Часть 16. Голос из бездны

В особняке апстейта время словно застыло, затянутое в густую паутину теней. Единственным живым существом здесь был огонь в камине, но он не грел — он лишь выхватывал из полумрака лицо человека в кресле, чьи черты были скрыты за маской абсолютного безразличия. Тяжелый запах дорогого табака и старой пыли пропитал всё помещение. Фигура в кресле долго молчала, наблюдая за танцем искр, прежде чем обернуться к тому, кто стоял в самом темном углу комнаты. — Что скажешь? — голос прозвучал тихо, но в нем вибрировало скрытое напряжение, как в натянутой тетиве. Парень, стоявший в тени, даже не вздрогнул. Он медленно вертел в руках незажженную сигарету, изучая её фильтр с таким видом, будто это был самый важный предмет на свете. — Учихи сейчас заняты, — небрежно ответил он, растягивая слова. — Кормят рыбок в Байонне. Глубоко, надежно, навсегда. Фигура в кресле чуть подалась вперед, и свет камина скользнул по его лицу, открыв на секунду змеиный блеск глаз. — А их девушки? Что с ними? Парень едва заметно пожал плечами, не меняя ленивой позы. — Одну забрала «скорая» — не знаю, по какой причине, но крови там было много. Вторая… спит десятым сном у родителей. Никаких подозрений, никакой суеты. Идиллия. В комнате резко похолодало. Фигура в кресле вскочила, сжимая подлокотники так, что кожаный обивочный материал жалобно скрипнул. — Почему ты не помешал экипажу скорой?! — голос сорвался на раздраженный рык. — Ты должен был ликвидировать их всех до единого! Парень наконец поднял глаза. В них не было страха, только холодный, расчетливый огонек. Он бросил сигарету на пол и медленно, с достоинством, подошел к кругу света от камина. — Ну зачем так палить себя, если можно сделать всё аккуратно уже в больнице? — он усмехнулся, глядя на своего нанимателя. — На улице — шум, свидетели, полиция, камеры. А в палате… в палате они гораздо уязвимее. Никакого шума, никакой лишней крови. Тихий уход — это всегда профессиональнее, разве нет? Фигура в кресле замерла, осмысливая его слова. Гнев медленно сменился ледяным одобрением. — Умно, — выдохнул он, снова опускаясь в кресло. — Хорошо. Начни с той, что в больнице. Пусть её смерть станет первым ударом, который довершит падение клана. Остальное — за тобой. Парень кивнул, растворяясь в тенях так же тихо, как и появился. В особняке снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров. Интрига закручивалась, превращаясь в удавку на шее тех, кто еще недавно верил, что управляет своей судьбой.

***

Ледяная бездна внезапно пришла в движение. Вода, до этого момента стоявшая мертвой массой, вдруг вздрогнула и превратилась в бурлящий, неуправляемый поток. Послышался глухой, низкий гул — где-то в недрах порта открыли главные шлюзовые затворы. Саске и Итачи почувствовали, как их тела подхватывает чудовищная сила. Их швырнуло вперед, в узкое жерло бетонного тоннеля, который до этого был скрыт во тьме. Они вцепились друг в друга так, словно были единственными точками опоры в рушащемся мире. Итачи чувствовал, как пальцы брата до боли впились в ткань его портупеи, а Саске ощущал каждое напряженное сухожилие на плечах Итачи. Поток нес их с бешеной скоростью. Холод был настолько пронзительным, что дыхание перехватывало даже через стиснутые зубы. Вода крутила их, швыряла о бетонные стены, но они не разжимали рук — если их раскидает сейчас, шансы выжить в этой ноябрьской ночи упадут до нуля. — Куда нас несет?! — пронеслось в голове Саске, пока его затылок болезненно встретился с чем-то твердым. Итачи, обладавший чуть лучшим пространственным мышлением даже в таком аду, анализировал траекторию. Судя по углу наклона тоннеля и направлению сброса, их выкидывало прямиком в акваторию Нью-Йоркской бухты. Скорее всего, поток выбрасывал их где-то в районе островов, неподалеку от Статуи Свободы. «Статуя», — подумал Саске, когда их в очередной раз перевернуло в мутном потоке. Эта мысль одновременно принесла и облегчение, и новую порцию адреналина. С одной стороны — это была удача. В этом секторе движение судов не прекращалось даже ночью: паромы, прогулочные лайнеры, грузовые баржи. Шанс, что их заметят в ледяной воде, был в разы выше, чем где-либо еще. Но с другой стороны — это была опасная ловушка. Попасть под винты огромного танкера или быть сбитыми курсирующим паромом означало верную смерть. Да и в такой воде, с их переохлаждением, каждый лишний метр до берега мог стать последним. Их несло сквозь ржавые коммуникации, мимо острых краев арматуры, торчащих из стен, как зубы хищника. Итачи чувствовал, как силы уходят вместе с теплом. Он плотнее прижал брата к себе, защищая его плечо — то самое, которое только начало заживать после недавнего ранения. Саске, в свою очередь, пытался рассчитать момент выхода. Тоннель становился шире, гул воды — яростнее. Впереди замаячил слабый, едва уловимый отблеск — свет огней города, отражающийся в воде где-то там, наверху, за слоем бетона. Они готовились к рывку. Впереди был выход в открытую воду — черную, безжалостную и холодную, как лед. Им предстояло вынырнуть из этого промышленного горнила прямо в ледяное объятие Гудзона, где их ждали либо спасение, либо окончательная тишина. Итачи еще крепче сжал портупею брата. Он чувствовал его пульс, его напряжение. Они были Учиха, и они собирались выбраться из этого чертова тоннеля, даже если им придется проплыть через весь океан. «Держись, брат», — безмолвно передал Итачи, когда их начало выбрасывать в расширяющийся коллектор. Они бросили последний взгляд в темноте друг на друга , перед тем как бетонные стены окончательно расступились, выпуская их в бурлящие воды залива. С глухим, утробным звуком их вышвырнуло из жерла коллектора прямо в ледяную пасть Гудзона. Поток на секунду закружил их в бешеном водовороте, а затем выпустил на поверхность. Саске первым вырвался на воздух. Он ударился головой о какую-то плавучую дрянь, но тут же с силой оттолкнулся, судорожно хватая ртом ледяной ноябрьский воздух. Его легкие горели, будто он вдохнул расплавленный свинец. Рядом с шумом вынырнул Итачи — он харкал водой, тяжело и прерывисто дыша. Из их ртов вырывался густой пар, мгновенно растворяясь в морозном воздухе. Саске протер глаза, залитые соленой мутью, и вгляделся в темноту. Прямо перед ними, в паре километров, сиял Даунтаун Манхэттена. Сотни огней, небоскребы, пронзающие ночное небо — такая близкая и такая недосягаемая цивилизация. — Твою мать… — прохрипел Итачи, едва удерживаясь на плаву. Его голос дрожал от неконтролируемой дрожи. — Мы… мы в заливе. — Плыть до берега… — Саске сделал попытку двигаться, но его тело сковало ледяным спазмом. — Это почти самоубийство. Расстояние до набережной казалось бесконечным. В такой воде, после всего, что они пережили в шахте, их мышцы могли отказать в любую секунду. Мышцы на простреленном плече Саске превратились в один сплошной кусок ноющей боли. Итачи выглядел не лучше — его лицо приобрело сероватый оттенок. — Плыть нельзя, — Итачи стиснул зубы, чтобы не стучать ими. — Мы не дотянем до причала, нас просто вымоет в открытый океан с таким течением. Нужно… нужно что-то придумать. Саске на секунду замер, прислушиваясь к звукам ночи. Где-то вдалеке гудел паром, разрывая воду тихим рокотом. — Телефон, — Саске лихорадочно начал шарить по карманам промокших брюк. — Итачи, мой был в герметичном чехле, я засунул его глубже, когда мы были в шахте. Он выудил из кармана черный прямоугольник. Вода ручьями стекала с экрана. Саске нажал на кнопку питания. Секунда, вторая… Экран мигнул тусклым светом, показывая логотип, а затем… ожил. — Работает, — выдохнул он, едва сдерживая ярость от облегчения. — Связь «одна палка», но она есть. Он начал дрожащими пальцами набирать номер, но экран тут же мигнул и погас — аккумулятор окончательно сдавался под воздействием холода. — Черт! — Саске едва не швырнул телефон в воду. — Только не сейчас! — Тише, — Итачи перехватил его запястье. — Не трать остатки тепла на истерику. Смотри. В темноте, примерно в трехстах метрах от них, показались ходовые огни небольшого прогулочного катера или частной яхты, которая медленно дрейфовала по фарватеру. — Если они нас заметят, — Саске обернулся к брату, — то это единственный шанс. А если нет… — Если нет, то мы станем местной достопримечательностью на дне залива, — Итачи горько усмехнулся. — Ну что, брат? Попробуем подать сигнал? Саске кивнул. Они знали, что кричать бесполезно — ветер снесет звук. Нужно было что-то яркое. Саске снова нажал на кнопку телефона, пытаясь заставить экран светиться как можно дольше, и поднял его над головой, отчаянно надеясь, что на капитанском мостике кто-то заметит этот слабый, одинокий блик среди черной воды. Саске отчаянно вглядывался в тусклый дисплей, пока пальцы, онемевшие от холода, едва слушались его. Телефон был мокрым, экран то и дело гас, реагируя на холод как на врага. В какой-то момент он снова мигнул — и, о чудо, загрузился, выдав порцию уведомлений. Саске замер, забыв, как дышать. Прямо под индикатором сети светилось три пропущенных вызова подряд. От Сакуры. Тот самый код. Три коротких звонка, которые должны были стать сигналом бедствия. Саске посмотрел на время в верхнем углу экрана, и внутри у него что-то оборвалось. 3:14. С момента, когда они договорились, прошло почти шесть часов. В голове пронеслись страшные догадки: если Сакура звонила ночью, значит, она знала — или чувствовала — что он не вернется. И если она решилась на этот код, значит, случилось что-то настолько серьезное, что она нарушила все правила. — Чего ты замер? — голос Итачи прозвучал хрипло, с явным усилием. — Экран светится, значит, есть шанс. Мы видим огни яхты, кричи, черт возьми! Но Саске не отвечал. Он смотрел на экран, и ледяная вода залива вдруг показалась ему теплой по сравнению с тем холодом, который разлился в груди. Он тяжело прикрыл глаза, чувствуя, как реальность начинает двоиться. — Саске? — Итачи, заметив неестественную неподвижность брата, попытался дотянуться до него, но их уносило волной. — Что там? — Сакура… — выдохнул Саске. Его голос был почти не слышен за плеском воды. — Она подала сигнал. В три часа ночи. Он крепче сжал телефон, борясь с желанием просто отпустить его в пучину. Мысли метались в хаосе: *«Она истекала кровью? На нее напали? Микото? Что, черт возьми, произошло, пока мы играли в подводников?»* — Она звала на помощь, Итачи, — Саске открыл глаза, и в них горела такая ярость, что, казалось, даже ледяная вода вокруг могла закипеть. — Она подала сигнал, когда мы были уже в ловушке. — Значит, у нас нет права здесь тонуть, — Итачи понял всё без лишних слов. Он перехватил инициативу, одной рукой мощно работая в воде, чтобы удержаться на плаву. — Саске, смотри на меня! Нам плевать на переохлаждение, плевать на усталость. Если она позвала — значит, она жива. И мы должны добраться до неё. Саске судорожно вдохнул, заставляя себя выкинуть из головы панические образы того, что могло ждать его дома. Он снова поднял телефон, направляя его экран в сторону огней проходящей яхты, и начал лихорадочно включать и выключать фонарик — короткими, рваными вспышками, как SOS. — Мы не умрем здесь, — повторил он, словно заклинание, обращаясь не столько к брату, сколько к самому себе. — Мы не имеем на это права. Если с ней хоть что-то случилось… я уничтожу этот город, чтобы найти виновных. В этот момент вдалеке, на палубе яхты, мелькнул свет — кто-то на мостике заметил странные вспышки в темной воде. — Они нас видят, — прошептал Итачи. — Греби, Саске. Греби, ради неё. Движения давались с трудом. Каждый взмах рук ощущался так, будто конечности были налиты свинцом, а ледяная вода парализовала волю. Мышцы на простреленном плече Саске свело судорогой, лицо исказилось от боли, но он не останавливался. Итачи двигался рядом, дыша тяжело, с хрипом, стараясь не отставать. Когда борт прогулочной яхты, такой массивный и спасительный, навис над ними, сил почти не осталось. — Эй! Помогите! — голос Итачи прозвучал надтреснуто, но достаточно громко. На палубе засуетились люди. Через мгновение сверху спустили веревочные лестницы и спасательные круги. Саске, цепляясь за перекладины, чувствовал, как пальцы просто не слушаются, превратившись в безжизненные крюки. Его буквально втащили на борт двое охранников яхты, которые сразу поняли по виду этих двоих, что те только что выбрались из ада. — Господи, вы как здесь оказались?! — крикнул кто-то из команды, набрасывая на них плотные термопледы. Саске не ответил. Его трясло так сильно, что зубы выбивали чечетку. Холод пробрался в самые кости, высасывая последние крохи тепла. Кто-то из экипажа сунул им в руки по стакану с обжигающим виски. Итачи залпом осушил стакан, поморщившись от того, как жидкость обожгла горло, возвращая способность нормально дышать. Саске, едва согрев руки о стекло, резко выдохнул и ухватил за воротник члена экипажа: — Телефон… мне срочно нужен телефон. Мой не работает. — Да, да, сейчас, — парень протянул ему защищенный спутниковый аппарат. Саске, не теряя ни секунды, дрожащими пальцами начал вбивать номер. Его сознание лихорадочно возвращалось к уведомлениям на экране. Он пригляделся лучше к истории вызовов и замер. Три звонка. Первый — 02:17. Второй — 02:18. Третий — 02:19. 02:17. Саске прикрыл глаза. В три часа ночи он видел время на часах, а значит, с момента сигнала прошло уже несколько часов. «Что произошло в два семнадцать?» — этот вопрос пульсировал в висках громче, чем шум двигателей яхты. Он набрал номер Микото. Гудки шли бесконечно долго. Наконец, послышался голос, который звучал не как голос его матери, а как натянутая струна, готовая лопнуть. — Саске? — её голос дрожал. — Мам, это я, — Саске постарался сделать голос максимально спокойным, хотя его самого колотило от ярости и страха. — Где Сакура? Что с ней? Почему она звонила? На том конце воцарилась тишина, от которой у Саске внутри всё похолодело. — Саске… — Микото всхлипнула, сдерживая рыдания. — Она в больнице. В «Мемориал». Сасори нашел её… Саске, она потеряла много крови. У неё… у неё угроза прерывания. Врачи делают всё возможное, но… Саске почувствовал, как мир вокруг него начал стремительно сужаться до одной точки. Итачи, стоявший рядом, увидел, как лицо брата стало белее мела, а стакан с остатками виски выпал из рук и с глухим звуком разбился об палубу. — Скажи врачам: если с ней или с ребенком что-то случится, я не оставлю камня на камне от этого здания. Пусть сделают всё. Слышишь? Всё! — Саске, Итачи с тобой? — выкрикнул Мадара, вырывая телефон из рук сестры. — Со мной. Мы идем на таран причала, если нужно. Не отходи от неё, Мадара. Сколько до госпиталя? — Саске обернулся к капитану яхты, его глаза сейчас светились холодным, безумным светом. — Мне плевать, сколько это будет стоить. Выжмите из этого корыта всё, что можно. Если она не выживет, эта яхта станет вашей братской могилой. Итачи положил руку ему на плечо, сжимая его так сильно, что кости захрустели, возвращая брата в реальность. — Мы успеем, Саске. Мы успеем. Яхта резко развернулась, разрезая ночные воды залива. Саске стоял на носу, глядя на приближающиеся огни города, и каждое его движение, каждый вздох были пропитаны одной мыслью: если кто-то посмел причинить ей вред, этот город будет гореть дотла. 2:20 ночи. Секунды в пентхаусе растягивались, как жевательная резинка, становясь всё более липкими от страха. Сасори понял: ждать врачей, пока они поднимутся на лифте и найдут нужный блок — это самоубийство. Сакура была холодной, словно мраморная статуя, её кожа приобретала пугающий восковой оттенок, а губы подернулись синюшной дымкой. — Боже, Белла, держись, — прошептал Сасори. Он схватил с дивана толстый плед, обернул его вокруг подруги и подхватил её на руки. Когда он прижал её к груди, почувствовал, как кровь быстро пропитывает ткань, становясь горячим, тяжелым пятном. — Сакура? Сакура, ответь мне! Что это вообще такое?! — он тряс её, но ответа не было. Сасори понятия не имел, что она беременна. В его голове не укладывалось, откуда столько крови. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле. Он рванул к лифту, каждую секунду чувствуя, как вес её тела на руках становится всё более… безжизненным. Он влетел в лобби, перепугав до полусмерти консьержа, и выскочил на ночную улицу. Вдали уже завывали сирены скорой, разрезая мертвую тишину Манхэттена. Тем временем мощный внедорожник летел по шоссе из пригорода, игнорируя все светофоры. Мадара вел машину с таким остервенением, будто пытался догнать саму смерть. — Микото, что за дерьмо происходит?! Куда мы летим среди ночи? — рявкнул он, когда жена его покойного брата вцепилась в свою сумку так, что костяшки побелели. Она в десятый раз набрала Саске, но в трубке звучало лишь бездушное: «Абонент временно недоступен». — Саске и Итачи пропали… — Микото всхлипнула, и этот звук прозвучал страшнее любого крика. — А у Сакуры… у неё выкидыш. Мадара резко дернул руль, машину занесло, и она вильнула на встречную полосу, чудом не врезавшись в отбойник. — Что?! — взревел он, ударив кулаком по панели. — Она беременна?! С каких пор?! И какого черта ты говоришь мне, что они пропали только сейчас? Почему я ничего не знаю, Микото?! Объясни, какого хера происходит!? — Не ори на меня! — сорвалась Микото, её голос перешел на визг. — У меня пропали сыновья! И, скорее всего, внук тоже! Понял?! Не смей орать на меня, когда рушится всё, что я строила! Мадара сцепил зубы так, что челюстные мышцы натянулись, как стальные тросы. Он понимал: сейчас не время для дисциплины клана, сейчас время для чистой, животной паники. Он глубоко вдохнул, пытаясь подавить ярость, которая душила его не меньше, чем горе. — Прости, Микото, — его голос упал, став глухим и пустым. — Просто… скажи мне, что они живы. Скажи мне, что они хотя бы живы. Микото ничего не ответила. Она просто закрыла глаза, отвернувшись к окну, где огни города сливались в сплошную размытую линию. Она знала то, чего Мадара ещё не успел осознать: в эту ночь Учиха столкнулись с врагом, который не собирался оставлять им ни единого шанса. Шины скорой с визгом вгрызлись в асфальт, едва не задымившись от резкого торможения. Ещё до того, как машина полностью остановилась, задние двери распахнулись, и на тротуар выскочили медики с носилками наготове. Сасори, весь в пятнах крови подруги, согнувшись под её весом, бросился им навстречу. Он выглядел так, будто сам только что вышел из мясорубки. — Что случилось?! — рявкнул парамедик, мгновенно оценив ситуацию по багровым пятнам на пледе. — Я… я не знаю! — голос Сасори сорвался, в нем звенела чистая паника. — Она позвонила мне посреди ночи, попросила приехать. Я её друг, вошел в квартиру, а она… она вся в крови! Господи, помогите ей! Медики не стали тратить время на расспросы. Они ловко переложили Сакуру на носилки. Один из них, опытный специалист в ярко-синей форме, одним движением откинул край пропитанного кровью пледа и приподнял пижамные штаны девушки. — Массивная маточное кровотечение! — отрывисто скомандовал он коллеге. — Разворачивай носилки, быстро! У неё признаки угрозы прерывания, срок совсем маленький, визуально — не больше недели! Сасори, стоявший рядом, застыл, как громом пораженный. — Что?.. Беременность? Она… она была беременна? — Слышишь меня? — парамедик схватил его за плечо, приводя в чувство. — Она была в сознании, когда ты зашел? — Нет, она едва дышала, — прошептал Сасори, всё ещё не в силах переварить услышанное. — Давление критически низкое, нитевидный пульс! — голос второго медика звучал сухо и тревожно. — Запускай кислород, ставим два периферических катетера, сейчас же! Нужно восполнить объем жидкости, пока мы не доехали до Мемориала! Сасори смотрел, как над Сакурой склоняются люди в масках, как суетятся, подключая капельницы, как её безжизненная рука безвольно свисает с носилок. Он был в глубоком «ахуе»: он знал Сакуру годами, знал её секреты, её страхи, но эта правда — что внутри неё сейчас угасает новая жизнь, о которой он даже не подозревал — оглушила его сильнее удара под дых. — Мы забираем её, — отрезал медик, захлопывая двери кареты скорой помощи. — Ты едешь с нами? — Да, — Сасори прыгнул в машину следом, едва не сбив с ног фельдшера. — Я… я должен быть там. Машина рванула с места, включив сирену, которая тут же слилась с воем ветра в ночи. Сасори сидел на узком откидном сиденье, вцепившись в свои колени, и смотрел, как на мониторе реанимационного прибора скачет неровная линия пульса Сакура. «Только не это, Сакура… только не это», — крутилось в его голове, пока врачи боролись за каждую каплю её жизни, пытаясь удержать в этом мире и мать, и её крохотную, ещё не родившуюся тайну. Больница «Мемориал» в три часа ночи была наполнена стерильным, холодным светом, который резал глаза сильнее, чем ночная тьма. Для Сасори всё происходящее превратилось в сюрреалистичный фильм: мелькание каталок, выкрики врачей, резкий запах антисептика, смешанный с металлическим привкусом крови, которая всё ещё стягивала кожу на его руках. Он сидел на пластиковом стуле в узком коридоре реанимационного отделения, не в силах пошевелиться. Его руки — его инструмент, его музыка — были испачканы чужой болью. Кровь Сакуры уже успела потемнеть и засохнуть, превращаясь в бурые разводы на ладонях и рукавах худи. «Беременна». Это слово билось в висках, как неисправный метроном. Сакура — мать? Сакура, которая ещё вчера жаловалась на скуку и разучивала новую партию, носила в себе жизнь? И теперь эта жизнь уходила вместе с ней, сквозь щели между пальцами. Спустя пятнадцать минут тишину коридора разорвал тяжелый, стремительный топот. В отделение вбежали Мадара и Микото. Они выглядели так, словно только что вышли из эпицентра шторма: растрепанные, с лицами, на которых застыла маска абсолютного ужаса. Они остановились, увидев Сасори. Парень сидел, ссутулившись, с пустым взглядом, уставившись на свои руки. — Сасори? — голос Микото дрогнул, она сделала робкий шаг вперед, боясь услышать то, что окончательно разрушит её мир. Парень медленно поднял голову. В его глазах отражалась такая вселенская усталость, что Микото стало физически больно. — Микото-сама… — Сасори с трудом выдавил из себя хриплый звук, горло было словно забито песком. — Она… она сейчас в реанимации. Врачи… они всё ещё там. Микото прижала ладони к груди, её дыхание стало прерывистым и рваным. — Ты нашел её? — спросила она, не в силах сдержать дрожь. Каждое слово давалось ей как пытка. — Она позвонила мне… — Сасори начал сбивчиво, почти механически. — Плакала, умоляла приехать. Я был на байке, домчала за пару минут, клянусь… А когда вошел… всё уже было в крови. Кажется, кровотечение началось еще до моего прихода. Она… она была совсем одна. Мадара, стоявший рядом, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он перевел взгляд на закрытые двери реанимации, за которыми решалась судьба его семьи, а потом снова посмотрел на окровавленные руки Сасори. — Сыновья? — глухо спросил Мадара, в голосе которого читалась скрытая угроза. — Ты видел Саске или Итачи? Хоть что-то? Сасори покачал головой, и этот жест стал для Микото последней каплей. Она опустилась на соседний стул, закрыв лицо руками. Тишина в коридоре стала невыносимой — только писк медицинских приборов из-за дверей напоминал о том, что время всё ещё движется. — Мы только узнали, — прошептала она в пустоту, обращаясь к самой себе. — Мой внук… Боже, только не сегодня. Сасори снова уставился на свои ладони. Ему казалось, что если он прямо сейчас не начнет что-то делать — бежать, кричать, ломать стены, — то он просто сойдет с ума вместе с ними. В этом стерильном аду они были заперты в ожидании приговора, который никто из них не был готов принять. В коридоре реанимации стояла такая тишина, что было слышно, как гудит люминесцентная лампа под потолком. Микото не сводила глаз с дверей, за которыми боролись за жизнь Сакуры. Мадара стоял у окна, сгорбившись, словно постарев за последние полчаса на десять лет. Сасори всё так же сидел, глядя в пол, стараясь не думать о том, что кровь на его джинсах уже окончательно засохла и начала стягивать ткань. Внезапно в тишине пронзительно завибрировал телефон Микото. Она вздрогнула так, будто её ударило током. Экран высветил: «Неизвестный номер». Сердце пропустило удар. Она знала: либо чудо, либо весть из ада. Дрожащими пальцами она приняла вызов. — Алло? — её голос сорвался на шепот. — Мам… — голос на том конце был хриплым, простуженным и звучал так, будто человек только что выбрался из могилы. Микото задохнулась. Саске. — Саске! Господи, Саске! — она вскочила со стула, её крик заставил Мадару и Сасори мгновенно обернуться. — Ты жив? Где вы?! — Мы в безопасности… на яхте, — голос Саске звучал отстраненно, словно он говорил из другого измерения. — Нас выбросило в залив. Сакура… мама, ответь мне честно. Она звонила? Я видел код. Три звонка. Микото посмотрела на Мадару, затем на Сасори, который медленно поднимался со стула. Она знала, что они оба — и Саске, и Итачи, который, судя по шуму на фоне, был рядом, — в курсе беременности Сакуры. Срок был крохотным, едва неделя, но для них это было святое. — Саске… — Микото всхлипнула, не в силах скрыть правду. — Она в «Мемориале». Сасори нашел её… Саске, она потеряла много крови. У неё угроза прерывания беременности. Врачи делают всё возможное, но… На том конце трубки повисла звенящая, мертвая пауза. Было слышно лишь тяжелое, рваное дыхание и шум ветра. А потом раздался глухой стук — стакан с виски, который Саске держал в руке, выпал и разбился о палубу. Лицо Саске, когда он стоял там, на яхте, стало белее мела. Рядом Итачи, услышавший каждое слово матери, застыл, вцепившись в борт так, что дерево начало трещать. Голос Саске изменился. Он стал холодным, как арктический лед, и таким же смертоносным. — Скажи врачам: если с ней или с ребенком что-то случится, я не оставлю камня на камне от этого здания. Пусть сделают всё. Слышишь? Всё! — Саске, Итачи с тобой? — выкрикнул Мадара, вырывая телефон из рук сестры. — Со мной. Мы идем на таран причала, если нужно. Не отходи от неё, Мадара. Если она очнется — пусть знает, что я иду. Звонок оборвался. Микото медленно опустила руку, глядя в пространство. — Они оба живы, — прошептала она. Мадара выдохнул, судорожно сжимая переносицу. — Живы… — он перевел взгляд на закрытую дверь реанимации. — Но если они узнают, что Сакура потеряла ребенка, от этого города не останется даже пепла. Ты понимаешь, Микото? Это будет уже не бизнес. Это будет война на уничтожение. Сасори в стороне молча сжал кулаки. Он смотрел на засохшую кровь на своих ладонях и чувствовал, как внутри него закипает такая же холодная ярость. В эту ночь они все были на грани, и ожидание превратилось в пытку, которую мог прервать только приезд этих двоих. Спустя полчаса двери приемного покоя распахнулись с такой силой, будто в них врезался грузовик. В госпиталь «Мемориал» ворвались Саске и Итачи. Вид у них был такой, что даже видавшие виды охранники попятились: оба в насквозь промокших, прилипших к телам рубашках, которые от холода и грязи приобрели какой-то мертвенно-серый оттенок. С их одежды на стерильный пол госпиталя капала вода, смешанная с мазутом порта, а от самих братьев исходил ледяной холод, пробирающий до дрожи. — Где она?! — рявкнул Саске. Его голос, хриплый и срывающийся, ударил по ушам так, что медсестра на рецепции вздрогнула и чуть не упала со стула. В его черных глазах, обычно холодных, сейчас горел пожар, готовый испепелить всё на своем пути. — Саске! Итачи! — Микото выскочила из коридора, бросаясь к сыновьям. Саске, не теряя ни секунды, сгреб мать в охапку, прижимая её к себе. Итачи стоял чуть поодаль, тяжело дыша, его лицо было бледным, а руки — сжаты в кулаки до побеления костяшек. Микото быстро переключилась на старшего сына, судорожно проверяя, нет ли на нем ран, но Саске уже отстранился, его взгляд был прикован к закрытой двери реанимации. — Мама, как Сакура? — спросил он, и в этом вопросе было столько боли, что Микото на секунду зажмурилась. — Что говорят врачи? — Ждем доктора, — прошептала она, сглатывая ком в горле. — Он еще не выходил. Мы не знаем ничего с момента, как её забрали. Саске резко отвернулся и зашагал к дверям отделения. Он встал прямо перед ними, словно хотел прожечь в них дыру своим взглядом. Итачи подошел следом и встал рядом, как верный пес, готовый броситься в бой. Оба брата замерли, превратившись в статуи из камня и ярости. Они были мокрыми, замерзшими, на грани физического истощения, но никто из них даже не подумал сесть. Мадара, наблюдавший за этой картиной из угла, видел, как дрожат плечи Итачи, как Саске сжимает в руках свой промокший телефон, всё еще надеясь на чудо. Они ждали. Каждая секунда тянулась как час. В госпитале было тихо, но эта тишина звенела от напряжения — ведь за этими дверями решалась не только жизнь Сакуры, но и всё то будущее, ради которого братья только что прошли через ад. Саске смотрел на табличку «Идет операция» и мысленно молил лишь об одном: чтобы, когда эта дверь откроется, ему не пришлось увидеть в глазах врача то, что заставит его сжечь этот мир дотла. Дверь реанимации со скрипом отворилась. Вышел врач, его лицо было серым, усталым, а глаза — виноватыми. Саске мгновенно подобрался, словно пружина, готовая распрямиться и нанести удар. Итачи молча положил руку на плечо брата, крепко сжимая его. В этот момент Итачи, чья Темари тоже носила ребенка, почувствовал, как внутри него всё обрывается: он физически ощущал чудовищный вес того, что сейчас должен был произнести хирург. Для Саске в этот миг время остановилось. Он, глава могущественного синдиката, человек, перед которым склонялись мэры и сенаторы, внезапно почувствовал себя ничтожной пылинкой, бессильной сошкой перед лицом равнодушных законов вселенной. Воздух в коридоре будто откачали, дышать стало нечем. Врач тяжело вздохнул и покачал головой. — Мы сделали всё, что могли… — проговорил он, избегая прямого взгляда Саске. — Мы еле спасли её саму. Состояние Сакуры критическое, она потеряла слишком много крови. Но… плод спасти не удалось. Слишком сильная травма, срок прервался. У Саске вышибло воздух из легких, как будто в грудь ударил таран. Те ледяные минуты под водой, тот страх смерти, который он испытывал в шахте — всё это показалось ему детской игрой по сравнению с этой бездонной, черной пустотой. — Почему?.. — Саске едва выговорил это слово. Его голос звучал как хруст ломающихся костей. — Она была здорова. Это не могло случиться просто так. Врач на секунду замешкался, подбирая слова. — Срок был крошечный, первый триместр — самое уязвимое время. Девушка пережила тяжелейший нервный срыв, колоссальный выброс кортизола и адреналина. Такой сильный стресс… он стал катализатором. Организм просто не справился. Саске прикрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла картина: их прощание, её слезы, её мольбы не уходить. «Пообещай, что вернешься». Она знала. Она чувствовала. Он вспомнил время на телефоне: 02:17. Она начала звать его на помощь всего через двадцать минут после того, как он должен был вернуться домой. Она ждала. Она была одна в этом огромном пентхаусе, в полной темноте, с призраками собственного страха, пока он… пока он «кормил рыбок» в заливе. — Это я… — прошептал Саске, и в этом шепоте было столько ярости, что даже врач невольно отступил на шаг. — Это моя вина. Итачи сжал плечо брата до хруста, заставляя его стоять ровно. — Сейчас не время для самобичевания, — холодно, почти жестко произнес Итачи, хотя в его собственных глазах стояли слезы. — Она жива. Она слышит. Нам нужно сосредоточиться на ней. Саске медленно открыл глаза. В них больше не было жизни — только ледяная, выжженная пустота. Он посмотрел на врача, и тот почувствовал себя приговоренным. — Где она? — голос Саске был теперь лишен эмоций, это был голос человека, который уже выбрал свою цель. — Я хочу её видеть. — Она под седацией, — быстро ответил врач. — Но вы можете войти на пару минут. Только… прошу, никаких лишних эмоций. Ей нужен покой. Саске не ответил. Он молча шагнул вперед, отстранив брата, и вошел в палату, где за тонким стеклом лежала та, ради которой он был готов перевернуть этот мир. Теперь, когда цена оказалась такой высокой, он знал одно: кто бы ни устроил ту засаду в порту — они не просто пытались убить его. Они забрали у него будущее. И он позаботится о том, чтобы они узнали, что такое настоящая боль. Сакура лежала неподвижно среди белых простыней. Такая бледная, что её кожа почти сливалась с тканью. Лишь мерное мигание мониторов и едва заметное движение грудной клетки напоминали о том, что она всё ещё здесь. Жива. Он остановился возле кровати. На мгновение ему показалось, что если он протянет руку и коснётся её, она рассыплется на тысячи осколков. Слишком хрупкая.Слишком измученная. Слишком близкая к тому, чтобы он её потерял. Сакура медленно приоткрыла глаза. Взгляд был мутным от лекарств и усталости. Несколько секунд она просто смотрела перед собой, словно пытаясь понять, где находится. А потом увидела его. Её губы дрогнули. — Боже… Всего одно слово. Но в нём было столько облегчения, что Саске почувствовал, как что-то болезненно сжалось внутри груди. — Ты жив… Он сел рядом и осторожно взял её ладонь в свою. Будто боялся причинить боль даже этим прикосновением. — Я здесь. Сакура попыталась подняться, но слабость тут же вернула её обратно на подушки. Её взгляд скользнул по палате. По капельнице. По мониторам. По белому потолку. В глазах появилась тревога. — Почему я здесь?.. Что случилось? Саске отвёл взгляд. Всего на секунду. Потому что знал: если сейчас посмотрит ей в глаза, может не выдержать. Она всё ещё не помнила. И пока что это было милосердием. — Как ты себя чувствуешь? Сакура нахмурилась. Затем вдруг потянулась к нему ближе. Её пальцы коснулись его щеки. И замерли. — От тебя пахнет водой… Её голос был совсем тихим. — Холодной водой… и чем-то ещё… Саске невольно сжал челюсти. Ему показалось, что ледяные волны снова сомкнулись над головой. Что он снова слышит треск металла. — Где ты был? — прошептала она. — Ты не отвечал… Её глаза наполнились слезами. — Я так испугалась. Саске закрыл глаза. Он пережил перестрелки. Теракты. Похищения. Смерть людей у себя на руках. Но сейчас ему хотелось кричать от бессилия. Потому что врач был прав. Она не должна узнать. Не сейчас. Не сегодня. Не тогда, когда её сердце едва выдерживает собственную боль. — На встрече, — тихо ответил он. — Всё уже закончилось. Ложь прозвучала удивительно спокойно. Он ненавидел себя за это. — Теперь всё хорошо. Сакура смотрела на него ещё несколько секунд. Будто пыталась понять, почему его голос звучит так странно. Почему в глазах поселилась такая усталость. Но лекарства снова начали тянуть её в сон. — Не уходи… Её пальцы крепче сжали его ладонь. — Пожалуйста… Саске наклонился и осторожно убрал с её лица прядь волос. — Не уйду. Его голос стал почти шёпотом. — Я здесь. Сакура медленно закрыла глаза. — Обещаешь? На этот раз ответ дался ему тяжелее всего. Потому что он уже однажды не смог её защитить. — Обещаю. Её дыхание постепенно выровнялось. Пальцы расслабились. Лекарственный сон окончательно забрал её у реальности. А Саске остался сидеть рядом. Не двигаясь. Не отпуская её руку. За окном начинало светать. Бледный рассвет медленно проникал в палату, окрашивая стены в серый цвет. Саске смотрел на тонкую линию пульса на мониторе. И впервые за долгие годы чувствовал настоящий страх. Не за себя. За неё. За тот момент, когда ей придётся узнать правду. За тот взгляд, которым она посмотрит на него после этого. За боль, которую он не сможет забрать на себя. Он наклонился и осторожно коснулся губами её лба. — Прости меня, Сакура… Она уже спала и не могла услышать этих слов. Наверное, это было к лучшему. Потому что впервые в жизни Учиха Саске не знал, как исправить то, что было сломано.

***

Особняк в апстейт-Нью-Йорке утопал в холодном, промозглом мраке. Огромные панорамные окна выходили на глухой лес, где деревья в ночи казались скрюченными пальцами, тянущимися к стенам дома. Фигура в темном одеянии металась по гостиной, словно дикий зверь, запертый в клетке. Гулкие шаги тяжелых ботинок по мраморному полу отдавались в тишине, как удары молота. — Ты как такое допустил?! — крик, полный ледяной ярости, эхом разнесся по высоким сводам, заставляя тени, казалось, испуганно дрогнуть. Человек, стоявший у края света, отбрасываемого лишь тусклым индикатором на приборной панели домашнего кинотеатра, молчал. Его лицо оставалось скрыто в густой, почти осязаемой тени. — Учихи живы! Мать твою! Девчонка жива! — Фигура остановилась у камина, где догорали последние угли, и развернулась, сверкнув глазами. — На милость, объясняй мне это дерьмо! Как?! — Учих подобрали какие-то моряки на яхте в заливе, — голос подчиненного прозвучал сухо, лишенно эмоций, но в нем проскальзывало едва уловимое напряжение. — Похоже, их вынесло потоком через сброс коллектора. — Мне плевать на их биографию! — Фигура с размаху ударила по каминной полке, сбивая серебряный подсвечник. Грохот металла о камень был оглушительным. — Как они выжили в той ловушке?! У них что, чертовы жабры выросли?! Почему девчонка до сих пор жива, несмотря на потерю крови?! Это должен был быть финал, а не любительское представление! Подчиненный не шелохнулся. Он знал, что сейчас любое оправдание может стоить ему жизни. — Мой человек на месте. Он ждет, пока в «Мемориале» утихнет первоначальная суматоха, — ответил он, тщательно подбирая слова. — Сейчас это самоубийство. Под дверью палаты дежурят четверо из клана Учиха, плюс этот музыкант — Сасори. Они вооружены и находятся на грани психоза. Они охраняют её, как сторожевые псы. Фигура замерла. В полумраке особняка этот силуэт выглядел как воплощение самой судьбы — непредсказуемой и безжалостной. Тишина, наступившая после криков, была еще более зловещей. — Сторожевые псы, значит… — голос Фигуры внезапно стал неестественно спокойным, тихим, пробирающим до костей. — Псы имеют одно слабое место: они слишком преданы своему хозяину. Если мы не можем подобраться к девчонке… мы выманим хозяев. Фигура подошла к окну, вглядываясь в черную пустоту ночи. — Оставь всё как есть. Пусть они думают, что победили. Пусть Саске и Итачи почувствуют запах своей маленькой личной победы. Это сделает их неосторожными. А когда они расслабятся, когда будут уверены, что Сакура в безопасности… мы нанесем такой удар, что они даже не поймут, кто их уничтожил. В особняке снова воцарилась тишина. Где-то в лесу ухнула сова, но внутри дома время словно замерло, предвкушая новую, еще более кровавую главу этой игры.