Начало утра и конец света

      Гриммджоу смотрел на неё несколько секунд молча.       Вопрос был прямым. Без предисловий, без дрожи в голосе — просто вопрос, деловой и конкретный, как будто она уточняла дозировку таблеток. Это было... неожиданно. Он привык, что люди в его присутствии либо кричат, либо молчат от ужаса.       Эта не делала ни того, ни другого. — Поможет, — бросил он наконец — коротко, без интонации, разглядывая её с прищуром. — Но твоя духовная энергия — мусор. Я уже говорил. — Так если возьмёшь, то всё равно даст хоть каплю сил. Это лучше, чем валяться здесь бревном. Гриммджоу медленно повернул голову в её сторону. Смотрел секунду. Две. — Нет. Коротко. Окончательно. Таким тоном, каким закрывают вопросы, не подлежащие обсуждению. Юки нахмурилась. — Но— — Я сказал нет, — повторил он — тише, что было почему-то хуже, чем если бы он рявкнул. — Твоя энергия — мусор. Я не буду брать мусор. — Ты только что сам сказал, что это поможет— — Мне оно нахрен сто лет не сдалось.       Ложь была очевидной. Они оба это знали. Но в его голосе было что-то такое — жёсткое, окончательное, с острым привкусом принципа — что Юки замолчала.       Несколько секунд она смотрела на него. Он смотрел в потолок с видом существа, которое закончило разговор и теперь просто ждёт, когда собеседник это осознает. — Хорошо, — сказала она наконец — ровно, без обиды. — Как хочешь.       Развернулась и ушла на кухню.

***

      Тишина квартиры давила иначе, чем тишина Уэко Мундо.       Там была своя пустота — белая, мёртвая, привычная. Бесконечное небо без солнца над бесконечными песками. Гриммджоу вырос в этой пустоте. Она была понятна. Она была честна — никакого притворства, никаких слоёв. Только сила и её отсутствие. Только охота и её результат.       Здесь пустота была другой. Живой. Со скрипом где-то за стеной, с далёким шумом улицы, с запахом чая с кухни.       Раздражало.       Гриммджоу закрыл глаза.       Мысли возвращались туда, куда он не особенно хотел их пускать — но тело было неподвижно, реяцу едва тлело, и останавливать их было попросту нечем.       Айзен.       Гриммджоу не питал иллюзий насчёт Айзена — никогда не питал, в отличие от некоторых. Он не был предан ему. Не восхищался им. Не верил в его слова про новый мир, про эволюцию, про место арранкаров в том порядке вещей, который Айзен собирался выстроить.       Он просто использовал то, что Айзен давал — силу, противников, войну.       Это было честно. По крайней мере — с его стороны.       Айзен, впрочем, тоже никогда не скрывал, что использует их в ответ. Эспада были инструментами. Красивыми, мощными, тщательно подобранными инструментами — но инструментами. Гриммджоу это знал. Принимал. Инструмент, который осознаёт свою природу и всё равно режет — это уже не просто инструмент.       Или он сам себе льстил.       Мысль была неприятной. Он её додумал до конца — привычка, выработанная ещё в те времена, когда он был Гиллианом, потом Адьюкасом, когда выживание зависело от способности смотреть на вещи без прикрас.       Айзен никогда не собирался давать им равенства. Ни одному из Эспада. Это была иерархия с одной вершиной — и вершина была занята задолго до того, как они туда попали. Гриммджоу оскалился в темноту. Его это устраивало ровно до тех пор, пока война давала ему то, ради чего он вообще участвовал в этом спектакле.       Куросаки.       Вот здесь мысли замедлились — сами, без его разрешения.       Гриммджоу ненавидел в нём многое. Ненавидел эту его манеру переть напролом без тактики и расчёта — чистый инстинкт, чистая злость, чистое не сдамся без какой-либо разумной причины продолжать. Ненавидел, что это работало. Что против этого не было нормального противоядия, потому что с таким не спорят логикой — это просто давит и давит, пока ты не сломаешься или не сломаешь его.       Они не сломали друг друга.       Куросаки победил. Честно — что бесило отдельно, потому что нечестную победу можно было бы выбросить из головы и забыть. Честную — нельзя. Честная победа означала, что в тот момент он был сильнее. Что Гриммджоу уступил не обстоятельствам, не предательству, не чужому вмешательству — а именно ему.       Принять это было... сложно.       Но не принять — значит врать самому себе. А это он себе не позволял.       Куросаки был сильным. Настоящим противником — редкость, которую Гриммджоу умел ценить, даже когда ненавидел. Особенно когда ненавидел.       И он его пощадил.       Гриммджоу до сих пор не знал, что с этим делать.       Не из жалости — это было очевидно. Куросаки не жалел врагов в том смысле, в каком жалеют слабых. Он останавливался по другой причине — по какой-то своей, внутренней логике, которую Гриммджоу не понимал и не был уверен, что хочет понимать.       Шинигами не убивают сломленных противников.       Арранкары — убивают. Это честно. Это правильно. Победитель забирает всё, проигравший теряет право на продолжение — так работает Уэко Мундо, так работает любая настоящая иерархия силы.       Но Куросаки не убил.       И теперь Гриммджоу лежал в чужом мире, в чужой кровати, живой — именно потому что какой-то рыжий шинигами решил, что у него есть право жить дальше.       Это было невыносимо.       И именно поэтому — именно поэтому — он вернётся. Не ради Айзена. Не ради войны. Ради одного незакрытого счёта, который теперь висел между ними как незаживающая рана.       Куросаки Ичиго был его добычей. Его — и ничьей больше.       Ннойтора.       Об этом думать было проще всего, потому что здесь не было никаких сложных вопросов.       Только злость. Чистая, холодная, очень конкретная.       Удар в спину. После боя, после того как всё уже было решено — трусливый, расчётливый удар от существа, которое никогда не было способно взять его в честной схватке. Ннойтора это знал. Именно поэтому и ударил так — потому что иначе не мог. Слабость, прикидывающаяся силой. Гриммджоу видел таких насквозь.       Он доберётся до него.       Не сейчас — сейчас у него не было ни сил, ни возможности открыть гарганту. Но это было вопросом времени. Тело регенерирует — медленно, мучительно медленно, но регенерирует. Реяцу восстановится. И тогда — тогда у Ннойторы будет возможность умереть в честном бою. Это почти великодушно с его стороны.       Почти.       Гриммджоу открыл глаза.       Потолок чужой квартиры смотрел на него в ответ — равнодушно, как и положено потолку.       С кухни доносился тихий звук — женщина там что-то делала, двигалась, жила своей маленькой непонятной жизнью, совершенно не подозревая, какого масштаба события разворачивались в нескольких мирах от её уютной двухкомнатной квартиры. Война между Сэйрейтеем и Уэко Мундо. Айзен и его большая игра. Эспада, шинигами, люди с духовной силой, втянутые в чужой конфликт. И он — Гриммджоу Джагерджак, шестой Эспада — лежит здесь и не может встать.       Ирония была настолько очевидной, что злиться на неё уже не было смысла.       Он закрыл глаза.       Регенерация. Реяцу. Гарганта.       Всё остальное — потом.

***

      Ночь тянулась медленно.       Гриммджоу лежал в темноте и чувствовал, как город живёт вокруг — тупо, слепо, не подозревая ни о чём.       Слабые духовные частицы людей, рассеянные в воздухе, как пыль. Привычный фон, который он раньше не замечал — слишком незначительный, слишком далёкий от всего, что имело значение.       Но что-то было не так. Он почувствовал это ещё ночью — смутно, на краю восприятия, пока реяцу едва тлело. Каракура. Что-то с городом было не так уже несколько часов — какое-то смещение, сдвиг, который невозможно было назвать точнее без нормального уровня духовной силы.       Теперь, под утро, стало яснее.       Город переместили.       Гриммджоу медленно закрыл глаза.       Айзен готовился к финальному акту.       Значит, всё началось.       Он лежал и слушал тишину чужой квартиры, за которой скрывалась тишина совсем другого порядка. А потом — почувствовал это. Сначала — как давление. Потом — как удар.       Реяцу Айзена накрыло город сверху, как небо, которое вдруг решило опуститься. Гриммджоу знал это реяцу — каждый из Эспада знал его наизусть, по необходимости, потому что в присутствии Айзена нужно было всегда точно понимать, где он и какое у него настроение. Это был вопрос выживания.       Но сейчас это было что-то другое.       Хогёку.       Гриммджоу почувствовал его даже сквозь собственную слабость — как жар от огня, который горит не в этой комнате, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло через стену. Слившееся. Завершённое. То, к чему Айзен шёл всё это время — и что теперь, судя по всему, случилось.       Это было смертельно.       Не для него лично — хотя и для него тоже, в текущем состоянии. Для всех. Для шинигами в Каракуре, для Куросаки, для всего, что сейчас происходило там, наверху, пока он лежал здесь и не мог встать. — Эй.       Тишина... – Женщина.       Никакого ответа. Того действительно оставили в покое, что заставило венку вздуться на виске. – Женщина!       Рявкнул тот, точно понимая, что его услышали с таким ором.       Голос вырвался раньше, чем он успел четвёртый раз обратиться к жалкому мусору. – Я-я здесь... — Юки устало потёрла свои уставшие глаза.       Девушка появилась в проёме — с зацепившимся одеялом с гостиной на ноге.       Гриммджоу смотрел в потолок. Молчал секунды три — ровно столько, сколько ему потребовалось, чтобы принять то, что он собирался сказать, и не передумать. — Давай свою энергию, — произнёс он наконец. Голос был ровным. Почти безразличным. — Немного.       Юки не сказала ничего. Проплелась, села рядом — молча, без торжества, без единого я же говорила.       Это было... неожиданно великодушно с её стороны. Раздражало.       Он взял — осторожно, минимум, только то, что могло сдвинуть что-то с места. Тонкая нить слабой, пресной энергии потянулась к нему — почти ничего, вода вместо нормальной еды.       Но что-то всё же было.       Гриммджоу напрягся. Попытался подняться.       Локоть. Потом второй. Торс оторвался от матраса на несколько сантиметров — и остановился. Мышцы горели, рана отозвалась тупой злой болью, реяцу не двигалось с места.       Всё.       Он рухнул обратно.       Потолок снова смотрел на него сверху вниз — равнодушно и без комментариев.       Несколько секунд в комнате была абсолютная тишина.       Потом из горла Гриммджоу вырвалось что-то низкое, глухое — не крик, не рычание, а что-то в промежутке. Кулак ударил в матрас сбоку — коротко, бесполезно, просто потому что злость требовала хоть какого-то выхода. — Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы. Тихо и с такой концентрированной яростью, что слово почти весило физически.       Юки сидела рядом и не уходила. — Что происходит, — спросила она негромко. Не что с тобой — именно что происходит. Как будто уже поняла, что дело не в нём одном.       Гриммджоу не ответил.       Смотрел в потолок. Чувствовал, как реяцу Айзена давит на город снаружи — тяжело, неотвратимо, как небо, которое решило упасть. Там шёл бой. Там прямо сейчас решалось что-то огромное — а он лежал здесь, в двухкомнатной квартире, и не мог встать с кровати. — Там идёт война, — произнёс он наконец — медленно, как будто слова давались с усилием. Не потому что было сложно говорить. Потому что было сложно говорить это — вслух, этой женщине, в этой комнате. — И я здесь.       Последние два слова упали в тишину отдельно. Тяжело.       Юки молчала.       Не спрашивала подробностей. Не говорила ничего бесполезного. Просто сидела рядом в темноте — маленькая, тихая, с совершенно неуместным спокойствием человека, которому каким-то образом не нужно было объяснять, что именно сейчас происходит.       Гриммджоу покосился на неё. — Чего ты ждёшь, — бросил он.       Юки не ответила сразу. Сидела, сжимая одеяло в руках — и он заметил, что пальцы у неё побелели. Не от холода. — Что за война, — спросила она наконец. Голос был ровным, но что-то в нём было другим — чуть напряжённее, чуть тише. — И что это такое.       Гриммджоу чуть повернул голову. — Что — это? — Вот это. — Она слегка повела плечом, как будто пытаясь сбросить что-то невидимое. — В воздухе. Давит уже несколько минут. Ноги крутит, и тошнит немного.       Гриммджоу смотрел на неё секунду.       Потом ещё секунду.       Обычный человек не должен был это чувствовать. Реяцу Айзена с хогёку — это не духовная частица, которую можно случайно поймать. Это давление совсем другого порядка, и чтобы его ощутить физически, нужен был хотя бы какой-то уровень восприятия. Минимальный — но всё же.       Мусор, значит. — Это реяцу, — сказал он наконец — коротко, без интонации. — Духовное давление. Очень сильное. — Чьё.       Гриммджоу помолчал. — Того, кто развязал эту войну, — произнёс он медленно, глядя в потолок. — Айзен Сосукэ. Шинигами, который решил стать богом. — Пауза. — Судя по тому, что я сейчас чувствую — у него получается.       Юки не ахнула. Не начала задавать панические вопросы. Просто сидела и смотрела перед собой — переваривала, тихо и методично, как делала, судя по всему, всё остальное. — А война — между кем, — спросила она. — Между шинигами и арранкарами, — он скосил на неё взгляд. — Я арранкар. Существо из пустоты. Шинигами — духи смерти, они охраняют баланс между мирами. — Короткая, мрачная пауза. — Охраняли. — И ты должен быть там.       Не вопрос. Просто констатация — спокойная и точная.       Гриммджоу не ответил.       Но желваки на его челюсти обозначились чётче.       За окном небо уже было лазурно голубое — равнодушное, как всегда. Давление в воздухе не уходило. Юки отложила одеяло, обхватила колени руками и тихо поморщилась — видимо, волна реяцу снова прошла по городу. — Ты скучная, — отрезал Гриммджоу, переведя взгляд с потолка на неё. — Тебе вообще всё равно. Не реагируешь — будто для тебя это порядок вещей. Ты обычный человек. Даже если не совсем обычный — с твоей-то каплей духовной энергии.       Юки приподняла бровь и посмотрела на него. Тот лежал, уже не сверля потолок, — взгляд задержался на ней с каким-то ленивым, изучающим интересом. — Почему мне должно быть не всё равно? — спросила она спокойно. — У меня есть свои проблемы. И поверь — они мне кажутся намного страшнее, чем ваш конец света.       Гриммджоу медленно прищурился. — Твои проблемы, — повторил он с таким интонацией, будто пробовал слова на вкус и находил их несерьёзными. — Человеческие проблемы. — Человеческие, — согласилась она без малейшей иронии. — Сессия через три недели. Курсовая не дописана. Родители приезжают послезавтра, а в моей кровати лежит раненый арранкар. — Это не проблемы. Это неудобства. — Для тебя. — Юки пожала плечом. — Ты мерил всё своей меркой.       Гриммджоу не ответил — но и не отвёл взгляд.       Она снова поморщилась — волна давления прокатилась по комнате, тихая и тошнотворная. Переждала. Выпрямилась. — Ладно, — сказала она вдруг. — Скучная так скучная. Первый курс университета, стипендия, маленькая квартира, курсы самообороны. Захватывающая биография. — Самообороны, — он произнёс это с таким видом, будто услышал что-то между забавным и жалким. — Да. — Юки посмотрела на него ровно. — Пригодилось, как видишь. Хотя бы не визжала.       Гриммджоу помолчал секунду. — Почему самооборона, — спросил он. Без насмешки — просто вопрос. Тот самый ленивый интерес, от которого она не могла до конца понять: реальное любопытство или способ убить время.       Юки не ответила сразу.       Смотрела на свои руки. — Был один случай, — сказала она наконец — ровно, без надрыва, как говорят о вещах, которые уже давно переработаны и упакованы. — Парень. Отношения, которые не стоило начинать. Однажды это дошло до того, что он... — короткая пауза, — ...хотел меня убить. При ссоре. Руки распускал и раньше, но в тот раз что-то переклинило у него конкретно.       В комнате стало тихо. — Я выжила, — добавила она с интонацией, не требующей сочувствия. — Очевидно. Но после того случая я решила, что больше никогда не окажусь в ситуации, где не смогу ответить.       Гриммджоу смотрел на неё.       Молчал долго — по меркам существа, которое обычно не молчало, когда можно было сказать что-нибудь колкое. — И после этого появилась твоя духовная энергия, — произнёс он наконец. Не вопрос.       Юки удивлённо повернулась к нему. — Чего— — Это логично, — перебил он коротко. — Человек на грани смерти иногда пробуждает то, что дремало. Организм ищет любой ресурс. — Пауза. — Слабый, но всё же. — Спасибо, — сказала она сухо. — Это не комплимент. — Я знаю.       Снова тишина.       Гриммджоу отвёл взгляд в сторону. Что-то в его лице стало чуть жёстче — не злее, а как будто какая-то внутренняя дверь тихо закрылась. — Он жив, — произнёс он — без интонации. — Что? — Этот твой парень. — Взгляд вернулся к ней — холодный, прямой. — Он жив?       Юки смотрела на него секунду. — Жив, — сказала она ровно. — Это не твоё дело. — Нет, — согласился Гриммджоу. — Не моё.       Но что-то в том, как он это сказал — слишком спокойно, слишком окончательно — почему-то не давало воспринять это как конец темы.       Юки решила не уточнять.       Первая вспышка пришла без предупреждения, перебив все мысли.       Юки резко выпрямилась — как будто кто-то дёрнул за невидимую нить где-то внутри грудной клетки. Тарелки звякнули об её компьютерный стол. — Что это— — Тихо.       Голос Гриммджоу был другим. Не раздражённым, не колким — просто плоским. Сосредоточенным.       Он лежал с закрытыми глазами, и что-то в его лице изменилось — каждая черта стала жёстче, острее, как будто всё лишнее ушло и осталось только это. Зверь, который слушает.       Вторая вспышка была сильнее. Юки почувствовала её физически — короткий удар в грудь, как будто воздух на секунду сжался и разжался обратно. За окном мелко дрогнули стёкла. Она прижала ладонь к рёбрам рефлекторно. — Это он, — произнёс Гриммджоу тихо. Не ей — скорее себе. — Айзен? — Нет.       Пауза. — Куросаки.       В слове было что-то странное. Не злость — что было бы понятно и привычно. Что-то другое, что Юки не сразу смогла назвать.       Потом пришла третья вспышка — и это уже не было похоже на вспышку. Это было похоже на то, как если бы кто-то убрал небо.       Давление исчезло — всё сразу, резко, как обрывается звук. Тошнота, которая фоном держалась последний час, пропала мгновенно. И на её месте появилось что-то другое — пустота другого рода. Не отсутствие давления, а присутствие чего-то настолько огромного, что восприятие просто отказывалось это регистрировать нормально.       Юки медленно встала. Подошла к окну.       Каракура лежала внизу — тихая, серая. Обычная. Но воздух над городом был другим — как после удара молнии, когда гроза уже ушла, но электричество ещё висит в каждой молекуле. — Что он сделал, — спросила она негромко.       Гриммджоу не ответил сразу.       Она обернулась. Он лежал с открытыми глазами — смотрел в потолок, и на его лице было выражение, которого она у него ещё не видела. Не злость. Не высокомерие.       Что-то похожее на растерянность. Быстрое, почти незаметное — но оно было. — Его реяцу, — произнёс он наконец — медленно, будто подбирая слова для вещи, которой слов не было. — Я его не чувствую. — Он... погиб? — Нет. — Гриммджоу чуть прикрыл глаза. — Он поднялся так высоко, что я просто... не достаю. — Пауза. — Он был выше Айзена.       Юки повернулась обратно к окну. Переварила это. — А Айзен?       Ответа не последовало долго — минуту, может больше. За окном Каракура потихоньку просыпалась, совершенно не подозревая, что только что произошло у неё над головой. — Запечатан, — сказал Гриммджоу наконец. Тихо и окончательно.       И после этого — тишина.       Настоящая. Оглушительная. Та, которая бывает только когда что-то огромное заканчивается — и непонятно ещё, это конец или просто пауза перед чем-то следующим.       Юки стояла у окна и смотрела на просыпающийся город.       Гриммджоу лежал и смотрел в потолок.       Где-то там, в Обществе душ или в мире людей, или в промежутке между ними — только что закончилась война. Или что-то, что называлось войной. И рыжий шинигами, которого она никогда не видела, заплатил за это что-то такое, чего Гриммджоу не мог даже правильно описать. — Эй, — сказала она негромко. — Что. — Ты в порядке? Долгая пауза. — Заткнись, — ответил он.       Юки отвернулась с хмурым выражением лица обратно к окну и ничего не сказала. Просто стояла рядом с тишиной — своей и его — пока город внизу делал вид, что ничего не произошло.