Часть 7. Отголоски тишины

Прошла неделя с того дня, как школу Бейкон-Хиллс оцепили люди в защитных костюмах. Город постепенно возвращался к привычному ритму: ученики выздоровели и вернулись за парты, учителя делали вид, что ничего не случилось, а местные новости уже переключились на другие темы — ярмарку выходного дня и ремонт моста на трассе. Но для тех, кто знал правду, прошедшие дни были наполнены тихим, осторожным восстановлением. Стая собиралась реже, но связь между её членами стала только крепче. Лиам окончательно освоился в роли беты, Малия всё чаще улыбалась, а Лидия, казалось, стала чуть мягче — настолько, насколько это вообще было для неё возможно. Утро пятницы в доме Арчеров началось с запаха кофе и звука печатной машинки. Вивьен, выписанная из больницы три дня назад, сидела в своём кабинете, укутанная в любимый клетчатый плед, и с невероятной скоростью переносила на бумагу идеи, накопившиеся за время болезни. Бледность ещё не до конца сошла с её лица, а движения оставались чуть более медленными, чем обычно, но энергия, с которой она работала, поражала даже Агату. — Мам, ты вообще спала? — Агата спустилась по лестнице, заспанная, в пижаме, и заглянула в кабинет. — Уже восемь утра. Ты когда встала? — В пять, — не оборачиваясь, ответила Вивьен, продолжая колотить по клавишам. — Представляешь, за эти две недели у меня скопилось столько материала, что я боюсь его растерять. Болезнь, больница, твои рассказы о школе... Всё это просится на бумагу. Агата прислонилась к дверному косяку, наблюдая за мамой. Вивьен была так увлечена, что даже не заметила, как её дочь стоит и смотрит на неё с тем самым выражением лица, которое всегда появлялось, когда она собиралась сказать что-то важное. — Мам, можно с тобой поговорить? Это серьёзно. Вивьен оторвалась от рукописи и, заметив лицо дочери, отложила ручку. — Конечно, родная. Что случилось? — Не сейчас, — Агата покачала головой. — Мне нужно сначала кое с кем встретиться. Но потом... потом я тебе всё расскажу. Обещаю. Вивьен нахмурилась, но не стала настаивать. Она знала этот взгляд — так смотрел её отец, когда собирался сделать что-то, чего делать не следовало, но что обязательно нужно было сделать. — Хорошо. Я буду ждать. Агата быстро оделась и вышла из дома. До встречи со стаей оставалось меньше часа, а ей нужно было собраться с мыслями. Всю дорогу до лофта она прокручивала в голове будущий разговор. Она собиралась сделать то, чего не делала никогда: рассказать маме правду. Всю правду. И для этого ей нужно было разрешение стаи. В лофте Дерека было прохладно и тихо. За большими окнами шумели кроны сосен, а внутри пахло старым деревом и кожей — привычный запах этого места, который Агата уже успела полюбить. Когда она вошла, все уже были в сборе. Скотт стоял у стены, скрестив руки, и улыбнулся ей — той самой тёплой улыбкой, которая всегда заставляла её сердце биться быстрее. Малия и Кира сидели на диване, Лидия устроилась в кресле, а Стайлз нервно расхаживал взад-вперёд. Дерек стоял у металлического стола, заваленного бумагами. Питера не было — что ж, тем проще. — Спасибо, что пришли, — начала Агата, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я хочу рассказать маме правду. Стайлз перестал расхаживать и повернулся к ней. — Правду? О нас? Обо всём? — Да. О том, что вы — оборотни, о стае, о Благодетеле, о том, что случилось в школе. Она моя мама, Стайлз. Я не могу больше врать ей. Она думает, что я просто подхватила вирус. Она не знает, что меня подстрелили. — Это серьёзный шаг, — заметил Дерек. Его голос был спокойным, но в нём слышалась та самая настороженность, которая всегда появлялась, когда речь заходила о безопасности стаи. — Твоя мать — человек. Чем меньше она знает, тем в большей безопасности. — Она — дочь Джейкоба Арчера, — возразила Агата. — Мой дед был охотником. Она выросла среди всего этого. Я думаю, она знает больше, чем говорит. И она заслуживает правды. Особенно после того, что случилось со мной. — Я согласен с Агатой, — подал голос Скотт. — Её мама — часть нашей жизни, хоть пока и не знает об этом. Мы не можем вечно скрывать. — Мы уже обсуждали это, — добавила Лидия. — Агата доказала свою преданность. Нет причин не доверять её матери. Особенно если она действительно из семьи Арчеров. — Я тоже за, — неожиданно сказала Малия. — Агата — одна из нас. Её мама тоже должна знать. Это правильно. Стайлз вздохнул и развёл руками: — Ну, раз уж Малия говорит «это правильно», то кто я такой, чтобы спорить? Но будь осторожна. Мой отец, когда узнал, чуть не поседел. А он вообще-то шериф. — Я буду, — пообещала Агата. — Спасибо. Когда она вернулась домой, Вивьен уже ждала её в гостиной. Она сидела на диване, с чашкой остывшего чая в руках, и смотрела на огонь в камине. Агата села рядом. — Мам, я готова рассказать. И она рассказала. Оборотни. Банши. Кицуне. Стая. Скотт — альфа, который защищает город ценой собственной жизни. Малия — дочь Питера, оборотень-койот, много лет прожившая в лесу. Лиам — первый бета Скотта, которого он укусил, чтобы спасти. Лидия — банши, предсказывающая смерть. Кира — кицуне с электрическими разрядами. Список смертников, распечатанный в школьной библиотеке. Благодетель, который платит за их жизни. Безмолвный, напавший на Питера и убитый им. Вирус, который должен был уничтожить всех оборотней. Рейши. Саймон. И пуля, которая прошла по касательной на её собственной шее. Когда она дошла до этого момента, Вивьен побледнела. — Что? — прошептала она. — Что ты сказала? — Мам, всё в порядке, — быстро сказала Агата, но Вивьен уже вцепилась в её руку. — В тебя стреляли?! Из пистолета?! — Голос Вивьен сорвался, а глаза наполнились слезами. — Агата, господи, в тебя стреляли! — Она схватила дочь за плечи и притянула к себе, дрожа всем телом. — Ты могла погибнуть! Ты могла... — Она задохнулась, не в силах договорить, и слёзы потекли по её щекам. — Почему ты не сказала мне сразу?! Я же мать, я должна была знать! — Потому что ты болела, — Агата обняла маму в ответ, чувствуя, как её трясёт. — Я не хотела волновать тебя. Но сейчас я в порядке. Смотри. — Она отодвинула ворот свитера, показывая аккуратный розовый шрам. — Всё зажило. У меня всегда всё быстро заживает. Вивьен отстранилась, всё ещё плача, и осторожно коснулась шрама. Её пальцы дрожали. — Это... это должно было оставить гораздо более серьёзный след. Здесь были швы? — Пять стежков. Мелисса накладывала. Она сказала, что всё заживает очень быстро. Я не знаю, почему. Может, это просто особенность организма. Вивьен долго смотрела на шрам, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Агата не поняла. Не просто страх — что-то глубже. Что-то похожее на понимание. — Ты всегда быстро заживала, — прошептала она. — С самого детства. Любая царапина затягивалась за ночь. — Мам, что ты хочешь сказать? — Потом, — Вивьен вытерла слёзы и попыталась улыбнуться. — Сейчас главное, что ты жива. И что ты рассказала мне. — Она помолчала. — Значит, Скотт — оборотень. А ты... ты с ним? — Да, — тихо ответила Агата. — Мы вместе. Я знаю, кто он, и мне всё равно. Он хороший, мам. Очень хороший. Вивьен посмотрела на дочь долгим взглядом, потом кивнула. — Я знаю. Я видела, как он на тебя смотрит. И как ты на него. — Она вздохнула, всё ещё сжимая руку Агаты. — Я не против. Если ты счастлива, я не против. Но, пожалуйста, будь осторожна. Я не могу потерять тебя. — Не потеряешь, — пообещала Агата. — Я всегда буду рядом. Вивьен ещё раз коснулась шрама на её шее и, всхлипнув в последний раз, вытерла слёзы. — Ладно. Иди. Тебе, наверное, ещё нужно прийти в себя. И... Агата? Спасибо, что рассказала. Я знаю, как это было трудно. Агата обняла маму и почувствовала, как тяжёлый груз, который она несла все эти дни, наконец начал отступать. После обеда, когда солнце уже начало клониться к западу, в дверь снова позвонили. На этот раз на пороге стоял Скотт — в лёгкой куртке, с той самой тёплой улыбкой, от которой у Агаты всё переворачивалось внутри. — Привет, — сказал он. — Как всё прошло? — Лучше, чем я ожидала, — ответила она, выходя на крыльцо. — Мама... она справилась. Спрашивала про тебя. Я сказала, что мы вместе. Она не против. — Правда? — Скотт просиял. — Это же замечательно! — Да. Но она очень испугалась, когда узнала про пулю. Плакала. Я чувствовала себя ужасно. — Ты всё сделала правильно, — он взял её за руку. — Она твоя мама. Она должна была знать. Идём? Я хотел тебя кое-куда отвести. — Куда? — Сюрприз. Они пошли через лес — не той тропинкой, что вела к школе, а другой, более узкой, которую Агата раньше не замечала. Петляя между сосен и огибая заросли папоротника, они вышли к небольшому озеру, спрятанному в чаще. Вода была спокойной и прозрачной, а на берегу, на старом пледе, стояла плетёная корзина. — Что это? — Агата удивлённо посмотрела на Скотта. — Пикник, — сказал он, чуть смущаясь. — Я подумал, что нам нужно нормальное свидание. Без монстров, вирусов и списков смертников. Только ты, я и озеро. Агата опустилась на плед, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — на этот раз от радости. Она не ожидала. После всего, что случилось, он устроил для неё свидание. Просто потому, что хотел. — Ты невероятный, — прошептала она. — Я знаю, — он сел рядом и начал доставать из корзины припасы. — Сэндвичи с индейкой, виноград, яблочный сок и шоколадное печенье. Мама помогла собрать. Сказала, что это меньшее, что мы можем сделать для человека, который спас школу. — Твоя мама — святая. — Это точно. Они ели, болтали о пустяках и смеялись. Скотт рассказывал, как Стайлз вчера пытался научить Лиама играть в шахматы и проиграл три партии подряд, а потом обвинил шахматную доску в заговоре. Агата делилась тем, как мама теперь смотрит на мир исключительно как на материал для нового романа, и что в её следующей книге, кажется, появится персонаж, подозрительно похожий на Стайлза. Ни слова о Благодетеле. Ни слова о списке. Только солнце, ветер и тишина. Когда с едой было покончено, Скотт лёг на спину, глядя в небо, и Агата пристроилась рядом, положив голову ему на плечо. Его рука обвилась вокруг её плеч, и она чувствовала тепло его тела, такое успокаивающее, такое родное. — Знаешь, — сказала она тихо, — я за эту неделю так и не написала ни строчки. Смотрю на экран и ничего не чувствую. Будто все слова кончились. — Это пройдёт, — ответил он, поглаживая её по волосам. — Ты слишком много пережила. Нужно время, чтобы всё это переварить. — Наверное. Просто раньше я всегда находила утешение в книгах. А теперь не могу. — Потому что ты стала частью книги, — сказал он. — Ты не просто наблюдатель. Ты — герой этой истории. А герои иногда устают. Она повернула голову и посмотрела на него. Его глаза, тёмно-карие с золотистыми искорками, были полны такой нежности, что у неё перехватило дыхание. — Когда ты говоришь такие вещи, я влюбляюсь в тебя ещё сильнее, — прошептала она. — Значит, буду говорить их чаще. Он наклонился и поцеловал её. Этот поцелуй был нежным и долгим, наполненным тихой, уверенной любовью. Они знали друг друга всего несколько недель, но казалось, что прошла целая жизнь. Внезапно телефон Скотта завибрировал. Он нехотя отстранился и взглянул на экран. — Это из клиники. Мистер Дитон просит выйти на вечернюю смену — кто-то из сотрудников заболел, нужно подменить. Я обещал помочь. — Ничего страшного, — Агата улыбнулась. — Работа есть работа. — Я провожу тебя до дома. Они собрали остатки пикника и пошли обратно через лес. У крыльца дома Арчеров Скотт задержался. — Прости, что так вышло. Я хотел провести с тобой весь вечер. — Мы ещё успеем, — она поцеловала его в щёку. — Иди. Помогай мистеру Дитону. Увидимся завтра. Он улыбнулся, ещё раз легко коснулся губами её губ и направился по тропинке в сторону клиники. Агата смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за деревьями, а потом вздохнула и вошла в дом. Внутри было тихо. Вивьен, видимо, снова ушла в кабинет — оттуда доносился мерный стук клавиш. Агата подошла к холодильнику, открыла его и заглянула внутрь. — Мам! — крикнула она. — У нас молоко закончилось. Я схожу в магазин, хорошо? — Хорошо! — донёсся голос Вивьен. — Заодно возьми хлеба! Агата накинула лёгкую куртку и вышла из дома. Магазин находился в десяти минутах ходьбы, и дорога пролегала через старый центр с его антикварными лавками и уютными кафе. Солнце уже почти село, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Вечерний воздух был прохладным и пах сосной. По пути она решила заглянуть в книжный магазин — тот самый, уютный, с деревянными стеллажами и запахом бумаги и кофе. Ей не нужно было ничего конкретного, просто хотелось на минуту оказаться среди книг. Может быть, вдохновение наконец вернётся. В магазине было тихо и малолюдно. Только пожилая женщина у кассы просматривала газету. Агата прошла в отдел фэнтези и провела пальцами по корешкам. Она остановилась у полки с новыми поступлениями и задумчиво разглядывала обложку романа о лесных духах. Её собственная книга — заброшенная, забытая — всё ещё ждала продолжения где-то в недрах ноутбука. — Хороший выбор, — раздался голос рядом. Агата обернулась. Питер стоял в нескольких шагах, держа в руках пару книг в мягких обложках. Он не выглядел удивлённым — скорее, довольным, словно эта встреча была приятным совпадением. — Спасибо, — ответила она. — Хотя я пока не уверена, что куплю. У меня сейчас не очень идёт чтение. И писательство тоже. — Творческий кризис? — Питер чуть склонил голову набок, и в этом жесте было что-то почти сочувственное. — Мне знакомо это чувство. Иногда помогает сменить жанр. Вот, например, — он показал одну из своих книг, — исторический роман. Никакой магии, только интриги и яды. Очень освежает. Агата невольно улыбнулась. — Ты читаешь исторические романы? — Я читаю всё, что помогает понять людей, — ответил он с лёгкой усмешкой. — Их слабости, их амбиции... Это полезно. — Он помолчал, а потом, словно невзначай, спросил: — Ты здесь одна? — Да, вышла в магазин за молоком и хлебом. Решила заглянуть по пути. — Тогда позволь помочь тебе с покупками. — Он указал на продуктовый магазин через дорогу. — Я как раз собирался туда же. Составлю компанию, если не возражаешь. Заодно помогу донести сумки. Агата на мгновение замешкалась. Питер никогда не был особенно общительным — во всяком случае, не с ней. Но сегодня он выглядел... иначе. Спокойнее. Мягче. И, надо признать, его предложение звучало искренне. — Хорошо, — согласилась она. — Спасибо. Они вышли из книжного, и вечерняя прохлада окутала их. Солнце уже почти село, зажигая первые фонари вдоль тротуара. Питер шагал рядом, держа свои книги под мышкой, и молчание между ними было на удивление комфортным. — Как твоя мама? — спросил он наконец. — Я слышал, она болела. — Уже лучше. Её выписали. Сейчас она снова работает над книгой — говорит, что за время болезни накопилось много идей. — Агата помолчала. — Я сегодня рассказала ей про всех. Про стаю. Про то, кто вы такие. Питер бросил на неё короткий взгляд. — И как она отреагировала? — Спокойно. Слишком спокойно, если честно. Как будто она уже знала. Или догадывалась. Её отец был охотником, так что... — Джейкоб Арчер, — задумчиво произнёс Питер. — Я помню это имя. Твой дед. Он был известен. Но подробности... ускользают. — Он коснулся виска. — Талия постаралась. Многие годы моей жизни — просто белые пятна. Иногда пробиваются обрывки. Лица. Запахи. Но целой картины нет. — Мне жаль, — тихо сказала Агата. — Не стоит. Это было сделано не по твоей вине. — Он помолчал. — Знаешь, есть одна мысль, которая не даёт мне покоя. Талия стёрла мне память о Малии — о моей собственной дочери. Я не помнил её много лет. А что, если она стёрла и что-то ещё? Что-то, связанное с твоей семьёй? Агата остановилась и посмотрела на него. — Ты думаешь, что мы как-то связаны? Питер встретил её взгляд. В его глазах не было ни манипуляции, ни скрытой угрозы — только глубокое, почти тоскливое любопытство. — Я не знаю, — ответил он честно. — Но мне бы очень хотелось это выяснить. Когда ты рядом, я чувствую... странное спокойствие. И ещё — что-то знакомое. Очень давнее. — Он слабо усмехнулся. — Я не прошу тебя верить мне на слово. Просто... дай мне шанс. Может быть, мы оба узнаем что-то важное. Агата долго смотрела на него. Затем кивнула. — Возможно. Они дошли до магазина. Питер помог ей выбрать хлеб — «вот этот, с отрубями, полезнее», — и донёс сумки до самого дома. Вечерние сумерки сгущались, и окна дома Арчеров уже горели тёплым светом. Агата шла чуть впереди, а Питер чуть позади, держа в руках пакет с продуктами. Она уже хотела поблагодарить его и попрощаться у калитки, когда входная дверь распахнулась. На пороге стояла Вивьен. Она, должно быть, увидела из окна, что к дому приближаются двое, и вышла проверить. На ней был домашний кардиган, наброшенный на плечи, а волосы слегка растрепались. В руке она сжимала ручку — видимо, отвлеклась от работы. Её взгляд скользнул по Агате, а затем остановился на её спутнике. И лицо Вивьен побелело. Это не был страх в привычном смысле — скорее, шок. Тот самый шок, который случается, когда видишь человека, которого похоронил в своей памяти много лет назад. Глаза Вивьен расширились, губы приоткрылись, а рука, сжимавшая ручку, дрогнула и безвольно опустилась. Питер тоже замер. Пакет с продуктами выскользнул из его пальцев и с глухим стуком упал на землю, но он этого даже не заметил. Он смотрел на женщину на пороге, и мир вокруг него начал расплываться. Перед его внутренним взором, словно старая киноплёнка, прокрутилось воспоминание. Яркое, чёткое, словно это было вчера. Тёплый летний вечер. Ему, наверное, лет двадцать пять. Он стоит у порога старого дома Арчеров — ещё не того, что сейчас, а прежнего, где когда-то жил Джейкоб. В руках у него букет полевых цветов — ромашки, васильки, лаванда, перевязанные простой бечёвкой. Он нервничает, хоть и не показывает виду. Он, Питер Хейл, который никогда не нервничает, сейчас чувствует себя мальчишкой. Дверь открывается — и на пороге появляется она. Молодая, сияющая, с тёплыми карими глазами и улыбкой, от которой у него перехватывает дыхание. — Это тебе, — говорит он, протягивая букет. Она принимает цветы, вдыхает их аромат и смеётся — так легко, так заразительно, что он не может удержаться и улыбается в ответ. А потом она приподнимается на носочках и целует его. Не в щёку — в губы. Быстро, но с такой нежностью, что у него подкашиваются колени. Он обнимает её, прижимая к себе, и в этот момент мир вокруг исчезает. Воспоминание погасло так же резко, как и вспыхнуло. Питер моргнул и снова оказался здесь — на пороге того же дома, но двадцать лет спустя. Перед ним стояла та же женщина. Постаревшая, с седыми прядями в волосах и морщинками в уголках глаз, но всё с теми же тёплыми карими глазами, в которых сейчас плескались слёзы. — Вивьен, — прошептал он. И это имя прозвучало не как вопрос. Как признание. Вивьен не ответила. Она стояла, вцепившись в дверной косяк, и просто смотрела на него. Её губы дрожали, а по щекам уже текли слёзы. Агата переводила взгляд с одного на другого, ничего не понимая. — Мам? — позвала она осторожно. — Что происходит? Вы знакомы? — Знакомы, — выдохнула Вивьен, и её голос сорвался. — Мы были... очень хорошо знакомы. Питер глубоко вздохнул и, собрав всю свою волю, заставил себя отвести взгляд от Вивьен. Он посмотрел на Агату, потом снова на Вивьен. В этот момент, глядя на двух женщин, стоящих перед ним, он понял: он не имеет права вторгаться в то, что сейчас должно произойти. Агата заслуживает услышать эту историю первой. От своей матери. Без посторонних. — Я не останусь, — сказал он, и его голос прозвучал глухо. — Это не моё место. По крайней мере, сейчас. — Он сделал шаг назад. — Но я прошу тебя, Вивьен... когда вы поговорите, когда она всё узнает... могу ли я тоже услышать эту историю? Я хочу знать. Возможно, больше, чем что-либо в своей жизни. Вивьен подняла на него заплаканные глаза. В них было столько всего — боль, вина, надежда, — что Питер почти физически ощутил, как сжимается его сердце. — Да, — прошептала она. — Я свяжусь с тобой. Ты тоже заслуживаешь знать. Вспомнить. Питер коротко кивнул. Он ещё раз посмотрел на Агату — долгим, тёплым взглядом, в котором теперь читалось что-то новое, что-то, чему ещё не было названия, — и, не сказав больше ни слова, развернулся и исчез в сгущающихся сумерках. Агата подошла к маме. Вивьен всё ещё стояла на пороге, вытирая слёзы. — Мам? — тихо позвала она. — Идём в дом. Вивьен позволила дочери увести себя в гостиную. Там, у камина, она опустилась в кресло, а Агата села напротив. В комнате было тихо, только потрескивали дрова да за окном шумел ночной лес. — Я обещала тебе рассказать, — произнесла наконец Вивьен, и её голос, хоть и дрожал, был полон решимости. — О нашей семье. О том, кто ты на самом деле. И о твоём отце. Ты готова? Агата сглотнула. Её пальцы машинально коснулись медальона под свитером. Он был горячим — почти обжигающим. — Я готова, — прошептала она. — Я ждала этого всю жизнь. _________________________________________________________________ В гостиной было тихо. Только потрескивали дрова в камине, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени. За окнами уже совсем стемнело, и лес, окружавший дом, затих, словно прислушиваясь к разговору. Агата сидела в кресле напротив мамы, поджав под себя ноги, и смотрела на неё, ожидая. Вивьен взяла паузу, собираясь с мыслями. Её руки, лежавшие на коленях, чуть подрагивали, но голос, когда она заговорила, звучал ровно и спокойно — так, как она читала свои рукописи. Но в нём появилась и другая, более глубокая нота — нота памяти. Памяти о том, что она так долго хранила в себе. — Ты знаешь, что твой дед, Джейкоб Арчер, был охотником. Я рассказывала тебе об этом с детства. Но я никогда не говорила тебе, каким именно охотником он был. — Вивьен подняла глаза на дочь. — Джейкоб Арчер был одним из лучших. Охотником высшего класса. Его имя знали все — от Калифорнии до Нью-Йорка. Семьи, подобные Арджентам, Калаверасам и другим, искали с ним союза. Они присылали эмиссаров, предлагали контракты, звали на советы. Он был не просто охотником — он был стратегом. Человеком, который понимал сверхъестественных существ лучше, чем они сами. Он изучал их повадки, их слабости, но, в отличие от многих, он также изучал их культуру. Их законы. Он говорил: «Чтобы победить врага, нужно его понять. А когда понимаешь — иногда перестаёшь считать врагом». Агата слушала, затаив дыхание. Она знала деда только по рассказам и старой фотографии на стене — высокий, жилистый, с серебряной щетиной и добрыми глазами. Он учил её стрелять из лука, когда она была совсем маленькой. Он никогда не говорил о своей прошлой жизни. А теперь, спустя столько лет, его история оживала. — Твоя бабушка, Элизабет Арчер, тоже была охотником, — продолжила Вивьен, и в её голосе зазвучала тёплая нота. — Она была удивительной женщиной. Сильной, смелой. Они с отцом составляли прекрасную пару — не только в жизни, но и в бою. Элизабет владела луком не хуже Джейкоба, а в рукопашном бою могла уложить противника вдвое крупнее себя. Она была изящной, как балерина, но когда брала в руки оружие, превращалась в воина. Я помню, как она двигалась — плавно, точно, словно каждое действие было частью танца. Вивьен замолчала, и её взгляд стал мягче, словно она смотрела куда-то в прошлое. — Помню один день, — тихо сказала она. — Мне было, наверное, лет девять. Или десять. Я тогда ещё не знала, кто мои родители на самом деле. Для меня они были просто мамой и папой — папа работал в каком-то «бюро», мама иногда помогала ему с «бумагами». Они никогда не говорили при мне об охоте. Я была слишком мала. В тот день — тёплый, солнечный, в начале лета — отец позвал меня на задний двор. Наш дом тогда стоял на окраине Бейкон-Хиллс — старый, деревянный, с большой верандой и дубом во дворе. Тот дуб был моим любимым местом. Я забиралась на него с книгой и могла читать часами. А в тот день отец стоял под дубом и держал в руках лук. Но не тот, из которого стрелял обычно — не боевой, а маленький, учебный, с ярко-красными полосками. И стрелы были не с острыми наконечниками, а с резиновыми присосками. «Сегодня, Вив, — сказал он, опускаясь на одно колено, чтобы быть со мной вровень, — я научу тебя кое-чему важному. Не потому, что ты должна это знать. А потому, что это может тебе пригодиться». Он вложил лук в мои руки. Я помню, каким он был лёгким. И как приятно пахло деревом. Отец встал позади меня, поправил мои пальцы на тетиве, развернул мои плечи. «Тяни медленно. Не дёргай. Чувствуешь, как тетива натягивается? Это — сила. Твоя сила. Ты управляешь ею, а не она тобой». Я выстрелила — и стрела с присоской звонко шлёпнулась о деревянную мишень. Промазала мимо центра на добрых полметра. Но отец засмеялся — так заразительно, что я тоже рассмеялась. «Отлично! — сказал он. — Первый выстрел — самый важный. Теперь ты знаешь, что такое лук. Остальное — дело практики». Мама стояла на крыльце, скрестив руки, и улыбалась. Я видела её краем глаза. Она ничего не говорила, но в её взгляде была такая гордость, что у меня до сих пор сжимается сердце, когда я вспоминаю. «Мам, смотри! — крикнула я. — Я попала!» «Почти», — улыбнулась она. «Почти — это уже близко», — ответил отец и потрепал меня по волосам. Потом он учил меня снова и снова. Мы стреляли до самого вечера, пока солнце не скрылось за кронами сосен. Я попала в центр трижды. Трижды из двадцати. Но отец сказал, что это отличный результат для первого раза. Он всегда так говорил — хвалил меня за каждую мелочь, за каждый шаг. Он верил в меня, даже когда я сама в себя не верила. Вивьен смахнула слезу с ресниц. — Тогда я ещё не знала, зачем мне это нужно. Я думала, что это просто игра. Что все папы учат своих дочерей стрелять из лука. Только позже, много лет спустя, я поняла: он готовил меня к миру, о котором я даже не подозревала. Миру, в котором умение попасть в цель может спасти жизнь. Агата смотрела на маму, и её собственные воспоминания накладывались на этот рассказ. Она тоже помнила уроки стрельбы с дедом. Те же слова, те же движения. Только теперь она понимала их смысл глубже. — Но со мной они никогда не были строги, — продолжила Вивьен, и её голос вернулся к своему обычному тембру. — Они не заставляли меня идти по их стопам. Говорили: «Ты сама выберешь свой путь. Мы научим тебя защищаться, потому что мир опасен, но мы не будем решать за тебя, кем тебе быть». — Они не хотели, чтобы ты стала охотником? — спросила Агата. — Нет. Они просто хотели, чтобы я была счастлива. Но при этом дали мне всё, что я просила. Когда я захотела научиться стрелять — отец купил мне первый лук и занимался со мной каждый день. Когда я увлеклась книгами — мама приносила мне стопки романов из библиотеки. Я не была охотником по призванию, но я знала, как защитить себя. И они уважали это. Вивьен замолчала. Её взгляд стал отстранённым, устремлённым куда-то в прошлое. Агата видела, как пальцы мамы сжались в кулаки. — А потом её убили, — тихо произнесла Вивьен. — Мою мать. Твою бабушку. Агата вздрогнула. — Как? Почему? — Это случилось, когда мне было четырнадцать, — Вивьен говорила медленно, словно каждое слово давалось с трудом. — Мы всё ещё жили в том самом доме, здесь, в Бейкон-Хиллс. На окраине, у леса. Отец в то время уже отошёл от активной охоты. Он всё реже брался за заказы, всё чаще отказывал старым союзникам. Я не знала причин — думала, он просто устал. А он, оказывается, уже тогда начал сомневаться. Начал понимать, что не все оборотни — чудовища. Однажды ночью к нам пришли люди. Я проснулась от шума внизу. Голоса были громкими, злыми. Я выглянула с лестницы и увидела троих мужчин в тёмной одежде. Они были охотниками — я знала их. Старые партнёры отца. Они требовали, чтобы он возглавил рейд на логово оборотней где-то в заповеднике. Говорили, что те оборотни опасны, что они нападают на людей. «Я проверял, — ответил отец. — Эти оборотни никого не трогали. Они просто живут на своей территории. Вы не получите моего согласия». Один из них ударил кулаком по столу. «Ты стал мягким, Арчер. Слишком мягким. Может, ты заодно с ними?» Отец ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел на них. А потом сказал: «Уходите. И не возвращайтесь». Они ушли. Но через две ночи вернулись. Вернулись не для разговора. Они подожгли сарай, чтобы выманить отца, а сами проникли в дом. Я была наверху. Мама заслонила меня собой. Она успела схватить пистолет, который всегда держала в ящике прикроватной тумбочки. Она выстрелила дважды — и двое нападавших упали. Но третий... третий подкрался сзади. — Мам, — Агата сжала её руку. — Если тебе тяжело, мы можем остановиться. — Нет. — Вивьен покачала головой. — Ты должна знать. Я слишком долго молчала. — Она глубоко вздохнула. — Третий ударил её ножом. Сзади. Исподтишка. Пока она защищала меня. Она умерла почти мгновенно — на моих глазах. Я закричала. Отец услышал крик и прибежал. Он убил оставшегося нападавшего голыми руками — у него даже не было времени схватить оружие. Но было уже поздно. Мамы не стало. Агата почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она не знала бабушку, но сейчас, слушая рассказ мамы, чувствовала острую, пронзительную боль. Боль утраты, которая передалась через поколение. — А оборотни? — спросила она тихо. — Те, на которых собирались напасть? Вивьен горько усмехнулась. — Представляешь, Аги? Те, кого отец отказался убивать, — оборотни, которых охотники считали чудовищами, — пришли, чтобы помочь. Они услышали шум боя — а у них слух гораздо острее человеческого — и прибежали. Они видели, как убили мою мать. Они пытались её спасти — один из них, молодой парень, бросился к ней и прижал руки к ране, пытаясь остановить кровь. Но было поздно. Слишком поздно. Отец стоял над телом мамы, весь в крови, и ничего не мог сделать. А тот оборотень — совсем молодой, может, лет двадцать, — поднял на него глаза и сказал: «Мы не хотели этого. Мы никогда не хотели, чтобы кто-то умирал. Спасибо тебе за то, что ты пытался нас защитить». Представляешь? Человек, которого всю жизнь учили убивать таких, как он, слышит слова благодарности от оборотня. От «чудовища». В тот момент что-то в отце сломалось — и что-то новое родилось. Он понял то, что другие охотники отказывались понимать: не все сверхъестественные существа — зло. Многие из них просто защищаются. Многие хотят жить в мире. И те, кто называет себя охотниками, иногда оказываются худшими чудовищами. — Что было потом? — спросила Агата. — После похорон отец изменился. Он долго не мог прийти в себя. Он винил себя в смерти мамы — говорил, что если бы он был более осторожным, если бы раньше понял, что старые союзники готовят засаду, она была бы жива. Он почти не спал, почти не ел. Я пыталась до него достучаться, но он был как каменная стена. Он хотел уехать из Бейкон-Хиллс. Собрал вещи, начал искать дома в другом штате. Но я упёрлась. Мне было четырнадцать, я только что потеряла мать, и мысль о том, чтобы потерять ещё и дом — единственное, что у меня осталось, — была невыносима. Я кричала, плакала, говорила, что никуда не поеду. И он... он не смог мне отказать. Он просто обнял меня и сказал: «Хорошо, Вив. Мы останемся». И мы остались. В том же доме, на окраине Бейкон-Хиллс, у самого леса. Отец больше никогда не предлагал переехать. Вместо этого он открыл оружейный магазин в центре города — ничего особенного, просто витрина с ружьями, луками и стрелами. Обычные люди приходили к нему за товаром для охоты на оленей и уток. Иногда он сам ходил на охоту, но только ради мяса — как обычный человек. Никаких сверхъестественных существ. Только лес, тишина и звери. Он больше никогда не говорил о прошлом. Но иногда, по вечерам, он садился на крыльцо, смотрел на закат и молчал. И я знала, что он думает о маме. И о том, что мог бы сделать иначе. Вивьен замолчала, глядя на огонь. Агата сидела рядом, всё ещё сжимая её руку. В комнате было тихо. Только часы на каминной полке мерно отсчитывали секунды. — Это ещё не всё? — спросила Агата. — Нет, — тихо ответила Вивьен. — Это только начало. Я расскажу тебе, что было дальше. О Хейлах. О Питере. О том, как я встретила твоего отца. Но... дай мне минутку. Мне нужно передохнуть. Просто... слишком много воспоминаний сразу. — Конечно, мам. — Агата мягко сжала её руку и поднялась с кресла. — Я пока сделаю чай. Ты какой хочешь? С мятой? С ромашкой? — С мятой, — слабо улыбнулась Вивьен. — Спасибо, родная.