Тоска по рутине

      Воздух давил на неё, словно она стояла на дне моря — тяжело, вязко, не давая ни сдвинуться, ни толком отреагировать на жест существа, который не обозначал ровным счётом ничего хорошего.       Юки уже открыла рот — что-то про помощь, про то, не нужен ли врач, хотя какой, к чёрту, врач — но дрогнувшие губы парня исторгли болезненный стон раньше, чем она успела выдать хоть слово. Рука дёрнулась. Едва сформировавшаяся сфера растворилась в воздухе с мерзким шипящим звуком. Приподнятый торс с глухим ударом рухнул обратно на пол, следом — голова. — Не подходи, мусор... Убью...       Юки опешила.       Она даже не сразу определилась, что удивляет её больше — сквозная дыра у него в животе или тот факт, что это существо разговаривает на вполне понятном ей языке. Приоритеты были окончательно разрушены. — Эй... тебе нужна помо—       Она не договорила. Его глаза сверкнули с таким видом, что язык сам прилип к нёбу. Но вспышка длилась секунду — тот снова зарычал сквозь зубы, зажмурился и окончательно обмяк, расслабив всё тело разом.       Юки выдохнула.       Отключился.       Она стояла над ним ещё минуты три, на всякий случай.       Потом — ещё две.       Существо не шевелилось.       Юки медленно присела рядом на корточки, разглядывая его с выражением человека, которому только что предложили разминировать бомбу без инструкции.       Голубые волосы, маска, дыра в животе, порезы по всему телу, кровь — много крови. — Прекрасно, — произнесла она в пространство. — Прекрасный пятничный вечер.       Здравый смысл подсказывал не трогать. Инстинкт самосохранения — вообще выйти из квартиры и не возвращаться. Но что-то другое, упрямое и совершенно неуместное, уже тащило её к аптечке.       Она вернулась с бинтами, антисептиком и таким видом, будто шла на казнь.       Первое, что стало очевидно — в одиночку дотащить его до кровати будет решительно невозможно. Юки окинула взглядом его комплекцию, потом свою, потом снова его. — Ты издеваешься, — сообщила она ему. Тот не ответил.       Тем не менее каким-то образом — с остановками, со скрипом собственного позвоночника и тихой руганью сквозь зубы — ей удалось перевернуть его, завести его руку себе за шею и буквально поволочь к кровати. Существо весило примерно как все её жизненные проблемы вместе взятые.       Когда она наконец уронила его на матрас, то ещё минуту просто стояла над ним, восстанавливая дыхание. — Курсы самообороны, — пробормотала Юки. — Очень полезное хобби.       Дальше стало хуже.       Изодранную одежду нужно было снять — раны под ней она толком не видела, а заниматься перевязкой поверх окровавленных лохмотьев смысла не имело. Юки взялась за край его белой, безнадёжно испорченной распахнутой куртки с видом человека, принимающего осознанное и зрелое решение.       Это была просто медицинская необходимость. Она взрослый человек. Всё нормально.       Всё было не особенно нормально.       Под одеждой обнаружились новые порезы, которых она раньше не видела, кровоподтёки, уже начавшие темнеть, и та самая сквозная дыра в животе — вблизи выглядевшая ещё более возмутительно с точки зрения человеческой физиологии. Юки уставилась на неё секунды три, потом решила считать это чужой проблемой и приступила к работе.       Антисептик. Бинты. Глубокий порез на предплечье потребовал отдельного внимания и нескольких слоёв — кровь никак не желала останавливаться. Юки работала молча, методично, стараясь не думать ни о чём, кроме конкретного действия прямо сейчас.       Не думать о том, кто это.       Не думать о том, что это.       Не думать о том, что она, первокурсник с курсами самообороны и здравым смыслом, перевязывает посреди ночи раненое существо с голубыми волосами, которое только что угрожало её убить.       Она заклеила последний пластырь и выпрямилась.       Существо дышало — тяжело, но ровно.       Юки собрала использованные бинты, унесла на кухню, тщательно вымыла руки и долго смотрела в зеркало над раковиной. — Стабильность, — сказала она своему отражению. — Или рутина? Отражение не нашлось с ответом.

***

      Глубокая ночь давала о себе знать чернотой за окном и звенящей тишиной, которую нарушало только ровное, тяжёлое дыхание незваного гостя.       Юки сидела на краю кровати и откровенно пялилась на него — методично, без стеснения, благо тот всё равно был без сознания. За это время она успела сделать для себя несколько выводов.       Гуманоид. Определённо гуманоид — и определённо не человек.       Красивый гуманоид, что было совершенно лишней деталью в текущей ситуации, но факт оставался фактом. Подтянутое тело, резкие черты лица... и челюсть какого-то крупного хищника прямо на щеке, переходящая в остатки маски.       Юки прищурилась, склонив голову чуть набок. Дыра в животе зияла даже под слоем наспех наложенных бинтов. На удивление она не истекала кровью, там была просто.... пустота. — Кто же тебя так, — пробормотала она без особого сочувствия. Скорее — с профессиональным любопытством человека, которому на курсах самообороны подобного точно не показывали.       С кухни донёсся пронзительный свист чайника.       Юки встрепенулась, выныривая из созерцательного состояния, и поднялась.       Она вернулась через несколько минут — с миской тёплого раствора, чистой тканью и таблетками жаропонижающего на всякий случай, не зная, пригодится ли оно такому существу.       Шагнула в комнату.       Остановилась.       Он лежал с открытыми глазами. Юки замерла в дверном проёме, крепче перехватив миску. Существо не двигалось — тело оставалось совершенно неподвижным, словно даже пошевелиться было выше его сил — но взгляд был живым.       Тяжёлым, мутным от боли, но живым. И направленным прямо на неё.       Несколько секунд они смотрели друг на друга молча.       Юки первой решила, что тишина затянулась. — Значит, очнулся, — произнесла она с интонацией человека, констатирующего погоду за окном.       Зашла в комнату, поставила миску на тумбочку и невозмутимо опустилась рядом на край кровати. — Хорошо. Мне было бы неловко делать примочки бессознательному телу.       Он не ответил. Только смотрел — тяжело, изучающе, с тем же выражением хищника, которому пока что не хватает сил на что-то большее, чем взгляд.       Юки отжала ткань в растворе и потянулась к его лбу — спокойно, без лишних движений, как будто это было самым обычным делом в мире. — И не думай снова заряжать в меня эту свою штуку, — добавила она негромко, не глядя на него. — Я только что потратила на тебя последние бинты.       Он явно что-то обдумывал. Всем видом демонстрировал, что текущее положение дел его не устраивает категорически — и что единственное, чего ему сейчас не хватает для полного счастья, это возможность что-нибудь с этим сделать. — Я прямо сейчас могу высосать из тебя душу.       Юки икнула.       Медленно подняла глаза.       Голубоволосый смотрел на неё в упор — тяжело, пронзительно, с таким видом, будто это было не угрозой, а просто констатацией факта. Потом уголок его губ дёрнулся вверх — хищная, острая улыбка, от которой по спине девушки немедленно прошёлся нехороший холодок.       Улыбка исчезла так же быстро, как появилась — существо дёрнулось, и улыбку сменило животное рычание от боли, короткое и злое. — Кха... чёрт. — Голос был низким, с хрипотцой. — Но от тебя пользы, как от насекомого. У тебя ничтожно малый уровень духовной силы.       Юки открыла рот. Закрыла. Решила, что вопрос что значит «высосать душу» можно отложить на потом. — Не двигайся, — сказала она вместо этого и потянулась сменить бинты.       Существо оскалилось — молниеносно, рефлекторно, как животное, к которому протянули руку без предупреждения. — Унизительно.       Слово упало в тишину комнаты тяжело и с достоинством. Как будто не он лежал перемотанный бинтами на чужой кровати, а она делала что-то глубоко неприличное.       Юки сглотнула. Помолчала секунду.       И продолжила работу.       Она разматывала бинты аккуратно, стараясь лишний раз не тревожить раны — молча, методично, глядя только на то, что делают её руки. Отвечать было нечего. Или было, но она благоразумно придержала это при себе.       Он же наблюдал за ней с выражением существа, которое не привыкло ни к чьей помощи и не собирается к ней привыкать. — Ты вообще кто такая, — произнёс он наконец. Не вопрос — скорее ленивое, почти брезгливое любопытство. Как будто интересовался из вежливости, которой у него заведомо не было. Юки на секунду остановилась. Потом снова взялась за бинт. — Та, у которой кончились последние перевязочные материалы, — ответила она ровно. — Так что лежи тихо.       Существо, судя по всему, не нашло в этом ответе ничего достойного продолжения. Или просто не имело сил спорить — что было, пожалуй, вернее.       Тишина вернулась в комнату. Юки работала. Существо молчало и смотрело в потолок с видом оскорблённого в лучших чувствах хищника, которому выпала незавидная участь — быть кому-то обязанным. Или ещё хуже — принимать помощь от ничтожного существа.       По окончании тяжёлого процесса Юки выдохнула — медленно, с чувством. Перемотка давалась непросто: при малейшем напряжении под руками перекатывались мышцы, и каждый раз она невольно замирала, ожидая очередного оскала.       Оскалов было много.       Она молча проигнорировала все.       Оставалось последнее — и худшее. Дыра в области живота никуда не делась, невозмутимо зияя сквозь остатки старых бинтов. Юки взяла последний рулон, мысленно попрощалась с неприкосновенным запасом аптечки и потянулась к ней.       Рука существа перехватила её запястье раньше, чем она успела коснуться повязки. Хватка была слабее, чем наверняка должна была быть — но всё равно достаточно твёрдой, чтобы недвусмысленно обозначить позицию. — Не трогай.       Юки подняла глаза. Он смотрел на неё с выражением глубокого и искреннего презрения. — Это пустое, — бросил он. Помолчал секунду и добавил с таким видом, будто делал ей одолжение, снисходя до объяснений: — Дыра пустого не рана, не затянется вашими примочками хреновыми. Всё, что ты сделала до этого — всё равно что просто ополоснула меня водой. Тишина.       Юки медленно опустила взгляд на аккуратно перемотанные бинты. На антисептик. На последний рулон в руке. Потом снова подняла глаза на него. — Водой, — повторила она без интонации. — Водой, — подтвердил он с абсолютно невозмутимым видом человека, которому нечего добавить.       Юки аккуратно положила бинт обратно на тумбочку. Так же аккуратно встала. Собрала всё, что осталось от её медицинских запасов — методично, без лишних движений. — Ясно, — сказала она наконец. Развернулась и вышла на кухню.       Там она ещё минуты три просто стояла, опираясь ладонями о столешницу и глядя в стену перед собой.       Последние бинты. Весь антисептик. Три часа ночи. — Водой, — произнесла она ещё раз — тихо, в никуда, с интонацией человека, который принимает что-то как данность.       Чайник молчал. За окном была кромешная темнота. Где-то в комнате лежал раненый гуманоид с голубыми волосами и дырой, которую нельзя перебинтовать.       Юки налила себе чаю.

***

      Всё тело гудело.       Ни капли энергии — даже на базовую регенерацию. Мышцы беспомощно расслаблены, каждое лишнее движение отзывалось тупой, злой болью из открытой раны. Рана пустого. Подарок от Ннойторы — удар в спину, подлый, крысиный, после того как он уже выложился досуха в схватке с Куросаки.       Гриммджоу стиснул зубы с такой силой, что челюсть заныла.       Форма Ресуррексиона выжала из него всё до последней капли реяцу. А потом был рыжий ублюдок, который его — его — пощадил. Не добил. Отпустил. Гриммджоу до сих пор не решил, что именно его бесит больше — то, что Куросаки оказался сильнее, или то, что после всего этого именно он же фактически спас ему жизнь, не дав Ннойторе закончить начатое.       Унизительно. Оба варианта — одинаково унизительно.       Арранкар выдохнул сквозь зубы, зажмурившись. За веками в темноте выстроились все лица, которым он с удовольствием перегрыз бы глотки — не спеша, методично, в порядке живой очереди. Ннойтора — первым.       С последними остатками сонидо и гарганты он выбрался. Куда — этого он сам не понял сразу. Это точно не было Уэко Мундо. Это не было даже богом забытым пустым местом подальше от всех.       Это был мир людей. Чьи-то покои. Чья-то постель.       Гриммджоу медленно открыл глаза в потолок.       Ужасная ситуация. Ужасная — и с каждой минутой становящаяся ещё хуже, потому что к ней добавлялась новая проблема в виде человеческого отброса с мизерной духовной силой, которая сейчас гремела чем-то в другой стороне ещё норы.       Он мог бы воспользоваться Гонзуя. Технически — мог. Высосать душу, восполнить хоть что-то. Но мысль была отброшена раньше, чем успела оформиться полностью. Пылесосить слабых — это не охота. Это даже не еда. Это просто мусор, который только и годится что засорять пространство. Какой из него король, если он будет пожирать беззащитные души людей, неспособных даже почувствовать его присутствие. Неспособных защитить свои жизни.       Скука. Ниже его достоинства.       Да и толку от них — никакого. Слабые души слабых людей для его уровня всё равно что вода для открытой раны. Бесполезно.       Гриммджоу снова закрыл глаза.       Мысли вернулись к ней — сами, что раздражало отдельно.       Она его видела. С первой секунды — видела, чувствовала его реяцу, держалась на ногах. Пусть реяцу сейчас было жалким огрызком от нормального — всё равно. Обычный человек не должен был вообще воспринимать его присутствие. Она должна была свалиться. А эта — восприняла. Смотрела прямо на него. Не убежала.       Перебинтовала.       Гриммджоу медленно скосил взгляд на своё предплечье. Аккуратная перевязка. Плотная.       Руки у неё не дрожали — он заметил это ещё тогда, когда она работала. Ни страха, ни истерики. Только это её невозмутимое молчание и одна фраза про последние бинты.       Убить её было бы логично. Потенциальная проблема для его морального состояния.       Но это был жалкий мусор в виде женщины, у которой не хватит духовной силы даже на то, чтобы представлять угрозу. Тратить на неё усилие — себя не уважать.       Он снова уставился в потолок.       На кухне звякнула кружка.       Положение было безвыходным — и это бесило сильнее всего остального. Он лежит здесь, в чужих покоях, в чужом мире, не в силах сдвинуться с места. Зависит от регенерации, которая еле ползёт без реяцу. Зависит от времени.       Зависит, чего греха таить, от человеческого отброса с бинтами.       Гриммджоу оскалился в потолок.       Ннойтора за это тоже заплатит.       Но сейчас это было не столько важно, сколько он хотел быстрее отсюда убраться. Поломанное тело сковывало не только движения — оно сковывало само желание. Желание ворваться обратно. Пока в Уэко Мундо ещё есть шинигами. Пока там ещё есть Куросаки.       Никто не смеет трогать его добычу.       Гриммджоу попытался двинуться — напряг торс, и в сотый раз получил исчерпывающий ответ от собственного тела. Никуда. Никакого движения. Он сейчас в положении раненой антилопы, и это было настолько оскорбительно, что злость упиралась в какой-то новый, ранее не исследованный потолок.       Из горла вырвалось беспомощное низкое мычание.       Секунда... и он моментально уставился в проём комнаты — туда, где снова возникла мелкая фигура женщины.       Стояла уверенно. Прямо. С таким видом, будто он потенциально не мог снести ей половину лица одним движением. Будто не было ни серо, ни угрозы, ни челюсти с клыками на его щеке — ничего из того, что заставляет нормальных людей инстинктивно искать выход из помещения.       Либо у неё не работал инстинкт самосохранения. Либо она была редкостной идиоткой.       Либо — и эта мысль раздражала особенно — она просто решила, что бояться сейчас непрактично. — Ты что-то говорил про души. Тебе это поможет восстановиться?