Часть 17. Невидимая струна

Саске сидел возле постели Сакуры уже битый час. В палате царил полумрак, разбавляемый лишь зеленоватым свечением кардиомонитора и его мерным, ритмичным писком. По бледному, застывшему лицу Учихи никто в мире не смог бы прочесть, какая мясорубка сейчас перемалывает его душу. И никто никогда не узнает. Он всегда понимал, какую цену приходится платить за кресло главы синдиката, но даже в самых жутких кошмарах не мог представить, что расплата придет в таком виде, ударив в самое сердце. Он тяжело, прерывисто выдохнул, глядя на размеренно вздымающуюся грудь жены. В голову скользнула отравляющая мысль: в те самые минуты, когда он задыхался в ледяной воде коллектора, отчаянно борясь за спасение, Сакура в одиночестве теряла их ребенка. Саске никогда не верил во всю эту философскую чушь о судьбе или карме, но математика этого совпадения была слишком жестокой. Выходила пугающая закономерность: словно вселенная совершила равноценный обмен. Жизнь за жизнь. Кровавая дань за то, что они с братом выжили. Саске смотрел на Сакуру, и внутри всё сжималось от страха: *«Какой будет её реакция, когда она всё поймет? Как она посмотрит на меня?»* Но пока… пока пусть спит. В неведении не было боли. Дверь палаты бесшумно приоткрылась. — Саске? — позвал тихий, спокойный голос. В палату вошел Итачи. В отличие от младшего брата, он уже успел привести себя в порядок: на нем были чистые черные брюки и темный джемпер, волосы аккуратно собраны. Итачи подошел ближе и выразительно посмотрел на пол — под стулом Саске, который так и продолжал сидеть в промокшей, липкой от грязи одежде, уже натекла приличная лужа мутной воды. — Я посижу с ней, — не терпящим возражений тоном произнес Итачи, протягивая брату стопку сухих вещей. — Иди, вымойся и переоденься. Ей точно не нужно видеть тебя в таком состоянии, когда она окончательно придет в себя. Саске инстинктивно хотел огрызнуться, вцепившись в подлокотники кресла. Оставить её сейчас даже на секунду казалось предательством. Но, взглянув на свои грязные, пахнущие гнилью и мазутом руки, он понял, что Итачи прав. Ему нужно снова стать для неё каменной стеной. Тем мужчиной, за которого она вышла замуж. Защитником, а не выжившим утопленником с затравленным взглядом. Упаси боже показать ей сейчас свою слабость — он не имел на это права. Никогда. — Спасибо, Итачи, — глухо отозвался Саске и с усилием поднялся со стула. Мышцы болезненно заныли от холода и напряжения. Он забрал одежду из рук брата. — Тут есть дежурный душ на втором этаже, в конце коридора, — тихо подсказал Итачи, занимая освободившееся кресло возле Сакуры. — Отлично, — Саске бросил последний взгляд на жену, словно проверяя, всё ли с ней в порядке. — Если она проснется, скажи, что я уже возвращаюсь. Мне нужно минут пятнадцать, не больше. — Конечно. Иди, — Итачи уверенно кивнул. — Я глаз с неё не спущу. Как только за Саске закрылась дверь, Итачи тяжело опустился на стул и устремил немигающий взгляд на Сакуру. В тишине палаты, нарушаемой лишь ритмичным писком мониторов, в его голове пронеслась страшная, отравляющая мысль: *а что, если бы на её месте сейчас лежала Темари?* От одной этой фантазии внутри всё заледенело, а кулаки непроизвольно сжались. Он вспомнил, как мать рыдала в коридоре, уткнувшись в плечо Мадары. По жестокой иронии судьбы, Микото успела побыть абсолютно счастливой бабушкой ровно один день. Она готовилась нянчить двоих внуков, а теперь, если исключить маловероятную возможность двойни у Темари, остался только один. Итачи слишком хорошо знал свою мать: теперь она будет смотреть на Сакуру с глубокой, нескрываемой жалостью в глазах, а для такой девушки это станет невыносимой пыткой. За эти месяцы старший Учиха успел хорошо изучить жену брата. Эта скрипачка оказалась упертой, с железным стержнем внутри. Настоящая девочка его ледяного брата. Он прекрасно помнил её спокойствие и отстраненность в первые дни после свадьбы. Их брак был лишь сухим контрактом, сделкой, где оба воспринимали друг друга как инструменты. Но при этом Сакура с первого дня блестяще играла роль идеальной жены перед врагами и прессой. А потом лед тронулся. Она начала таять, впуская Саске за свои щиты. Итачи понимал: в этом была огромная заслуга их родителей. Фугаку и Микото воспитали сыновей людьми чести, не лишенными понятий о защите и преданности. Будь у Саске другой, более гнилой характер, гордая и свободолюбивая скрипачка никогда бы не сдалась. Размышления Итачи прервал тихий скрип открывающейся двери. В палату бесшумно скользнул мужчина в стандартной синей медицинской форме. Инстинкты синдиката, отточенные годами покушений, сработали быстрее мыслей. — Что вы тут забыли? — с ходу, даже не меняя расслабленной позы, спросил Итачи. Его голос звучал ровно, но в нем уже лязгнул металл. Мужчина на секунду запнулся, но тут же профессионально улыбнулся. — Пришло время поставить капельницу с витаминами, — спокойно произнес медбрат, делая шаг к кровати. Итачи очень медленно, не совершая резких движений, перевел взгляд на стойку с системами жизнеобеспечения. Они с братом слишком часто вытаскивали друг друга с того света и штопали раны в подпольных клиниках, чтобы не разбираться в базовой медицине. На стойке уже висел пакет с витаминным комплексом — характерный желтоватый раствор, причём почти полный. Физраствор? Тоже на месте. *«Дилетант»,* — холодно констатировал Итачи. Его правая рука неуловимым движением скользнула под джемпер. В стерильной тишине палаты раздался сухой, зловещий щелчок снятого предохранителя. — А сейчас, — убийственно спокойным тоном произнес Итачи, направляя дуло черного «Глока» прямо в живот вошедшему, — руки так, чтобы я их видел. Медбрат замер. На его лице отразился испуг — или то, что должно было за него сойти. — Ч-что?.. Вы о чем? Я просто должен... — Руки. Так. Чтобы я их видел, — чеканя каждое слово, произнес Итачи, чуть подавшись вперед. В его черных глазах не было ни капли сомнения, только расчет хищника, поймавшего добычу. — Я не попугай, повторять не люблю. Сделаешь шаг к стойке — вынесу твои мозги прямо на эту белую стену. Живо. — Вы что-то путаете… — прохрипел парень, медленно, демонстративно поднимая руки вверх. Он старался вложить в голос нотки профессионального возмущения, но его бегающий взгляд хищника выдавал его с головой. В этот момент дверь за его спиной бесшумно распахнулась. В палату шагнул Саске. Влажные после душа волосы были зачесаны назад, на нем была сухая темно-синяя рубашка, облегающая широкие плечи, и строгие черные брюки. От запаха речной гнили не осталось и следа — теперь от него исходил лишь морозный холод. — Что тут происходит? — тихо спросил Саске, мгновенно оценив диспозицию: брат с наведенным «Глоком» и застывший медбрат. Взгляд главы синдиката — человека, который сам годами носил кобуру под пиджаком — сразу же зацепился за детали. Медицинская униформа сидела на парне слишком мешковато, но даже она не могла скрыть характерный, чуть угловатый выступ на боку. Скрытая кобура. Ни один настоящий медбрат в отделении реанимации не ходит на смену с огнестрелом. «Медбрат» напрягся всем телом, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. Оказаться запертым в одной палате с двумя братьями Учиха — это был даже не провал, это был смертный приговор. Он всё так тщательно спланировал: дождался, пока мать и дядя Учих уедут из клиники по приказу старшего брата, убедился, что красноволосый музыкант отрубился от истощения прямо на стуле в коридоре, и дождался, пока сам Саске уйдет в душ. Киллер был уверен, что застанет Итачи врасплох или усыпит его бдительность белым халатом. Он никак не ожидал, что старший Учиха раскусит его за пару секунд из-за какой-то чертовой капельницы, а младший вернется так невовремя. Саске не стал тратить драгоценные секунды на вопросы. Осознание того, *зачем* этот человек пришел в палату к его жене, вспыхнуло в мозгу ослепительной яростью. Он шагнул вперед звериным, бесшумным рывком. Прежде чем киллер успел хотя бы дернуться к своему оружию, Саске жестко перехватил его запястье и с хрустом заломил руку далеко за спину, едва не вывихнув плечевой сустав. Как только свободная рука парня дернулась, Саске намертво зажал ему рот своей широкой ладонью, впечатывая его лицом в собственное плечо, чтобы тот не издал ни звука. Спящая Сакура не должна была проснуться от этого кошмара. — Только пикни, — совершенно спокойным, но леденящим кровь шепотом произнес Саске прямо над ухом киллера. В его голосе не было эмоций, только глухая, бездонная тьма. — Один звук, и я вырву тебе кадык прямо здесь. Итачи, не опуская пистолета, сделал шаг ближе, перекрывая собой обзор с кровати Сакуры на случай, если она вдруг откроет глаза. В стерильной палате повисло смертоносное напряжение, и киллер понял: из этой комнаты он на своих ногах уже не выйдет. — А сейчас ты очень тихо идешь за мной, — произнес Саске тем же ровным, лишенным интонаций голосом, от которого веяло могильным холодом. Парень обреченно прикрыл глаза. Это был конец. И, учитывая репутацию главы синдиката Учиха, конец этот будет мучительным и очень долгим. Но у него, как и у любого профессионала, работающего с такими заказами, оставался последний козырь — привилегия смертников. В кармане его медицинских штанов лежала капсула с быстродействующим ядом, а вторая, запасная, была вмонтирована вместо дальнего коренного зуба. Ему нужно было лишь улучить долю секунды, чтобы проглотить её или сжать челюсти, но сейчас стальная рука Саске намертво фиксировала его шею и челюсть, лишая малейшей возможности шевельнуться. Саске медленно, шаг за шагом, потащил киллера спиной вперед к выходу. Итачи остался на месте, дуло его «Глока» неотрывно следовало за головой незваного гостя, пока они не скрылись за дверью. Как только щелкнул замок, старший брат бросил короткий, тревожный взгляд на кровать. Сакура всё так же ровно дышала, глубоко провалившись в спасительный медикаментозный сон. «Спит. Отлично, — с облегчением подумал Итачи. — Эту грязь ей точно видеть не нужно». Дверь палаты бесшумно закрылась, отрезая их от стерильной тишины реанимации. Выйдя в тускло освещенный коридор, Саске мгновенно впечатал киллера лицом в прохладную стену, усилив болевой захват так, что парень глухо заскулил сквозь зажатый рот. Сустав его заломленной руки опасно хрустнул. На пластиковых стульях в паре метров от них, свернувшись в неестественной позе, спал Сасори. Красноволосый музыкант был вымотан до предела: адреналин, страх за подругу и бессонная ночь взяли свое, и он отключился прямо на боевом посту. Саске не мог позволить себе ослабить хватку ни на миллиметр — он чувствовал, как напряжены мышцы убийцы, ждущего малейшей оплошности. Поэтому он просто вытянул ногу и несильно, но ощутимо пнул Сасори по голени. — Сасори. Подъем, — жестко скомандовал Саске вполголоса. Музыкант вздрогнул, резко распахивая глаза. Секунду он непонимающе моргал, пытаясь сфокусировать зрение в полумраке больничного коридора. А затем его глаза расширились от шока. Перед ним стоял Саске, намертво вдавливающий в стену парня в медицинской форме. — Твою мать… Саске, что за херня тут происходит?! — Сасори подскочил на ноги, остатки сна испарились в одно мгновение. Он инстинктивно оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли лишних свидетелей. — Позже объясню, — холодно оборвал его Учиха, коленом блокируя ноги киллера. — Залезь ко мне в правый карман брюк. Достань телефон. Сасори ошарашенно замер на секунду, но перечить не стал. Он быстро подошел ближе, стараясь не смотреть на искаженное болью лицо лже-медбрата, и выудил из кармана Саске черный смартфон. — Разблокируй. Пароль — дата рождения Сакуры, — бросил Саске, не сводя глаз с затылка своей жертвы. — Найди номер Наруто и звони. Громкую связь. Я не собираюсь отпускать эту мразь ни на секунду, пока мои люди не заберут его в подвал. Сасори сглотнул вязкую слюну, быстро вбивая цифры. Он нажал на вызов и включил динамик. Длинные, монотонные гудки эхом разнеслись по пустому коридору, отсчитывая последние минуты жизни того, кто посмел сунуться в палату к жене главы синдиката. — Саске… — раздался из динамика хриплый, заспанный голос Узумаки. Было слышно, как он тяжело ворочается в постели, пытаясь продрать глаза. — Наруто, срочно в больницу «Мемориал». У меня тут ценный кадр, — ледяным тоном отчеканил Учиха, не ослабляя стального захвата на горле киллера. — В больницу? — голос Наруто мгновенно протрезвел, хотя в нем всё еще сквозила усталость. — Боже, что уже стряслось… Ай, ладно. Буду через пятнадцать минут. Саске тяжело, со свистом выдохнул через нос. — Наруто. Десять минут, — процедил он так, что температура в коридоре, казалось, упала еще на пару градусов. — Я его держу. — Даже так? — на том конце послышался грохот — Наруто, судя по звукам, подорвался с кровати и уже натягивал штаны. — Понял. Вылетаю. Вызов оборвался. Сасори так и остался стоять, держа телефон на вытянутой руке, словно в трансе глядя на разворачивающуюся перед ним сцену. — Телефон на место, пианист, — спокойно, без тени эмоций скомандовал Саске. Сасори вздрогнул, вынырнув из оцепенения, и суетливо засунул смартфон обратно в правый карман брюк Учихи. Он отступил на шаг, не зная, куда деть руки. Саске чуть склонился к уху зажатого лже-медбрата. — Ну что, поворкуем? — почти ласково прошептал он. В следующее мгновение Саске сделал одно короткое, хирургически выверенное движение, резко дернув заломленную руку парня вверх и в сторону. Раздался омерзительный, влажный хруст. Плечевой сустав с треском вышел из сумки. Киллер дико заскулил, его тело свело судорогой от болевого шока, но ладонь Саске всё так же намертво глушила его крики, превращая их в жалкое мычание. — Да что здесь вообще происходит?! Кто это такой?! — ошарашенно, срываясь на панический шепот, спросил Сасори. Музыкант побледнел, глядя на то, с какой пугающей легкостью Саске ломает человеку кости. — Живой труп, — совершенно спокойно и безучастно констатировал Саске. Прошло ровно десять минут, показавшихся Сасори вечностью. Двери отделения бесшумно, но стремительно распахнулись. В коридор быстрым шагом вошел Наруто в накинутой поверх футболки куртке, а следом за ним — четверо крепких бойцов из личной охраны клана Учиха. Узумаки хватило одного взгляда, чтобы оценить диспозицию. По его короткому кивку бойцы молча приблизились, жестко перехватили обмякшего от боли киллера из рук Саске и профессионально затянули на его запястьях пластиковые стяжки. Рот парню тут же заклеили плотным армированным скотчем — Наруто прекрасно знал о трюках с ампулами в зубах. Узумаки подошел к другу. В его голубых глазах читался немой, но кричащий вопрос: «Какого черта тут произошло? Где Сакура?» Он переводил взгляд с бледного Сасори на закрытую дверь реанимации и обратно на Саске. Учиха расправил затекшие плечи, разминая кисти рук после долгого силового захвата, и встретился взглядом с Наруто. — Не сейчас, — глухо, но твердо отрезал Саске, пресекая любые расспросы на корню. — В подвал его. Я скоро приеду. И Наруто… проследи, чтобы эта мразь не сдохла до моего визита. Он мне нужен в сознании. Наруто серьезно кивнул, проглотив все свои вопросы. Он махнул рукой бойцам, и «живого трупа» быстро и без лишнего шума уволокли к черному ходу больницы. Саске же, тяжело выдохнув, стряхнул невидимую пыль с рубашки и снова взялся за ручку двери палаты, где спала его жена. Прошло около четырех часов. За окном уже начал брезжить тусклый, серый рассвет, едва пробивающийся сквозь плотные жалюзи реанимационной палаты. Сакура медленно вынырнула из вязкой, медикаментозной темноты. Каждое движение отдавалось тупой болью, тело казалось чужим и неподъемным. Она с трудом разлепила тяжелые веки, моргая от режущего света люминесцентных ламп. «Снова этот стерильный белый потолок. Что за хрень?» — пронеслось в ее затуманенной голове. Воздух пах лекарствами и антисептиком — запах, который она успела возненавидеть всем сердцем. Она слабо повернула голову на подушке и замерла. В жестком больничном кресле, придвинутом вплотную к кровати, сидел Саске. Он спал, откинув голову на спинку. Его лицо в этом тусклом утреннем свете казалось осунувшимся, тени залегли под глазами, а между бровей даже во сне сохранилась жесткая складка. Но он был здесь. Рядом с ней. — Саске?.. — тихо, едва слышно позвала она. Голос прозвучал сухо и надтреснуто. Для человека, годами живущего в ожидании покушения, этот шепот прозвучал громче сирены. Саске открыл глаза в ту же долю секунды. Никакой сонливости, никакой дезориентации — его взгляд мгновенно сфокусировался на ней. — Сакура, — выдохнул он, тут же привставая с кресла и нависая над кроватью. Его большая ладонь осторожно, почти невесомо легла на ее голову, ласково перебирая спутанные розовые пряди. В его черных глазах мелькнуло такое сложное, глубокое чувство, что Сакура не смогла его прочесть, но от его прикосновения стало чуточку легче дышать. — Как ты? — тихо спросил он, вглядываясь в ее побледневшее лицо. Сакура слабо вздохнула и медленно, преодолевая сопротивление мышц, вытащила руку из-под одеяла. Она потянулась к нему, запустив дрожащие пальцы в его темные волосы, просто чтобы убедиться, что он настоящий, что он теплый и живой. — Тело ломит... будто свинцом налили, — прошептала она, слабо улыбнувшись краешком губ. — А так, в целом, нормально. Вроде бы. Она слегка нахмурилась. Пальцы в волосах мужа на секунду замерли, когда мозг попытался собрать разрозненные, пугающие фрагменты минувшей ночи в единую картину. — Только я смутно помню, что вообще случилось, — ее голос дрогнул, улыбка погасла, уступая место растущей тревоге. — Помню, как ты ушел. Потом... помню эту страшную, режущую боль в животе. Я звонила тебе... потом Сасори. Помню кровь. Очень много крови на руках... А затем — ничего. Темнота. Саске замер, чувствуя, как ее пальцы слегка подрагивают. Каждое ее слово било точно в цель, разрывая его изнутри. Ему предстояло сделать самое страшное из того, что он когда-либо делал — сказать ей правду. — Сакура… — тихо произнес Саске. Он сделал судорожный вдох, словно перед прыжком в бездну, и, собрав всю свою волю в кулак, посмотрел ей прямо в глаза. — Сакура, ребенка больше нет. Она замерла. В палате стало так тихо, что звон в ее собственных ушах показался оглушительным. *Что он только что сказал?* В первые секунды смысл слов обрушился на нее бетонной плитой. На глаза мгновенно навернулись жгучие слезы — инстинктивная, животная горечь от того, что она не уберегла нечто крошечное и беззащитное, что было дано им обоим. — О, боже… — одними губами прошептала она. Ей казалось, что это конец. Фаталити. Саске подался вперед, прижавшись своим лбом к её, закрыл глаза и начал что-то быстро, отчаянно шептать — слова утешения, извинения, которые сливались в один неразборчивый гул. Сакура уже не слышала его. Потому что сквозь пелену первобытного шока и слез её вдруг настигло совершенно иное, пугающее до дрожи чувство. Облегчение. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. «Боже, нельзя так думать. Какая же я дрянь…» — кричало её подсознание, но она ничего не могла с собой поделать. Именно это темное, запретное облегчение сейчас расцветало в её груди. У нее никогда не было нормального детства — только бесконечная муштра, гаммы до стертых пальцев, жесткий контроль и ожидания. Ей казалось, что она еще даже не начинала жить *для себя*. Их брак с Саске, начавшийся как холодная сделка, только-только начал превращаться во что-то живое, теплое и настоящее. Она поняла это тогда, в Италии, когда они смеялись, пели и танцевали в том маленьком баре. Она не была готова стать матерью прямо сейчас. Она хотела снова стать Первой скрипкой. Хотела свободы. Хотела просто пожить — для себя и для этого мужчины, который сейчас сжимал её в объятиях. Она знала одно: она ни за что и никогда не скажет об этом Саске. Эту тайну она унесет с собой в могилу. Молча, скрывая за пеленой слез свой внутренний конфликт, она обвила руками его шею. Сакура судорожно выдохнула, вдыхая запах его кожи, и прикрыла глаза. — Саске… — её голос дрожал, но она заставила себя говорить ровно. — Значит… значит, так должно было быть. Она уткнулась лицом в его плечо. — Мне очень жаль. Я должна была быть внимательнее. Я… — она замялась, чувствуя укол совести. Бессонная ночь после новости о беременности, паника, нежелание принимать этот факт — всё это тоже было частью правды. — В этом есть моя вина. Саске резко отстранился, его глаза вспыхнули. — Что ты такое говоришь?! — горячо, с надрывом прошептал он, обхватив её за плечи. — Здесь нет твоей вины! Ни капли! Врач сказал, что у тебя был сильнейший стресс, потому что… — Потому что я чуть не потеряла тебя, — перебила она, и её голос вдруг обрел твердость. Она посмотрела на него в упор. — Ты не пришел в два ночи, как обещал. Ты не ответил на мой сигнал. Что случилось, Саске? — Сакура, сейчас не время… — он попытался отвести взгляд, всё еще пытаясь защитить её от грязи своего мира. — Самое то время! — она высвободила руки и крепко обхватила его лицо, заставляя смотреть на себя. Пальцы сжали его скулы. — Скажи мне правду. Где ты был? Почему от тебя несло мертвой водой? Саске тяжело сглотнул. Он видел в её глазах ту самую упертость, за которую полюбил эту скрипачку. Лгать было бессмысленно. — Закрыт под водой, — тихо, глухо произнес он. Каждое слово давалось с трудом. — Нас заперли в старом коллекторе. Пустили воду. Это была водяная могила, Сакура. Мы с Итачи… мы чудом оттуда выбрались. У Сакуры перехватило дыхание. Пальцы, сжимавшие его лицо, ослабли. Вся фальшь, всё внутреннее напряжение испарились в одну секунду, оставив лишь чистый, первобытный ужас. Картинка того, как Саске бьется в ледяной воде, задыхаясь во тьме, пока она сходила с ума в пустом пентхаусе, ударила её под дых. Настоящие, горячие слезы брызнули из глаз. — Я могла тебя потерять… — дрожащим, сорванным голосом произнесла она. Только сейчас она осознала, насколько близко к краю они стояли этой ночью. Ребенок, свобода, скрипка — всё это потеряло бы всякий смысл, если бы Саске не вернулся. Она притянула его к себе, вцепившись в его рубашку так, словно боялась, что он снова растворится в темноте. — Когда я смогу пойти домой? — прошептала она, утыкаясь носом в изгиб его шеи и бессильно прикрывая глаза. Стерильный запах палаты, писк приборов — всё это душило её, напоминая о кошмаре прошедшей ночи. Ей хотелось спрятаться в их пентхаусе, закрыть все двери и просто дышать одним воздухом с ним. — Нужно сначала спросить у врача, — мягко ответил Саске. Он осторожно отстранился, чтобы заглянуть в её лицо, и ласково провел большим пальцем по её скуле. И в этот момент его взгляд, привыкший подмечать малейшие изменения в мимике врагов и партнеров, зацепился за странную деталь. Он смотрел в зелень её глаз и не видел того, что ожидал. Там плескался страх за него, безмерная усталость, шок… но там не было горя. Не было той всепоглощающей, черной отчаяния и боли, которая должна была разорвать на куски женщину, только что потерявшую ребенка. Она казалась пугающе спокойной. Саске на секунду нахмурился, но тут же силой воли откинул эти мысли. *«Она просто в шоке. Защитная реакция психики»,* — убедил он себя. — Сакура, — тихо, но с глубокой уверенностью произнес он, беря её лицо в свои ладони. — Мы всё исправим. Слышишь? Как только врачи дадут добро, как только ты восстановишься… мы попытаемся снова. Всё будет хорошо, я обещаю. Сакура похолодела. Слова мужа, которые должны были стать спасательным кругом, прозвучали как приговор. — Нет, Саске. Слова вырвались быстрее, чем она успела их обдумать. И как бы она ни старалась смягчить тон, они прозвучали слишком ровно, слишком холодно. Осознав это, Сакура болезненно зажмурилась, пытаясь сгладить углы: — В следующий раз… в следующий раз это должно быть спланировано. Осознанно. Со всеми анализами и процедурами, которые требуются. А не как ушат ледяной воды на голову. В палате повисла тяжелая, густая пауза. Писк кардиомонитора, казалось, стал громче. — Ты не хочешь сейчас? — почти беззвучно спросил он. Его руки всё еще лежали на её лице, но взгляд стал цепким, пронизывающим. Он смотрел на нее так, словно сканировал душу. Сакура тяжело, прерывисто выдохнула. Лгать ему, глядя прямо в эти черные, всепонимающие глаза, было выше её сил. Она прикрыла ресницы, пряча свой взгляд, и одними губами произнесла тихое, но твердое: — Нет. Саске замер, словно превратился в ледяное изваяние. Главе синдиката не нужно было много слов. Его жизнь, его выживание зависели от умения читать людей как открытую книгу по одному лишь мимолетному жесту, по микровыражению лица. И сейчас пазл в его голове сложился с пугающей, жестокой ясностью. То странное отсутствие горя. Этот холодный, осознанный отказ. Этот выдох. Она не просто смирилась. Она выдохнула с облегчением. Осознание ударило его сильнее пули. Для него этот нерожденный ребенок был символом их будущего, крошечным лучем света в его темном мире. А для неё… для неё он, очевидно, был клеткой, дверь в которую по трагической случайности осталась открытой. И самое страшное было то, что он не мог её за это винить. Сакура смотрела в темные глаза мужа и с ужасом осознавала: он всё понял. Абсолютно всё. Главе синдиката не нужны были долгие объяснения или оправдания — он прочел её облегчение по одному лишь выдоху, по едва уловимой тени на лице. «Отлично. Теперь он будет считать меня каким-то бессердечным монстром», — с горечью подумала она. Сакура физически ощутила, как между ними натянулась невидимая, звенящая от напряжения струна. Она словно возвела глухой звуковой барьер, отделивший их друг от друга прямо здесь, в этой тесной больничной палате. Саске тогда, узнав о беременности, был так искренне, почти пугающе счастлив. А она… Она вспомнила свои первые эмоции после той новости. Нет, она бы никогда не сделала аборт, это было выше её моральных сил. Она бы смирилась, выносила и родила. Возможно, когда-нибудь позже материнский инстинкт всё же постучался бы в её дверь, но тогда, в те дни, его не было и в помине. Сакура ни разу не положила ладонь на свой плоский живот с той инстинктивной нежностью, с которой это делают все беременные, пусть даже срок был совсем крошечным. Она старательно гнала от себя мысли о ребенке, пытаясь игнорировать реальность. Вся эта внезапная, удушающая забота Микото казалась ей клеткой, которая вот-вот захлопнется. И где-то в самой темной глубине души она понимала: может, то, что произошло этой ночью, и вправду к лучшему. Она снова посмотрела на Саске, пытаясь найти в его лице хоть какую-то зацепку. Но он уже надел свою привычную, непроницаемую маску. Саске медленно наклонился и поцеловал её в лоб. Поцелуй оказался странным — холодным, сухим, отстраненным. Словно он ставил печать на закрытом документе, а не касался любимой женщины. — Я сейчас вернусь, — тихо, совершенно безлико произнес он. Он выпрямился, развернулся и вышел за дверь, даже не обернувшись. Сакура смотрела ему вслед, и в груди расползался ледяной ком. Ей казалось, что только что, своим малодушным эгоизмом, она пустила под откос всё, что они с таким трудом строили. Дверь реанимации хлопнула. Саске вышел в коридор, и его шаг был настолько стремительным и жестким, что Сасори и Итачи, сидевшие на стульях, синхронно подняли головы. Лицо младшего Учихи было похоже на высеченный из гранита профиль мертвеца. Не говоря ни слова, не глядя ни на брата, ни на музыканта, он пронесся мимо них в сторону лестницы, ведущей на улицу. По пути он машинально, нервным движением похлопал себя по карманам и выудил пачку сигарет, которую забрал у кого-то из охраны. Итачи мгновенно подобрался. Он знал своего брата лучше, чем кто-либо. Саске ненавидел курить. Он брался за сигарету только в двух случаях: либо в моменты абсолютного, расслабленного блаженства, либо когда уровень внутреннего стресса достигал такой критической отметки, что грозил выжечь его изнутри. И судя по его походке, о блаженстве речи не шло. — Глаз с нее не спускай. Никого не впускать, — бросил Итачи Сасори тоном, не терпящим возражений. — Понял, — кивнул красноволосый, подсаживаясь ближе к двери палаты. Итачи сорвался с места и помчался за братом. Он догнал его уже на выходе из больницы, когда морозный ноябрьский воздух ударил в легкие. Саске стоял на крыльце, отвернувшись к пустой парковке, и судорожно чиркал зажигалкой. Огонек дрожал в его пальцах, выдавая то, что он так тщательно скрывал за дверью палаты. — Саске, — негромко позвал Итачи, останавливаясь в паре шагов позади. — Что она сказала? Саске глубоко затянулся, впуская в легкие едкий дым, и судорожно, со свистом выдохнул. Резкий ноябрьский ветер безжалостно хлестал по лицу, пробираясь сквозь тонкую ткань рубашки прямо до костей. Но это было именно то, что ему сейчас требовалось — ледяной холод, способный хоть немного остудить пылающий в груди пожар и заставить голову соображать ясно. — Ничего не сказала. На её лице и так всё было написано, — холодно, почти безжизненно произнес Саске, глядя в темноту парковки. Итачи подошел ближе, встал рядом и молча вытянул из пачки брата сигарету. — Она винит нас? — тихо спросил он. — За то, что наш мир втянул её в это? Саске усмехнулся, и в этом звуке было столько горечи, что она, казалось, могла отравить воздух вокруг. — Если бы, Итачи. Если бы она кричала, била меня по лицу и винила в том, что я не защитил её… тогда мне было бы гораздо легче это понять и принять. — А что тогда? — старший брат щелкнул зажигалкой, прикрывая огонек ладонью от ветра, и прикурил. — Я предложил ей попробовать снова. Сказал, что когда врачи дадут добро, мы всё исправим. А она наотрез отказалась, — голос Саске стал тише, слова падали тяжело, как камни. — И знаешь что самое паршивое? В тот момент в её глазах я увидел чистейшее облегчение. У меня стойкое чувство, что она вообще не хотела этого ребенка. Саске резким движением стряхнул пепел, сцепив челюсти так сильно, что мышцы на скулах заходили ходуном. — Ты не ошибся? — осторожно уточнил Итачи. — Может, это просто шок? Защитная реакция психики на травму? — Нет, — отрезал Саске, как топором отрубил. Главу синдиката было невозможно обмануть языком тела. — Я видел то, что видел. Итачи нахмурился, глядя на тлеющий кончик своей сигареты. — Может, этот союз тогда изначально был ошибкой? — задумчиво произнес он, проверяя реакцию брата. — Если она категорически не хочет детей, а для клана нужны наследники… — Она сказала, что такие вещи «нужно планировать», — фыркнул Саске. — Даю руку на отсечение, Итачи: она просто хочет свою чертову карьеру. Хочет снова стать Первой скрипкой, блистать на сцене и не обременять себя пеленками. Итачи выпустил облако дыма, которое тут же унес ветер, и повернул голову к брату. — Или, может быть, она просто хочет сначала побыть с тобой? Саске непонимающе нахмурился и посмотрел на него, словно Итачи вдруг заговорил на китайском. — Что? О чем ты вообще несешь? Итачи тяжело вздохнул, понимая, что иногда его гениальный брат бывает абсолютно слеп в самых простых человеческих вещах. — Саске, открой глаза. У вас даже близко не было того фундамента, который был, например, у нас с Темари, — спокойно и рассудительно начал старший Учиха. — Мы с ней общались пять месяцев до свадьбы. Узнавали друг друга, привыкали, строили доверие. А вас двоих — идеально вышколенных, гордых и независимых — просто взяли и выдали замуж по контракту. Вы оба восприняли этот брак как сделку. Саске хотел было возразить, но Итачи поднял руку, останавливая его. — Посчитай сам. Вы в браке всего семь месяцев. Из них четыре месяца она моталась по миру в своем европейском туре. Ещё два месяца она лежала пластом, восстанавливаясь после тех сломанных ребер и аварии на трассе. — Итачи выразительно посмотрел брату в глаза. — Так вот, итог: у вас был ровно один месяц нормальной супружеской жизни под одной крышей. И, если честно, из этого месяца недели две вы просто притирались и грызлись, как цепные псы, пытаясь поделить территорию. Саске замер, сигарета в его пальцах начала истлевать, обжигая кожу, но он этого даже не заметил. — Возможно, ей просто нужен ты, Саске, — тихо закончил Итачи. — Ей нужен муж, а не статус инкубатора для наследника синдиката. Она хочет понять, кто вы друг для друга, прежде чем приводить в эту мясорубку ребенка. И если ты сейчас закроешься от нее из-за своей уязвленной гордости, ты потеряешь её навсегда. — Я не закрываюсь, Итачи, — холодно отчеканил Саске и, смяв в пальцах фильтр первой сигареты, тут же достал из пачки вторую. Внутри главы синдиката прямо сейчас разворачивался настоящий крестовый поход — жестокая, бескомпромиссная резня между ледяным рассудком и кровоточащими эмоциями, которые требовали выхода. Итачи молча наблюдал, как пальцы брата — всегда твердые, не знающие дрожи даже когда он держал оружие, — сейчас едва заметно подрагивают, высекая искру зажигалкой. От злости? Или от пронизывающего ноябрьского холода? Старший Учиха бросил красноречивый взгляд на тлеющий табак. Вторая сигарета подряд. Для Саске, который ненавидел эту привычку, это был эквивалент полномасштабной истерики. Брат был на грани взрыва. — А что тогда? — тихо спросил Итачи, щурясь от порыва ледяного ветра. — Обида? Задетое мужское эго? Саске глубоко затянулся, скрывая лицо за сизым облаком дыма. — Скорее нет, — произнес он с тяжелой, оседающей на языке горечью. — Я просто... переживаю эту потерю в разы сильнее, чем она. Для меня это был ребенок. Наш ребенок. А для нее — проблема, которая чудесным образом разрешилась. Итачи тоже потянулся за второй сигаретой. Ему самому сейчас требовался никотин, чтобы вывезти этот разговор. — Саске, послушай меня, — старший брат чиркнул зажигалкой. — Ты переживаешь это иначе, потому что не тебе пришлось бы нести на себе весь этот физический груз. Да, ты бы сдувал с неё пылинки, нанял бы лучших врачей, скупил бы полгорода для её комфорта. Но пойми и её. Для молодой девушки такого уровня, для Первой скрипки, эта беременность — локальная катастрофа. Фигура, гормоны, весь организм — всё летит по пизде, прости мой французский. И карьера ставится на паузу, когда она только-только набрала высоту. Саске молчал, глядя в темноту, но Итачи видел, что он внимательно слушает. — Думаешь, у меня ситуация лучше? — Итачи невесело усмехнулся и потер переносицу. — Мы с Темари даже не женаты. Это случилось так же внезапно, как и у вас, срок — та же самая крошечная неделя. И знаешь, что? Она отнюдь не светится от счастья. Итачи тяжело, протяжно вздохнул, стряхивая пепел на мокрый асфальт. — Ко всем прелестям осознания того, что её жизнь теперь перевернется с ног на голову, её еще и тошнит сутками напролет от нервов. Она кричит на меня по любому поводу и без. Сегодня утром я не так посмотрел на её кофе — получил скандал. Я для неё сейчас враг номер один, который сломал её планы. Саске наконец повернул голову к брату. В его глазах на секунду промелькнуло мрачное сочувствие, но челюсти всё так же были плотно сжаты. — Она кричит на тебя, Итачи. Она проявляет эмоции, — глухо произнес Саске. — Это нормально. Это живая реакция. «А моя жена просто посмотрела на меня пустыми глазами и выдохнула с облегчением», — мысленно добавил он. Внешне Саске оставался непоколебимым, как скала, о которую разбиваются океанские волны, но внутри него бушевал ураган 5-й категории, срывающий с петель все его железные принципы и установки. Он пытался понять Сакуру, пытался оправдать её карьерой, шоком и болью, но факт оставался фактом: этой ночью он потерял не только будущего ребенка, но и часть той невидимой нити, что только начала связывать их с женой. Оставшись один на посту у дверей, Сасори не выдержал гнетущей тишины больничного коридора. Он осторожно нажал на ручку и бесшумно скользнул в палату. Сакура уже не спала. Механизм кровати был приподнят, и она сидела полулежа, облокотившись на подушки. В тусклом свете утра, пробивающемся сквозь жалюзи, ее лицо казалось почти прозрачным, а уставший взгляд медленно, словно нехотя, блуждал по стерильным белым стенам. — Сакура... — одними губами позвал он, боясь нарушить хрупкий покой. Девушка медленно повернула голову на звук. Увидев взъерошенного, бледного Сасори в испачканной кровью толстовке, она слабо, с огромным усилием улыбнулась. — Это ты меня спас? — тихо прошептала она. Ее голос все еще звучал как шелест сухой листвы. Сасори быстро подошел к кровати и опустился на стул, который только что покинул Саске. — Как ты? Господи, Сакура... — он судорожно выдохнул, запустив пальцы в свои и без того растрепанные красные волосы. — Я только этой ночью узнал, что ты беременна. То есть... была. Прости, ради бога, я несу какую-то чушь. — Не извиняйся, все нормально, — мягко перебила она, глядя на его виноватое лицо. Сакура с трудом приподняла руку с прикрепленным катетером и накрыла его подрагивающую ладонь. — Сасори... могу я с тобой кое-чем поделиться? Только между нами. — Конечно! — он не раздумывая перехватил ее ледяные пальцы, бережно сжимая их в своих теплых ладонях. — Все что угодно. Сакура нервно сглотнула, опуская взгляд на свои колени, укрытые больничным одеялом. То, что она собиралась сказать, жгло ее изнутри, требуя выхода. — Сасори, это нормально, что я чувствую... облегчение? — прошептала она, и ее голос предательски дрогнул. — Я знаю, как это звучит. Это безумно больно ударило по Саске, я видела его глаза. Но мне... мне и вправду легче от того, что этого ребенка больше нет. Сасори затаил дыхание, боясь перебить ее, пока она выливала свою душу. — Я ведь только-только вернулась в Метрополитен-оперу, — с надрывом продолжала она. — Я только начала жить для себя, чувствовать сцену, дышать полной грудью. И тут это... как приговор. Я была вообще не готова становиться матерью. И самое страшное... Саске все понял. Я просто физически почувствовала, как между нами в ту же секунду выросла бетонная стена. Музыкант застыл. Он смотрел на свою подругу детства — хрупкую, изломанную, разрывающуюся между чувством вины и жаждой собственной свободы. В его голове проносились сотни вариантов ответа. Он мог бы сказать что-то успокаивающее, шаблонное, но Сакура всегда ненавидела ложь. — Хочешь правду? — серьезно, без тени улыбки произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Да, — она затаила дыхание в ожидании осуждения. — Это твое тело. И только тебе решать, когда и на что ты готова, — жестко и уверенно отрезал Сасори. — Ты не инкубатор для клана Учиха, Сакура. Ты живой человек, гениальная скрипачка. Если ты чувствуешь, что сейчас это было не твое — значит, так оно и есть. И не смей винить себя за свои чувства. Все, что ни делается, — делается к лучшему. Даже если сейчас это кажется катастрофой. Сакура закрыла глаза, и из-под ее ресниц наконец скатилась одинокая, горькая слеза, приносящая с собой крупицу такого необходимого сейчас прощения. Слова Сасори стали той самой последней каплей, которая окончательно разрушила плотину. Сакура судорожно всхлипнула, плечи её дрогнули, и она, спрятав лицо в дрожащих ладонях, горько, навзрыд разрыдалась. Весь тот ужас, что она копила в себе с момента первого звонка Саске, всё это удушающее чувство вины и страх за будущее — всё это вырвалось наружу неконтролируемым потоком. Сасори не мог просто сидеть и смотреть, как она ломается на куски. Он порывисто придвинулся ближе, обхватил её худенькие вздрагивающие плечи и крепко прижал к себе. Сакура не сопротивлялась. Она уткнулась мокрым лицом в жесткую ткань его худи, на которой всё еще виднелись бурые пятна её собственной крови, и вцепилась в неё так сильно, что побелели костяшки пальцев. Она плакала вовсе не от потери. Нет. С этой потерей она в глубине души уже смирилась, а где-то даже благодарила за неё судьбу. Она рыдала от осознания того, насколько Сасори был прав, и от того, в какой безвыходный тупик эта правда её загнала. Как, черт возьми, объяснить это Саске? В её голове снова и снова прокручивались его слова о «водяной могиле». Он задыхался в ледяной темноте, его легкие горели, но он цеплялся за жизнь, пробивая себе путь наверх. И Сакура понимала почему. Он выжил, потому что знал: дома его ждет жена. Ждет его ребенок. Его семья. Он боролся за будущее, которое, как оказалось, было нужно только ему одному. А что в итоге? Он вырвался из ада, чтобы примчаться в больницу и увидеть в её глазах облегчение от того, что этого будущего больше нет. Они не кричали друг на друга. Не били посуду и не бросались обвинениями. Но Сакура каждой клеточкой тела чувствовала: они разругались. Это был немой, оглушительный раскол. Она почувствовала этот холод в ту самую секунду, когда он отстранился и коснулся губами её лба. Этот поцелуй… он был мертвым. Точно таким же, как в день их свадьбы. Сакура ярко вспомнила тот момент у алтаря: сотни вспышек камер, тысячи глаз, и Саске, который дежурно, сухо целует её просто потому, что так прописано в пунктах их брачного контракта. Ни грамма тепла. Только бизнес и обязательства. Сегодняшний поцелуй был пропитан тем же самым отчуждением. И от этого сердце сжималось от такой физической боли, что перехватывало дыхание. Все их крохотные шаги навстречу друг другу, те робкие моменты искренности, смех в итальянском баре, ночи, когда они просто спали в обнимку, спрятавшись от всего мира, — всё это рухнуло. Сакура плакала, вжимаясь в плечо друга, и с ужасом понимала: они обнулили свой прогресс. Словно кто-то безжалостно нажал кнопку сброса, возвращая их к заводским настройкам, где они снова стали просто двумя чужими людьми, связанными подписями на бумаге.