Глава 10. Вечер вдвоём

Когда Скотт и Агата вышли за калитку, вечернее солнце уже окрасило верхушки сосен в золотисто-розовый цвет. Воздух был тёплым и неподвижным, наполненным запахом хвои, нагретой за день земли и далёкого дыма — где-то жгли осенние листья. Агата поправила кардиган, накинутый поверх платья, и поймала себя на мысли, что совершенно не нервничает. Рядом со Скоттом ей всегда было спокойно. Он взял её за руку — привычным, почти машинальным жестом, от которого внутри разливалось тепло. Его ладонь была тёплой и чуть шершавой — вечное напоминание о тренировках по лакроссу. — Ты так и не сказал, куда мы идём, — заметила она, когда они свернули на тропинку, ведущую к старому центру. — Я же говорил — сюрприз, — он чуть улыбнулся. — Но если тебе станет легче: ничего экстремального. Никаких монстров, никаких погонь. Просто одно место, где я давно хотел побывать с тобой. — Звучит интригующе. И загадочно. — Я старался. Вообще-то, мне пришлось консультироваться с Лидией. Ты же знаешь, я не очень разбираюсь в ресторанах. — Лидия — эксперт по всему, что касается стиля, — согласилась Агата. — Если она одобрила, значит, место стоящее. — Она сказала: «Скотт, если ты приведёшь её в забегаловку с гамбургерами, я лично тебя покусаю». А я ей верю. Она может. Агата рассмеялась, представляя эту сцену. Лидия, с идеальной укладкой и в дизайнерском платье, угрожает Скотту физической расправой за плохой выбор ресторана. В этом была вся Лидия. Они шли не спеша, наслаждаясь тишиной. Лес постепенно отступал, уступая место невысоким домам с уютными крыльцами, фонарям, которые только начинали загораться, и булыжной мостовой старого центра. Где-то играла музыка — скрипач на перекрёстке исполнял что-то классическое, и звуки скрипки плыли над улицей, смешиваясь с вечерним воздухом. В витринах горел тёплый свет, и город казался ожившей иллюстрацией к старой сказке. — Я люблю это время, — сказала Агата, оглядываясь по сторонам. — Когда солнце ещё не село, но фонари уже зажглись. Всё выглядит... волшебно. — Я тоже, — ответил Скотт. — Особенно когда ты рядом. Ты замечала, что в сумерках всё становится мягче? Даже звуки — как будто приглушённые. — Замечала. И запахи становятся ярче. Чувствуешь? Корица откуда-то. — Пекарня на углу, — он кивнул в сторону маленькой лавочки с горящими окнами. — Там пекут булочки с корицей до самого закрытия. Мы в детстве со Стайлзом часто туда забегали после школы. У нас была традиция: кто первый добежит, тот выбирает начинку. — И кто обычно побеждал? — Стайлз, конечно. Он был быстрее. Но я был хитрее — я знал, что он всегда выбирает шоколад, и заранее просил пекаря отложить одну булочку с корицей для меня. — Ты? Хитрый? — Агата притворно удивилась. — Никогда бы не подумала. — Я полон сюрпризов. Ресторан, к которому он привёл её, находился на тихой улочке, в стороне от главной площади. Старое кирпичное здание, увитое плющом, с большими окнами, за которыми горели свечи. Над входом висела кованая вывеска, а изнутри доносился приглушённый гул голосов, смешанный с запахом свежей выпечки и пряных трав. — Ого, — выдохнула Агата, останавливаясь у дверей. — Это то самое место, о котором говорила Лидия? — То самое, — подтвердил Скотт, чуть смущаясь. — Я попросил её помочь с выбором. Надеялся, что тебе понравится. — Мне уже нравится. Очень. Я даже не знала, что в Бейкон-Хиллс есть такие места. — Я тоже не знал, пока Лидия мне не сказала. Оказывается, этот ресторан держится уже лет двадцать. Семейный бизнес. Хозяин — француз, переехавший сюда ещё в девяностых. — Откуда ты всё это знаешь? — Лидия прислала мне брошюру. В буквальном смысле. На три страницы. С историей заведения, рекомендациями по меню и анализом сезонных предложений. — Это так в её духе. — Я прочитал всё, — признался Скотт. — Дважды. Хотел быть уверенным, что вечер пройдёт идеально. Агата остановилась и взяла его за обе руки, заставляя посмотреть на неё. — Эй. Этот вечер уже идеален. Потому что я с тобой. Не важно, в каком ресторане. Не важно, что в меню. Главное — что ты рядом. Понимаешь? Он выдохнул — словно всё это время держал дыхание — и улыбнулся. — Понимаю. Спасибо. — Не за что. А теперь веди меня внутрь, я хочу посмотреть, что там за анализ сезонных предложений. Внутри было тепло и уютно. Стены из красного кирпича, деревянные балки под потолком, свечи на каждом столике, живые цветы в маленьких вазочках. Где-то негромко играло фортепиано — не в записи, а живая музыка, доносящаяся из дальнего угла, где за небольшим инструментом сидел пожилой мужчина в очках. — У них ещё и живая музыка, — прошептала Агата, когда их проводили к столику у окна. — Лидия превзошла себя. — Я передам ей, — пообещал Скотт. Столик был небольшим, круглым, покрытым белой скатертью. В центре стояла свеча в стеклянном подсвечнике и крошечная вазочка с лавандой. Скотт отодвинул для неё стул, и Агата села, чувствуя себя героиней какого-то старого романа. — Знаешь, что мне здесь нравится больше всего? — спросила она, оглядываясь. — Что? — Что здесь нет телевизоров. Никаких экранов. Только люди, свечи и музыка. Как будто мы перенеслись в другое время. — Я тоже это заметил. Мне кажется, именно поэтому Лидия выбрала это место. Она говорила что-то про «аутентичную атмосферу». — «Аутентичную атмосферу», — повторила Агата с улыбкой. — Надо будет запомнить это выражение. Они заказали пасту с грибами и сливочным соусом, лёгкий салат с рукколой и пармезаном, а на десерт — тирамису и яблочный тарт. Еда была великолепной, но ещё лучше были разговоры. Они говорили обо всём и ни о чём: о планах на будущее, о том, как Малия вчера прислала Агате сообщение с одним словом «Привет», и они потратили полчаса, пытаясь расшифровать его скрытый смысл. — Может, это значит «я рада, что ты есть»? — предположил Скотт. — Или «я хочу есть, пойдём охотиться». — Малия — это Малия. С ней никогда не угадаешь. О том, что Стайлз вчера проиграл Лиаму в шахматы и обвинил фигуры в сговоре, а потом попытался доказать, что конь ходит неправильно. — Он реально позвонил мне в час ночи, — рассказывал Скотт, посмеиваясь. — И говорит: «Скотт, ты должен это услышать. Конь ходит буквой Г, верно? А что, если это неправильная буква? Что, если это должна быть буква... не знаю, Ж?» Я сказал: «Стайлз, иди спать». А он: «Ты просто не понимаешь глубины моего шахматного кризиса». — Бедный Стайлз, — Агата вытерла выступившие от смеха слёзы. — Его мозг никогда не отдыхает. — Это точно. Но мы его любим. — Конечно, любим. Кто ещё будет звонить в час ночи с теориями о шахматном заговоре? О том, что Вивьен почти дописала книгу и обещала дать Агате почитать первую главу. — Она сказала, что главная героиня — «женщина с тёмным прошлым, которая возвращается в родной город и обнаруживает, что её бывший муж — не тот, кем кажется». Я спросила, не автобиография ли это, а она загадочно улыбнулась. — Твоя мама — потрясающая женщина, — сказал Скотт. — Серьёзно. Она пережила столько всего, а теперь пишет об этом книги. Это требует огромной силы. — Она сильная, — согласилась Агата. — Я только сейчас начинаю понимать, насколько. Когда официант унёс пустые тарелки, Агата откинулась на спинку стула и блаженно вздохнула. — Знаешь, — сказала она, — я так давно не чувствовала себя... нормально. Без монстров, списков, вирусов. Просто сидеть и разговаривать. Это странно. Но приятно. — Ты заслужила это, — ответил Скотт. — Мы все заслужили. После ужина они вышли на улицу. Солнце уже село, и небо стало глубокого фиолетового цвета, с первыми звёздами на востоке. Вечерняя прохлада ещё не наступила, но воздух уже начал остывать, и Агата плотнее закуталась в кардиган. — Здесь неподалёку есть одно место, — сказал Скотт. — Старый маяк. Я показывал его тебе когда-то, помнишь? — Конечно, помню. Наше первое свидание. Ты тогда ужасно нервничал. Забыл, как дышать, кажется. — Я и сейчас нервничаю, — признался он. — Просто научился лучше скрывать. И дышать не забываю. — Прогресс, — она подмигнула ему. Они свернули на тропинку, ведущую к маяку. Лес здесь был гуще, а фонари встречались реже, но звёздный свет и почти полная луна освещали дорогу достаточно, чтобы идти без опаски. Под ногами шуршали сосновые иглы, и где-то вдалеке ухала сова. — Ты не боишься темноты? — спросил Скотт. — После всего, что я видела? — она усмехнулась. — Темнота — это меньшее, чего я боюсь. К тому же у меня есть ты. А ты видишь в темноте. — Это да. Я как фонарик. Только без батареек. — Самый милый фонарик в моей жизни. Они дошли до старого маяка, поднялись по скрипучей лестнице на смотровую площадку. Отсюда открывался вид на весь Бейкон-Хиллс — россыпь огней, уходящую к горизонту, тёмную стену леса и серебристую ленту реки, блестящую в лунном свете. Ветер здесь был сильнее, и Агата поёжилась. — Здесь всё так же красиво, — прошептала она. — Да, — согласился Скотт. Но смотрел он не на город, а на неё. Они стояли на вершине маяка, и ветер трепал волосы Агаты, выбивая прядки из косы. Скотт снял свою куртку и накинул ей на плечи. Она была большой и тёплой, пахла им — хвоей, лёгким одеколоном и чем-то ещё, чему она не могла дать названия. — Тебе не холодно? — спросила она. — Я оборотень, забыла? У меня температура тела выше, чем у людей. — Везучий. — Зато ты теперь в моей куртке. Это плюс. — Для меня или для тебя? — Для нас обоих. Он смотрел на неё так, словно видел впервые, и она, встретив его взгляд, почувствовала, как сердце пропускает удар. Лунный свет падал на его лицо, делая черты мягче, а в глазах отражались звёзды. — О чём ты думаешь? — спросила она тихо. — О том, как мне повезло, — ответил он. — Что ты появилась в моей жизни. Что ты осталась, даже когда узнала, кто я. Что ты сражалась рядом со мной. Что ты просто... есть. — Скотт... — Я знаю, что ещё рано говорить такие вещи. Но я хочу, чтобы ты знала: я никогда не встречал никого похожего на тебя. И я не хочу тебя терять. — Ты не потеряешь, — она шагнула ближе и положила ладонь на его щёку. — Я здесь. И я никуда не уйду. Он наклонился и поцеловал её — нежно, медленно, словно у них было всё время мира. Ветер выл вокруг старого маяка, но им было всё равно. Спустившись с маяка, они решили, что ещё рано возвращаться домой. Проходя по центральной улице, Агата заметила маленькую кофейню с уютными жёлтыми окнами и открытой верандой. Над входом висела гирлянда из лампочек, а внутри виднелись деревянные столики и книжные полки у стен. — Давай зайдём? — предложила она. — Я бы сейчас выпила горячего чаю. И, кажется, у них есть книжные полки. Это судьба. — Ты и книги, — он покачал головой с улыбкой. — Не можешь пройти мимо. — А зачем проходить мимо, если можно зайти? В кофейне пахло корицей, ванилью и молотым кофе. У стены действительно стояли книжные полки — старые, потрёпанные тома, которые можно было взять почитать за чашкой чая. Агата немедленно подошла к ним и провела пальцами по корешкам. — Смотри, здесь есть «Джейн Эйр». И «Гордость и предубеждение». И... о, «Собака Баскервилей»! Кто ставит Конан Дойла рядом с Остин? — Наверное, кто-то с эклектичным вкусом, — предположил Скотт. — Или тот, кто не заморачивается алфавитным порядком. — Это преступление против литературы, — заявила Агата, но в её голосе не было возмущения — только веселье. Они заказали два чая — травяной с мятой для Агаты и чёрный с бергамотом для Скотта, а также два куска яблочного пирога с карамелью. Сидели за маленьким столиком у окна, наблюдая за редкими прохожими. — Знаешь, о чём я сейчас подумала? — спросила Агата, ковыряя ложечкой пирог. — О том, что пирог слишком сладкий? — Нет, пирог идеален. Я подумала о Стайлзе. О том, как он позвонил тебе в час ночи с теорией про шахматы. И поняла, что он, наверное, самый одинокий человек в нашей компании. Скотт нахмурился. — Почему ты так думаешь? — Потому что он всегда шутит. Всегда отвлекает. А люди, которые постоянно шутят, часто делают это, чтобы не думать о том, что их беспокоит. Я видела, как он смотрит на Лидию. И я видела, как Лидия смотрит на него. Они оба боятся сделать первый шаг. — Ты права, — Скотт задумчиво помешал чай. — Стайлз... он многое скрывает за шутками. Я знаю его всю жизнь, и до сих пор иногда не понимаю, что у него на душе. — Может, нам стоит как-то помочь им? — Ты хочешь быть свахой? — Нет. Просто... я хочу, чтобы они были счастливы. Как мы. Скотт улыбнулся и взял её за руку. — Ты удивительная, ты знаешь это? — Ты уже говорил. — И буду говорить снова и снова, пока ты не поверишь. Они засиделись в кофейне почти до закрытия. Когда вышли на улицу, воздух стал заметно холоднее, и от дыхания поднимался пар. — Я бы ещё погуляла, — сказала Агата, поёживаясь. — Но чай закончился. — Это легко исправить, — он забежал обратно и через минуту вернулся с двумя большими бумажными стаканчиками. — Держи. Травяной с мятой. Двойная порция. — Ты читаешь мои мысли. — Нет, просто ты всегда заказываешь одно и то же. — Это называется постоянство, — она приняла стаканчик и сделала глоток. — Прекрасно. Идеальная температура. Ты ещё и угадал, какой именно чай я хочу. — Я просто внимательный. Они пошли по направлению к дому. Дорога вела через парк — тёмный в этот час, с высокими деревьями, чьи кроны почти смыкались над головой. Фонари здесь горели тускло, но Скотт, как и обещал, прекрасно видел в темноте. Агата держалась за его руку и не боялась. Первые капли упали неожиданно. Сначала одна — ей на нос. Потом ещё несколько — на руку, на плечо, на бумажный стаканчик. Агата подняла голову и увидела, как звёзды на глазах исчезают за набегающими тучами. — О нет, — выдохнула она. — Кажется, погода решила, что вечер был слишком идеальным, — заметил Скотт. — И решила всё испортить? — Или добавить драматизма. Через минуту дождь уже лил вовсю. Крупные, тёплые капли барабанили по листве, по земле, по крышам. Скотт схватил её за руку, и они побежали. Дом МакКоллов был ближе, чем дом Арчеров, — буквально в пяти минутах быстрого шага, — и он потянул её в ту сторону. — Ко мне! — крикнул он сквозь шум дождя. — Здесь ближе! Переждешь, пока утихнет! Они вбежали под навес крыльца как раз в тот момент, когда дождь превратился в настоящий ливень — сплошную стену воды, за которой ничего не было видно. Агата, запыхавшаяся и мокрая, прижалась спиной к двери, пытаясь отдышаться. Её коса промокла насквозь, с кончиков капала вода, а платье прилипло к плечам. Кардиган, который она накинула поверх, тоже промок — хотя куртка Скотта, всё ещё висевшая у неё на плечах, немного спасала. Скотт выглядел не лучше: рубашка промокла, волосы упали на лоб мокрыми прядями, с одежды ручьями стекала вода. Они посмотрели друг на друга — и расхохотались. — Твой сюрприз, кажется, слегка вышел из-под контроля, — заметила Агата, отжимая косу. — Это не я, это погода! — он всё ещё смеялся, откидывая мокрые волосы со лба. — Но... да, я не планировал ливень. Честное слово. — Зато теперь у нас есть отличная история. «Как мы промокли до нитки после идеального ужина». — История для кого? — Для нас. И, может быть, для Стайлза. Он оценит драматический элемент. Скотт достал ключи и открыл дверь. — Заходи. Переждём дождь здесь. Мама на ночной смене, так что мы одни. Я дам тебе сухую одежду и сделаю чай. Настоящий, не из бумажного стаканчика. С имбирём и лимоном. Агата на мгновение заколебалась. Она бросила взгляд на телефон — сообщений от мамы не было. Экран оставался пустым и безмятежным, никаких предупреждений, никаких «не задерживайся». Это означало, что разговор с Питером, возможно, ещё продолжался. Или что они просто заговорились. Или... много чего могло означать. Но сейчас, стоя на крыльце под проливным дождём, она думала только о том, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. — Хорошо, — сказала она, переступая порог. — Только чай действительно нужен. Я, кажется, промерзла до костей. — И сухая одежда, — добавил он, закрывая дверь. — У мамы в шкафу есть старые свитера. И спортивные штаны, кажется. Они будут тебе велики, но зато сухие. — Звучит как план. Дверь за ними закрылась, отсекая шум дождя. В доме было тихо и тепло, и пахло корицей — наверное, Мелисса пекла что-то перед уходом. Агата стянула мокрый кардиган и огляделась. Она бывала здесь раньше, но сейчас всё казалось другим. Может быть, потому что сегодня был особенный вечер. Может быть, потому что они были одни. Может быть, потому что впереди было много всего, что ещё предстояло осмыслить. Но сейчас, в эту минуту, она была просто девушкой, которая промокла под дождём и стоит в прихожей дома своего парня, ожидая, пока он принесёт ей сухую одежду и горячий чай. И этого было более чем достаточно. Скотт провёл её в гостиную и сразу же направился к лестнице. — Я сейчас принесу сухую одежду. Мама примерно твоего размера — может, чуть выше, но это не страшно. Подожди здесь. Агата кивнула, оглядываясь. В гостиной МакКоллов было тепло и уютно: мягкий диван, пледы, книжные полки, несколько фотографий на каминной полке. Она заметила снимок, где Скотт и Стайлз были ещё детьми — лет по десять, не больше, — и стояли с удочками на фоне озера. Оба улыбались, и у Стайлза не хватало переднего зуба. — О боже, — пробормотала она себе под нос, но недостаточно тихо. — Что? — Скотт обернулся от лестницы. — У Стайлза тут зубов не хватает. Это бесценно. — Он упал с велосипеда за пять минут до того, как был сделан этот снимок, — усмехнулся Скотт. — Рыдал долго, но позировать отказался наотрез. Сказал: «Я буду улыбаться, даже если умру». В общем, типичный Стайлз. — Я бы дорого заплатила, чтобы увидеть это фото в школьной газете. — Только попробуй, — он шутливо пригрозил ей пальцем. — Ладно, я сейчас. Он исчез наверху, а через пару минут вернулся с охапкой вещей. — Вот, держи. Мамины джинсы и свитер. И сухие носки. Ванная наверху, первая дверь направо. Я пока переоденусь сам и поставлю чайник. — Твоя мама не будет против, что я роюсь в её гардеробе? — Она тебя обожает. Если бы ты попросила её любимую блузку, она бы, наверное, сама её погладила. Так что не переживай. Агата улыбнулась и поднялась в ванную. Там она стянула мокрое платье и кардиган. Ткань неприятно липла к коже, и она с облегчением переоделась в сухое. Джинсы Мелиссы оказались чуть длинноваты, но подвернутые манжеты решили проблему. Свитер — мягкий, тёплый, с едва уловимым запахом лаванды — сел идеально. Она повесила платье на вешалку в ванной, надеясь, что к утру оно высохнет, и, бросив взгляд в зеркало, поправила медальон. Он висел поверх свитера, и в тусклом свете лампы серебро мягко блестело. Она задержалась на мгновение, разглядывая медальон. Ещё два дня назад он был просто старой семейной реликвией, единственной ниточкой, связывающей её с неизвестным отцом. А теперь она знала: его подарил ей Питер. Её отец. Который сейчас, возможно, всё ещё сидит в их гостиной и разговаривает с мамой. От этой мысли становилось тепло и немного страшно одновременно. Агата встряхнула головой, отгоняя тревожные мысли, и спустилась вниз. Скотт уже стоял на кухне. Он успел переодеться в домашнюю футболку и спортивные штаны, и теперь насыпал заварку в чайник. Чайник уже закипал, выпуская облачко пара. Волосы у него всё ещё были влажными после дождя, и несколько тёмных прядей упали на лоб. — Садись, — он кивнул на диван. — Сейчас будет готово. — Ты выглядишь очень по-домашнему, — заметила Агата, усаживаясь и поджимая под себя ноги. — Мне нравится. — Это потому что я дома, — резонно ответил он. — А ты выглядишь так, будто этот свитер был сшит специально для тебя. — Передай Мелиссе, что у неё отличный вкус. — Обязательно. Она будет польщена. Он принёс две кружки с горячим чаем и сел рядом. Агата обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло проникает сквозь керамику. — С лимоном и мёдом, — сказал он. — Мамин рецепт. — Идеально. Именно то, что нужно после прогулки под ливнем. — Согласен. Я, честно говоря, уже и забыл, когда в последний раз так промокал. Наверное, в детстве, когда мы со Стайлзом решили исследовать ручей и оба в него упали. — Звучит как история, которую Стайлз рассказывает всем при первой возможности. — О, он её обожает. Особенно ту часть, где я пытался вытащить его из воды и сам поскользнулся на камне. По его версии, я «эпично рухнул лицом в воду». — А по твоей? — По моей — я героически пытался его спасти и чуть не утонул сам. Но детали не важны. Агата рассмеялась и сделала глоток чая. На несколько минут воцарилось уютное молчание. Дождь за окном всё так же барабанил по крыше и стёклам, и в этом звуке было что-то убаюкивающее. Агата чувствовала, как напряжение последних дней постепенно отпускает. Тепло разливалось по телу, и она позволила себе расслабиться — может быть, впервые за долгое время. Скотт поставил кружку на столик и повернулся к ней. Его лицо было серьёзным, но не напряжённым — скорее, задумчивым. — Можно спросить? — начал он. — Конечно. Ты сегодня очень вежливый. Обычно ты просто спрашиваешь. — Ну, тема серьёзная. Я не хочу давить. — Ты не давишь. Спрашивай. — Ты говорила, что вчера у вас с мамой был важный разговор. О вашей семье. Я не лез тогда, потому что понимал — это личное. Но если ты готова, я бы хотел знать. Не из любопытства. Просто... ты важна для меня, и всё, что важно для тебя, важно и для меня. Если это не секрет. Агата отставила кружку и глубоко вздохнула. Она знала, что этот момент настанет. И, честно говоря, ей хотелось рассказать ему. Она устала хранить тайны. — Это не секрет. По крайней мере, не от тебя. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Ты знаешь, что моя семья связана с Бейкон-Хиллс. Но связь гораздо глубже, чем я думала. Мой дед, Джейкоб Арчер, был охотником. Не просто охотником — одним из лучших. Его имя знали все старые семьи, включая Арджентов. — Я слышал это имя, — кивнул Скотт. — Дерек упоминал его однажды. Кажется, он сказал, что Арчеры были легендой. — Так и есть. А моя бабушка, Элизабет, тоже была охотником. Её убили другие охотники, когда моей маме было четырнадцать. Те, кого они считали союзниками, напали на наш дом. Бабушка защищала маму и погибла. Оборотни, которых дед отказался убивать, пытались её спасти. Скотт нахмурился. — Оборотни пытались спасти жену охотника? — Да. Те самые, на которых должна была быть охота. Дед отказался в ней участвовать, потому что понял: они не чудовища. А когда случилась беда, они пришли на помощь. Слишком поздно, но они пытались. После этого дед ушёл из охоты. Открыл оружейный магазин. Жил как обычный человек. — Это... неожиданно, — медленно произнёс Скотт. — Я знал, что не все охотники одинаковы, но чтобы вот так... — Это ещё не всё, — сказала Агата. — Слушай дальше. Скотт кивнул, и она продолжила: — Через несколько лет дед встретил Талию Хейл. Скотт замер с кружкой в руке. — Талию? Мать Дерека? — Да. Она спасла его от горного льва в лесу. Между ними завязался роман. Они поженились. Мама познакомилась с семьёй Хейлов — с Дереком, Лорой, Питером. — Она сделала паузу. — И с Питером у них... всё сложилось. Скотт моргнул. Потом поставил кружку на стол — очень осторожно, словно боялся разбить. — Подожди. Твоя мама и Питер? Питер Хейл? — Да. Они поженились. А через два года родилась я. — Она коснулась медальона. — Это он подарил мне его, когда мне было несколько дней. Семейная реликвия Хейлов. Я носила его всю жизнь, не зная, откуда он. А теперь знаю. В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как дождевые капли одна за другой ударяются о стекло, как тихо тикают часы на каминной полке, как где-то на кухне капает вода из крана. — Питер, — медленно произнёс Скотт, и его голос звучал так, будто он пробовал это слово на вкус. — Питер Хейл — твой отец. — Да. — Тот самый Питер, который... — он осёкся. — Который укусил тебя, — закончила за него Агата. — Да. Тот самый. Который дядя Дерека, и с которым у всех сложные отношения. Скотт долго молчал. Агата видела, как в его глазах сменяются эмоции: удивление, неверие, попытка осмыслить, что-то ещё — что-то похожее на беспокойство. Она ждала. Ей было страшно, но она ждала. — Как ты? — спросил он наконец, и это было совсем не то, что она ожидала. — В смысле? — Ты узнала, что твой отец — Питер. Это... — он покачал головой. — Я знаю Питера достаточно давно. И он... сложный человек. Очень сложный. Я не могу представить, каково это — узнать такое. Как ты? Ты в порядке? Агата почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от печали — от благодарности. Первое, о чём он спросил, было не «как это возможно?» или «ты уверена?». Он спросил, как она. — Сначала было тяжело, — призналась она, и голос её дрогнул. — Я не могла поверить. Я знала Питера как... ну, как вы все его знаете. Опасный, скрытный, со своими планами. А потом мама рассказала мне, каким он был. Как он ухаживал за ней, как держал меня на руках, когда я родилась. Как подарил мне этот медальон. И я поняла, что он — не просто тот Питер, которого вы знаете. Он — человек, у которого отняли семью. У которого украли восемнадцать лет жизни. Она перевела дыхание и продолжила: — Но потом я поняла кое-что ещё. Это ничего не меняет. Ну, то есть меняет, конечно. У меня теперь есть отец, и сестра — Малия, — и целая куча родственников, о которых я не знала. Дерек, который когда-то называл мою маму просто «Вивьен» и предлагал ей чай. Кора, которую я вообще не знаю. Лора, которая погибла при пожаре. Но я — это всё ещё я. И то, кто мои родители, не определяет, какая я. Я та же Агата, что и вчера. Просто теперь у меня есть ответы на вопросы, которые я задавала себе всю жизнь. Скотт взял её за руку. Его пальцы были тёплыми и надёжными. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он, и его голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Я всё равно тебя люблю. Несмотря на то, кто твой отец. Потому что я полюбил тебя не из-за твоих родственников. Я полюбил тебя из-за того, какая ты есть. Из-за того, как ты улыбаешься, когда читаешь — ты иногда закусываешь губу и хмуришься, и это самое милое выражение лица, которое я когда-либо видел. Из-за того, как ты стреляешь из лука — ты даже не представляешь, насколько это впечатляет, весь стадион тогда замер. Из-за того, как ты бросилась спасать Лиама, не раздумывая. Из-за того, как ты разбила банку с рейши, рискуя жизнью, а потом сказала, что это «просто царапина», хотя у тебя кровь текла по шее. Это всё — ты. Не твоя фамилия, не твоя семья, не чьё-то прошлое. Ты. Агата смотрела на него, и слёзы всё-таки потекли по щекам — но она улыбалась. Это было странное ощущение: плакать и улыбаться одновременно. Но сейчас оно было правильным. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит, — прошептала она. — Я так боялась, что ты... что всё изменится. Что ты посмотришь на меня и увидишь дочь Питера. Не меня. — Я вижу тебя, — мягко сказал он. — Всегда видел. И всегда буду видеть. Он наклонился и поцеловал её. Это был обычный поцелуй — нежный, тёплый, без спешки. В нём было обещание и поддержка. Его рука всё ещё держала её ладонь, а другой он осторожно коснулся её щеки, стирая слезинку большим пальцем. Когда они отстранились, дождь за окном всё ещё шумел, но в гостиной было тепло и спокойно. — Знаешь, — сказала Агата, вытирая слёзы рукавом свитера, — когда я узнала, кто мой отец, я боялась, что ты... ну, что это изменит твоё отношение ко мне. Что ты посмотришь на меня иначе. — Я смотрю на тебя иначе, — ответил Скотт, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Теперь я знаю, что у тебя есть сестра-оборотень и отец, который может быть очень убедительным, когда речь идёт о защите семьи. И, честно говоря, это делает тебя ещё более удивительной в моих глазах. Ты — дочь двух миров, Агата. Мира охотников и мира оборотней. И ты выбрала свой собственный путь. Это... это невероятно. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — поправил он. — Ты — лучшее, что случилось со мной за последнее время. Может быть, за всю жизнь. И я не собираюсь отказываться от тебя только потому, что твой отец когда-то укусил меня. В конце концов, без этого укуса я бы не стал тем, кто я есть. И не смог бы защищать тех, кого люблю. Агата тихо рассмеялась. — Ты невозможный. Превращаешь всё в философию. — Я учился у Стайлза. Он говорит, что у всего есть глубинный смысл, даже у пиццы. — У пиццы? — Особенно у пиццы. Спроси его как-нибудь. Только когда у тебя будет свободный час. Или два. — Обязательно спрошу. Они ещё немного посидели молча, держась за руки. Дождь за окном и не думал утихать — наоборот, казалось, он только усилился. Крупные капли барабанили по стёклам, и порывы ветра швыряли их в окно с такой силой, что стёкла чуть заметно дрожали. — Похоже, он не собирается заканчиваться, — заметил Скотт, выглянув в окно. — Похоже на то. — Агата тоже посмотрела на улицу. Фонарь у дома раскачивался на ветру, и его свет метался по мокрому асфальту. — Я, конечно, люблю гулять под дождём, но не настолько. — Останешься? — предложил он. — У нас есть гостевая комната. Или диван — он очень удобный, я проверял. Мама не будет против, она всё равно на ночной смене. А завтра утром, когда дождь закончится, я отвезу тебя домой. Агата на мгновение задумалась. Она бросила взгляд на телефон, который лежал на подлокотнике дивана. Сообщений от мамы не было — ни предупреждений, ни просьб вернуться. Это могло означать что угодно: что разговор с Питером ещё продолжается, или что мама просто забыла про время, или... да что угодно. И тут, словно услышав её мысли, телефон завибрировал. Агата взяла его и увидела сообщение от мамы: «Мы поговорили. Вроде всё хорошо. Ты как, приедешь? Или у Скотта останешься?» Агата улыбнулась и быстро набрала ответ: «У Скотта. Дождь слишком сильный, не хочу мокнуть второй раз за вечер. С утра приеду. У тебя точно всё в порядке?» Ответ пришёл почти мгновенно: «Да. Всё хорошо. Он ушёл буквально пять минут назад. Расскажу завтра. Не замёрзни там. И передавай Скотту привет. И спасибо, что приютил мою дочь :)» Агата показала сообщение Скотту, и он усмехнулся. — Твоя мама — удивительная женщина. — Она такая, — согласилась Агата. — Иногда слишком удивительная. Она написала маме «Спокойной ночи, люблю тебя», убрала телефон и повернулась к Скотту. — Ну вот. Мама дала добро. Так что, кажется, у тебя сегодня гостья. _____________ Скотт отнёс пустые кружки на кухню и вернулся с пледом, который бросил на диван. — Держи, если замёрзнешь. Отопление ещё не включили, а ночи уже холодные. — Спасибо. — Агата укуталась в плед и похлопала по дивану рядом с собой. — Садись. Расскажи мне что-нибудь. — Что именно? — он сел рядом, и она тут же придвинулась ближе, положив голову ему на плечо. — Не знаю. Что-нибудь из детства. Что ты любил, когда был маленьким. Кроме лакросса. — Кроме лакросса? — он сделал вид, что глубоко задумался. — Ну... я любил читать комиксы. У меня была целая коллекция. Стайлз вечно пытался их одолжить и забывал вернуть. — Это очень в духе Стайлза. — А ещё я любил ходить с мамой в больницу. Не потому что болел, а потому что там был торговый автомат с шоколадными батончиками. Мама давала мне мелочь, и я покупал «Сникерс». Мне казалось, что это самое вкусное, что есть в мире. — Детство — это когда «Сникерс» кажется вершиной кулинарии. — Именно. А ты? Что ты любила? — Книги, — не задумываясь, ответила Агата. — Я читала всё подряд. Мама говорила, что я научилась читать раньше, чем ходить. Не уверена, что это физически возможно, но звучит красиво. — Звучит как начало твоей писательской карьеры. — Наверное. А ещё дед учил меня стрелять из лука. У него был старый лук, который он сам сделал. Он говорил, что лук — это продолжение тебя. Если ты чувствуешь его, он сам приведёт стрелу в цель. Я тогда не понимала, о чём он, а теперь... — А теперь ты расщепляешь стрелы на уроке физкультуры и заставляешь Финстока плакать от счастья. — Он не плакал! — Почти. Я видел, как у него дёргался глаз. Агата рассмеялась и легонько толкнула его локтём. Дождь за окном продолжал барабанить по крыше, создавая уютный, монотонный ритм. Плед был тёплым, плечо Скотта — удобным, и Агата чувствовала, как её постепенно накрывает приятная сонливость. Она уже почти закрыла глаза, когда комната внезапно погрузилась в темноту. Свет погас мгновенно — ни предупреждающего мигания, ни треска. Просто — щёлк — и всё исчезло. Телевизор, который они даже не включали, погас вместе с лампой на кухне и уличным фонарём за окном. Дом погрузился в абсолютную, кромешную тьму. Агата вздрогнула и инстинктивно схватилась за руку Скотта. — Что это было? — Похоже, свет вырубился, — он нащупал её плечо и чуть сжал. — Не бойся. Скорее всего, гроза повредила линию. Я сейчас проверю щиток. — Я с тобой. — Она вцепилась в его рукав. — Только не оставляй меня одну в темноте. Я не боюсь темноты, но... я не боюсь темноты, когда я её ожидаю. А когда она наступает внезапно — это другое. — Тогда держись за меня. Они вместе, ощупью, добрались до прихожей, где на стене висел электрический щиток. Скотт открыл дверцу и пощёлкал рубильниками. Ничего не произошло. Свет не вернулся. — Нет, это не у нас, — сказал он. — Весь район вырубился. Я посмотрел в окно — у соседей тоже темно. Наверное, где-то оборвало провода. — Значит, света не будет до утра? — Скорее всего. Надо найти свечи. Мама держит их в ящике на кухне, на случай перебоев. Подожди здесь. — Я же сказала — я с тобой. Они вместе прошли на кухню. Скотт, ориентируясь в темноте гораздо лучше Агаты благодаря волчьему зрению, быстро нашёл ящик, где лежали свечи, и коробок спичек. Через минуту на кухонном столе уже горел маленький огонёк, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени. — Держи. — Скотт протянул ей одну свечу и зажёг ещё пару. — Давай расставим их в гостиной. Будет уютно. — Уже уютно, — сказала Агата, принимая свечу. — Знаешь, в этом даже есть что-то романтичное. Темнота, свечи, дождь за окном... — Ты находишь романтику в отключении электричества? — Я нахожу романтику во всём, что связано с тобой. Они расставили свечи по гостиной. Две на каминной полке, одну на журнальном столике, ещё одну на подоконнике. Комната наполнилась мягким, дрожащим светом, и в этом полумраке всё выглядело иначе: более интимно, более таинственно. Тени колыхались на стенах, и казалось, что они снаружи отрезаны от всего мира, остались только они двое, свечи и дождь. Агата зажгла ещё одну свечу — последнюю — и потянулась, чтобы поставить её на столик у дивана. Когда она наклонилась, свитер Мелиссы, который был ей чуть великоват, мягко сполз с плеча, оголяя ключицу, изгиб шеи и тонкую серебряную цепочку медальона. Она не заметила этого. Но Скотт заметил. Он стоял в нескольких шагах позади неё, и когда она выпрямилась, повернувшись к нему, он уже был рядом. Его руки легли на её талию — осторожно, почти невесомо, словно он боялся спугнуть момент. Агата замерла. Сердце забилось быстрее. — Скотт? — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Ты очень красивая, — сказал он, и его голос был низким, чуть хрипловатым. — Я, кажется, никогда не перестану это повторять. Она хотела ответить что-то лёгкое, отшутиться — но слова застряли в горле, когда он наклонился и прикоснулся губами к изгибу её шеи. Поцелуй был лёгким, как пёрышко, но от него по всему телу пробежала дрожь. Агата прикрыла глаза и чуть откинула голову, давая ему больше доступа. Её рука поднялась и легла на его затылок, пальцы запутались в тёмных прядях — всё ещё чуть влажных после дождя. Он поцеловал её в висок, в скулу, в мочку уха. Его дыхание было тёплым и неровным. Руки, лежавшие на её талии, чуть сжались, притягивая её ближе. — Ты вообще представляешь, что ты со мной делаешь? — прошептал он ей на ухо. — Догадываюсь, — ответила она, и её голос прозвучал гораздо увереннее, чем она себя чувствовала. — Примерно то же, что ты делаешь со мной. Он снова поцеловал её — на этот раз в губы. Это был не тот нежный, успокаивающий поцелуй, что несколькими минутами ранее. Этот поцелуй был глубже, настойчивее. В нём было желание, долго сдерживаемое и наконец выпущенное на свободу. Агата ответила с той же силой, и на несколько мгновений мир сузился до одной точки — до ощущения его губ, его рук, его близости. Его ладони скользнули вверх по её спине, пальцы чуть сжались на лопатках. Свитер снова сполз, теперь уже с обоих плеч. Агата выдохнула сквозь зубы, когда его губы переместились ниже — на ключицу, на плечо, оставляя дорожку из лёгких, почти невесомых поцелуев. — Ты вообще понимаешь, как долго я этого хотел? — пробормотал он, не отрываясь от её кожи. — Догадываюсь, — повторила она, и на этот раз её голос дрогнул. — Примерно столько же, сколько я. Он поднял голову и встретил её взгляд. В полумраке, освещённом только свечами, его глаза казались почти чёрными, с золотистыми искорками где-то в глубине. В них был вопрос — безмолвный, но совершенно ясный. Агата ответила на него, подавшись вперёд и снова поцеловав его. На этот раз — первой. Дальше всё происходило словно в тумане, сотканном из света свечей, шума дождя и ощущения его рук. Одежда исчезала медленно, с паузами на поцелуи и тихие, сбивчивые признания. Свитер, в котором она сидела, оказался на полу у дивана. Его футболка — там же, рядом. Они двигались по гостиной, не в силах оторваться друг от друга, и каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом где-то под кожей. На диване им было тесно. Плед, который Агата ещё недавно натягивала до подбородка, сбился в угол. Свечи на журнальном столике бросали дрожащий свет на их переплетённые фигуры. Скотт нависал над ней, опираясь на локти, и в полумраке его лицо казалось почти нереальным — словно персонаж одной из её книг, сошедший со страниц. — Тебе удобно? — спросил он, и в его голосе слышалась смесь нежности и беспокойства. — С тобой — всегда, — ответила она, притягивая его ближе. В какой-то момент они оказались на полу, на мягком ковре перед камином — не потому что упали, а потому что там было больше места, и свечи, расставленные вокруг, создавали ощущение, будто они внутри какого-то магического круга. Агата засмеялась, когда её локоть задел край журнального столика, и столик чуть сдвинулся, заставив одну из свечей опасно покачнуться. Скотт поймал её и поставил на место, а потом повернулся к Агате, и смех замер у неё на губах, сменившись чем-то совершенно иным. — Ты в порядке? — спросил он. — Более чем. Она лежала на спине, глядя на него снизу вверх. Свитер давно исчез где-то в стороне, и теперь на ней не было ничего, кроме медальона. Он мерцал в свете свечей, серебряный и тёплый. Скотт провёл пальцем по цепочке, не касаясь металла, и наклонился, чтобы поцеловать её снова. Они двигались вместе — сначала медленно, пробуя, узнавая друг друга, затем быстрее, подчиняясь ритму, который задавали только они двое. Свечи на столе позади Скотта бросали длинные тени на стену, и в этих тенях они казались единым целым. Он что-то шептал ей на ухо — то ли её имя, то ли слова, которых она не могла разобрать, но которые звучали как музыка. Она отвечала ему, и её голос срывался на полуслове, превращаясь во вздохи. Дождь за окном то стихал, то усиливался, словно аккомпанируя им. Где-то вдалеке прогремел гром — раскатистый, низкий, — но Агата его почти не услышала. Весь мир сузился до этой комнаты, до этих свечей, до человека, который был сейчас с ней. В какой-то момент она оказалась сидящей на краю стола. Скотт стоял перед ней, и его руки лежали на её бёдрах. Свеча позади неё — та самая, которую она зажгла последней, — бросала золотистый свет на её плечи, на медальон, на его лицо. В этом свете всё казалось нереальным, как сон. — Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова, сказанные шёпотом, прозвучали громче любого крика. — Я тоже тебя люблю, — ответила она, обхватывая его ногами за талию и притягивая к себе. Всё закончилось на диване — или, может быть, это было начало. Они лежали, прижавшись друг к другу, укрытые пледом, который каким-то чудом оказался под рукой. Свечи на журнальном столике догорали, отбрасывая последние дрожащие тени. Дождь за окном наконец начал стихать. В доме было тихо и тепло. Агата лежала, положив голову на грудь Скотта, и слушала, как бьётся его сердце. Сильно, ровно, спокойно. Её собственная рука лежала на медальоне, и металл был тёплым от её тела. Она чувствовала себя... завершённой. Как будто все кусочки мозаики наконец встали на свои места. — О чём думаешь? — спросил Скотт, перебирая её волосы. — О том, что это был лучший вечер в моей жизни, — ответила она. — Несмотря на дождь. Или, может быть, благодаря ему. — Согласен, — он поцеловал её в макушку. — Хотя я планировал просто ужин и прогулку. — Жизнь вообще редко идёт по плану. — Но иногда она идёт куда-то гораздо лучше. Агата улыбнулась и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Разговор с Питером, возвращение домой, объяснения с мамой. Но это всё — завтра. А сегодня, точнее, уже глубокой ночью, она лежала в объятиях человека, которого любила, и чувствовала себя абсолютно, безоговорочно счастливой.