когда последний клочок света исчез, и их поглотила кромешная тьма. Саске выхватил телефон — связи ноль. Он включил фонарик, Итачи последовал его примеру. Два луча света прорезали пространство. Это был огромный бетонный бункер, залитый густым, зловонным илом. Пахло гнилой водой и древней ржавчиной. — Что это за склеп и где у него конец? — прорычал Саске, луч его фонаря метался по стенам, покрытым склизким налетом. — Это технический отсек для сброса балласта или разгрузки под водой, — Итачи присел, изучая слой намула. — Здесь раньше был шлюз. Скорее всего, нас сбросили в резервную шахту, которая давно не используется. — В любом случае, здесь должен быть выход, — Саске сделал шаг в сторону, стараясь не поскользнуться на скользком полу. — Не спеши, — Итачи остановил его рукой. — Мы не знаем, что под платформой. Грязь, мины или… Саске присмотрелся к стенам. В глубине, у самого основания шахты, виднелись массивные засовы, обросшие ракушками и коррозией. — Итачи, это шлюзовая камера. Сюда принудительно закачивают воду, чтобы вытолкнуть отходы или очистить систему. — Тем более надо выбираться, — голос Итачи стал напряженным. — Если они активируют систему смыва, мы здесь захлебнемся в этом дерьме за пару минут. В этот момент они оба замерли. Синхронно повернули головы в сторону дальнего тоннеля, уходящего во тьму. Оттуда донесся звук, который невозможно было перепутать ни с чем: тяжелый, ритмичный плеск. Вода. Она прибывала, и судя по звуку, это был не тонкий ручеек, а мощный поток, прорывающийся сквозь закрытые заслонки. — Началось, — процедил Саске, вскидывая пистолет. — Они не хотят нас хоронить под бетоном. Они хотят, чтобы мы утонули, как крысы. Итачи смачно выругался, посылая весь Нью-Йорк и его создателей по известному адресу. Он одним движением сорвал с себя дорогой плащ, затем пиджак; Саске, не раздумывая, последовал его примеру. В этой смертельной ловушке каждый лишний грамм ткани — это потенциальный якорь. Теперь они остались в одних рубашках, штанах и кобурах, которые давили на ребра. Черная, ледяная вода, пахнущая гнилью и смертью, с каждой секундой поднималась всё выше, поглощая пространство. — Если я доберусь до того, кто устроил эту встречу, я лично выпущу ему кишки и буду качать на них всех его родственников, — процедил Саске сквозь зубы. Его правое плечо и нога, где ещё неделю назад были швы от прошлых ранений, ныли, а ледяная вода заставляла мышцы предательски сводиться. — Главное — пережить температурный шок, — Итачи сцепил челюсти, глядя, как поток уже бьет выше колен. — Саске, у этой шахты должен быть выход под напором. Нам нужно продержаться, пока она не наполнится до края. — Легко сказать. Хоть бы пакет какой на голову натянуть, выиграли бы минуту-две, а так… — Саске смерил взглядом черную гладь, которая уже доходила до бедер. — У меня есть только презервативы, — вдруг произнес Итачи, не меняя тона. Саске на мгновение замер, и его ледяная маска треснула — он посмотрел на брата с недоумением. — Ты как-то катастрофически опоздал с этим, брат. Зачем ты вообще мне об этом говоришь? — Перед смертью я предпочитаю шутить, — спокойно ответил Итачи, поворачиваясь к брату. — Саске, я… — Закрой рот, — отрезал Саске, глядя на брата в темноте. — Никто не умрет. Меня Сакура по миру пустит, если я не вернусь. Она просила не идти, так что вдохни поглубже, брат. Они синхронно сунули телефоны в самые глубокие карманы, надеясь, что герметичные чехлы (или хотя бы чудо) позволят им подать сигнал, если они выберутся. Вода уже достигала груди. Саске судорожно выдохнул, заставляя себя расслабиться — напряжение сейчас было их злейшим врагом. Вода поднималась неумолимо, обжигая холодом. Когда она дошла до шеи, Саске, чувствуя, как их начинает подталкивать к потолку, решительно сжал пальцами портупею на спине Итачи. — Чтобы не унесло друг от друга, — коротко бросил он. — Да, — кивнул Итачи, в ответ вцепляясь в ремни портупеи Саске. До потолка оставалось метра четыре, и вода стремительно поднимала их к каменному своду. С каждым сантиметром места становилось всё меньше. Воздух в шахте становился спертым и тяжелым. Вода достигла подбородка, затем носа. Они оказались под самой стеной, где под потолком осталась крошечная воздушная прослойка. Саске и Итачи прижались лицами к холодному бетону, делая последний, максимально глубокий вдох. В темноте, среди ледяной черной жижи, они смотрели друг на друга в последний раз перед тем, как вода полностью поглотит их. Саске крепче сжал ремень брата, чувствуя, как его сердцебиение замедляется в такт холоду. Вспышка адреналина, страх, злость — всё исчезло. Осталась только воля. Они были Учиха, и если им суждено уйти, то только вместе. Вода сомкнулась над головами, и мир погрузился в абсолютную, давящую тишину. Саске задержал дыхание, чувствуя, как бездна сомкнулась у него над головой. Мир мгновенно погрузился в давящую тишину и абсолютную тьму. Открыв глаза, он понял, что в этом непроглядном мареве не видно ровным счетом ничего — только холод, сковывающий конечности, и ощущение пустоты. Воздух в легких превратился в раскаленные угли, жгущие грудную клетку, но он не ослаблял хватку, чувствуя надежную руку Итачи на своей портупее. Он закрыл глаза, вызывая в памяти образ жены. Зеленые глаза. Его Сакура. Как же странно звучит это слово — «жена». Мог ли он, глядя на то, как отец ведет дела, предположить, что его собственная жизнь превратится в сплошное минное поле? С той стороны всё всегда казалось проще, четче, понятнее. Перед глазами начали всплывать обрывки воспоминаний, словно кадры старой кинопленки. Главное — не умереть. Он обещал это ей. Девушке, которая всего пару часов назад обливалась слезами, умоляя его остаться. Сколько прошло времени? Странная штука — это время. В моменты счастья оно летит безудержно, ускользает сквозь пальцы, оставляя лишь привкус восторга. А в минуты горя или смертельной опасности оно растягивается, давит на грудь мертвым, невыносимым грузом. Даже сейчас секунды тянулись мучительно долго. Вода стояла, словно ожидая их решения, не спеша вырываться вместе с ними наружу. Но куда им плыть? На улице ноябрьская ночь, скоро зима. Впереди день рождения Сакуры… увидит ли он его? Увидит ли он, как она улыбается, когда задувает свечи? Он крепче сжал портупею Итачи. Его родной старший брат. Его серый кардинал, его единственная опора и поддержка. После смерти отца они стали одним целым, поклявшись стоять друг за друга до конца. В детстве они цапались хуже уличных псов. Разбитые носы, разбитые губы — отец тогда гонял их до седьмого пота, пытаясь высвободить их ярость в спорт, заставляя выплескивать энергию в спаррингах. Но это не спасало. Всё изменилось в ту самую ночь. После того как они накурились травки — а потом ради шутки угостили ею самого Мадару, — они вдвоем лежали на лужайке, прямо в дорогих костюмах, на холодной ночной траве. Саске помнил, как не мог перестать есть канапе, пока Итачи безудержно хохотал, глядя, как Мадара с важным видом делает затяжку. Именно тогда, глядя на брата, Саске вдруг понял, кто его самый важный человек в мире. Он бесконечно любил мать, уважал отца, но только Итачи был с ним — и в горе, и в радости, и в самом аду. Тот вечер навсегда изменил их. Глядя, как занимается рассвет, они докуривали одну сигарету на двоих, и между ними протянулась тонкая, но неразрывная нить доверия. Тогда, задолго до смерти отца, они поняли: для них двое важнее, чем весь этот проклятый мир. Саске дернул портупею, подавая сигнал. Они должны были двигаться. Он не позволит этой тьме победить их. Не сейчас, когда у него в пентхаусе осталась Сакура, которая, возможно, сейчас сходит с ума от тревоги. Итачи ответил коротким, уверенным рывком. Они были единым организмом, и они собирались выжить — во что бы то ни стало… Когда холодная вода сомкнулась над головой Итачи, он интуитивно вцепился в портупею Саске. Его младший брат… Итачи никогда не произносил этого вслух, но в глубине души он всегда бесконечно им гордился. Саске не дрогнул в тот день, когда пришло время принимать наследие отца. А вот сам Итачи, старший наследник Учиха, тогда, на пороге поместья, увидев тело отца, изувеченное пытками, почувствовал не только гнев, но и парализующий, липкий страх. Он не хотел закончить так же. А Саске принял удар на себя, даже не моргнув глазом. В тот момент Итачи дал себе слово: он защитит своего глупо храброго брата ценой собственной жизни. В их дуэте Итачи всегда был воплощением сдержанности, в то время как Саске — ледяным торнадо, сметающим всё на пути. Итачи знал каждый взгляд брата, видел его глаза в любой передряге. О, как же он хотел прибить его в подростковые годы! Но тот вечер, когда они, будучи обкуренными, лежали на траве, а Саске с невозмутимым видом поглощал одну канапе за другой, перевернул всё. Итачи тогда понял: Саске — это единственное, что у него есть. Его тупой, упрямый брат, которого иногда хотелось просто задушить, обладал стальной волей, которой мог позавидовать любой правитель. Сейчас, в этой ледяной темноте, Саске был сосредоточен на одной цели — дожить до рождения своего ребенка. Он выбрал эту девушку, эту фурию со скрипкой, которая ворвалась в их жизнь с ноги. А благодаря Сакуре появилась Темари — еще более жесткая, еще более непредсказуемая. Итачи прикрыл глаза, невольно усмехнувшись в черной бездне воды. Они с Темари тайно переписывались четыре месяца, пока она была в туре, скрывая это даже от братьев. Он до сих пор помнил, как Сакура «спалила» их после того, как Темари в узком кругу назвала его «особо опасным десертом». Смешно… и как же не вовремя. Странная штука — жизнь. Почему, как только ты обретаешь нечто по-настоящему ценное, она тут же ставит тебе подножку? Почему не дает просто жить? Итачи чувствовал хватку брата и понимал: будь он сейчас один, он, возможно, сдался бы под тяжестью ледяного давления. Легендарные Учиха тоже люди, но сейчас он был нужен Саске. Он поклялся быть рядом, быть его щитом. Он будет жить ради брата, ради Сакуры, ради своей невесты. У него нет права умереть. Нельзя. Саске, плывущий рядом, почувствовал это движение — короткий, уверенный толчок Итачи. Они были единым целым, двумя частями одного сердца, которое отказывалось останавливаться. Итачи начал нащупывать рукой край бетонного свода, пытаясь найти хоть какой-то выступ, хоть намек на старую вентиляционную решетку или технологический люк. Их легкие горели огнем, а сознание начинало плыть, но воля Учиха была тверже гранита. Они поднялись максимально высоко, в самый «карман» воздуха под потолком, и Итачи, используя все свои силы, направил Саске в сторону, где, по его расчетам, должен был находиться выход. Они не сдадутся. Они выйдут из этой могилы, чтобы доказать миру, что Учиха не ломаются под водой… Сакура сидела в гостиной, закутавшись в тяжелый шерстяной плед, и невидящим взглядом смотрела на огни Нью-Йорка. Пентхаус, который раньше казался ей крепостью, сейчас превратился в давящую пустую коробку. Она считала минуты. Раз… два… три… Саске. Каждое имя в её голове отдавалось глухим ударом в висках. Что-то было не так. Её интуиция, обычно тихая, сейчас вопила, разрывая тишину квартиры на части. Она прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках, но предательское тянущее чувство внизу живота не утихало. Беременность вносила свои коррективы — метаморфозы, которые происходили с её телом, пугали её до усрачки. Она всегда была трусихой, до мозга костей, как и её родители, поэтому всю жизнь пыталась доказать себе и миру обратное. А потом появился он. Этот Учиха, который позволил ей быть собой: его девочкой, его скрипачкой. С ним она могла быть слабой, могла плакать, смеяться и не прятать чувства за маской безразличия. Но теперь, когда его не было рядом, эта маска была бесполезна. В комнате внезапно стало невыносимо холодно. Воздух стал густым, как кисель. Сакура медленно повернула голову — и застыла. Ария стояла у окна. Снова она. Та же девушка, с её же внешностью, но в свадебном платье из тончайшего кружева, пропитанного чем-то темным. Из её рта и носа тонкой струйкой стекала густая кровь, чернеющая на белоснежной ткани. — Чего ты пришла? — прохрипела Сакура, срываясь на крик. — Объясни, почему ты приходишь?! — она вскочила, и плед соскользнул на пол. — Ты — просто плод моего воображения! Я знаю, что в моменты страха мой мозг рисует тебя! Ты — проекция! Задолбала! Оставь меня в покое! Ты умерла! Понимаешь? Умерла! Сакура сжала голову руками, пытаясь стереть этот образ, но Ария лишь молча указала бледным, испачканным в крови пальцем на массивные настенные часы в гостиной. Сакура подняла взгляд, дрожа всем телом. Стрелки замерли на двух часах ночи. Сердце пропустило удар. Его нет. Его до сих пор нет. Тишина в квартире стала почти физически ощутимой, как будто время застыло вместе с часами. Сакура снова посмотрела в сторону окна, надеясь, что призрачный образ развеется, но Ария всё ещё была там, её безжизненные глаза смотрели прямо в душу, а тиканье часов, возобновившее свой ход, стало напоминать обратный отсчет. — Саске… — прошептала Сакура, и её голос утонул в пустой квартире. Страх, который она так долго пыталась подавить, наконец накрыл её с головой, превращаясь в черную паническую атаку. Если он не вернулся к двум — значит, случилось то, чего она боялась больше всего. И в этом холодном, безмолвном пентхаусе, под взглядом призрака собственного страха, она поняла: её жизнь, её счастье — всё сейчас висит на волоске. Сакуру била крупная дрожь. Она обхватила себя руками, пытаясь унять стук зубов, но страх пропитал её насквозь. — Успокойся, Сакура, просто успокойся… — шептала она, но слова застревали в горле. Темари она будить не стала — подруга не заслуживала этого кошмара. Единственным человеком, способным привести её в чувство, был Сасори. Она схватила телефон дрожащими пальцами и набрала его номер. — Алло… — хриплый, сонный голос Сасори отозвался в тишине пентхауса, и Сакуру прорвало. — Сасори! Сасори! — она задыхалась от рыданий. — Саске… он не вернулся! Боже, Сасори, приедь, умоляю, пожалуйста! — она умывалась слезами, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы, как песок. — Сакура? Что случилось? Откуда? Успокойся, слышишь? Я скоро буду! — Сасори уже слетал с постели, на ходу натягивая первое, что попалось под руку: черные спортивные штаны, худи и косуху. Он жил недалеко, в пятнадцати минутах пешком, но сейчас каждая секунда казалась вечностью. Он рванул из квартиры к своему байку — это был единственный шанс успеть. Сакура отключила звонок, захлебываясь слезами. Она подняла глаза на окно, и кровь в её жилах застыла. Ария стояла там же, но теперь на её руках был мертвый новорожденный ребенок. — Господи… — прошептала Сакура, не в силах отвести взгляд. — Я умерла не одна, — произнесла Ария, и её голос прозвучал как шелест сухих листьев. — Они убили нас… Тело Сакуры накрыло ледяным потом. Внизу живота потянуло — тягучая, острая боль, от которой перехватило дыхание. Что-то не так. Это была не просто тревога, это было физическое разрушение. Она опустила взгляд и увидела теплое, липкое пятно, расползающееся по домашним штанам. Медленно, словно во сне, она приподняла край штанины. Кровь уже пропитала резинку белого носка. — Что… — шепот сорвался с её губ. Мир качнулся. Она пошатнулась, уперлась в кофейный столик, но ноги не держали. Боль в животе стала невыносимой, словно кто-то вырывал сердце изнутри. Она осела на пол, прижимая руки к низу живота. Мир плыл, превращаясь в цветные пятна. Она разблокировала телефон. Последняя надежда. Длинные гудки. — Сакура? — встревоженный голос Микото прорезал тишину. — Микото-сама… — прохрипела Сакура, её голос почти исчез. — Что-то не так… Саске нет… он обещал… мне так больно… я истекаю кровью… — Сакура! Господи! — закричала женщина в трубку, но Сакура уже перестала осознавать реальность. Она видела лишь размытый силуэт, ворвавшийся в квартиру. — Господи! — Сасори влетел в гостиную. Его подруга лежала между диваном и столиком в луже крови, а из валяющегося на полу телефона доносились крики Микото. — Что тут происходит?! Боже мой! — Сасори не стал задавать вопросов. Он первым делом вызвал скорую, диктуя адрес дрожащим, но твердым голосом. Микото в это время уже была в коридоре своего поместья, на ходу отдавая приказы. Её лицо было бледным, как мрамор, но глаза горели яростью и отчаянием. — Мадара! Водителя! Сейчас же! И поднимите врачей, всех, кого можно! Эта ночь навсегда врезалась в их память. Для одних она стала ночью потерь, для других — началом самой отчаянной борьбы за жизнь. В пентхаусе, где ещё утром пахло кофе и любовью, теперь царил запах крови и предсмертной тишины, нарушаемой только сиренами скорой помощи, прорезающими ночной город.