10 🦢 АНДЖИ

Эффи нравилась Анджела. Школьница казалась тихой и доброй. Она видела, как Анджела помогла незнакомой девочке классом младше — без всякой задней мысли. Эффи подумала, что у Анджелы есть все шансы вырасти хорошим человеком, и ей нравилось проводить с девушкой время. У них был совместный урок по искусству фотографии у миссис Новак — чрезмерно эмоциональной пожилой женщины. Эффи слабо разбиралась в фотографии, предпочитая музыкальное и киноискусство, но чем духи не шутят — стоило попробовать. У неё был старенький плёночный фотоаппарат, один из немногих технических предметов, переживших долгое соседство с Радованом. Его энергетика неумолимо уничтожала электронику, но этот аппарат каким-то чудом уцелел. Анджела пояснила, что плёночные снимки, конечно, более атмосферные и «хардкорные», но новичку лучше обзавестись цифровым аппаратом, чтобы делать десятки пробных снимков, не тратя плёнку. Она пообещала одолжить Эффи свой старенький цифровой фотик и, более того, предложила подвозить новую подругу со школы до дома. Несмотря на дальнее расположение дома Эффи, Анджела заверила, что всё равно дома после школы очень шумно из-за количества людей, и будет приятно «легально» побыть где-то вне дома или школы без галдежа под ухом. Эффи с радостью согласилась и тут же настояла на покрытии расходов на дорогу. На том и условились. Эффи внезапно предложила Анджи сделать кое-что необычное: она поставит новой подруге «волшебный символ» для улучшения домашней обстановки. Анджела рассмеялась, но протянула руку. Эффи осторожно взяла девичью кисть и провела по раскрытой ладони пальцем, выводя два символа. Её взгляд стал сосредоточеннее, чем обычно, и это удивило Анджелу. Школьница не знала, что в этот самый момент новенькая проводила настоящий ритуал. Правда, не для тишины в многолюдном доме. Это был «пропуск» в её собственный дом, в её защищённую крепость, чтобы избежать неловких ситуаций в будущем. Эдвард, сидевший в соседней аудитории, тоже не понимал, что происходит. Он подслушивал девушек вампирским слухом и заодно мониторил мысли Анджелы. Всё происходящее казалось ему… странным. Вернее, это Эффи была странной. Из обрывков разговоров и чужих мыслей он узнал совсем немного: приехала из Нового Орлеана, о семье почти не говорит, но время от времени упоминает дядю, с которым, кажется, была близка. Расспрашивала других учеников о Форксе, о Порт-Анджелесе, о климате в разное время года, о магазинах — мебельных, хозяйственных, электронных. Складывалось впечатление, что она дотошно обустраивает дом. Развлечения её не особо интересовали — кроме одного случая, когда в кафетерии зашла речь о крупном музыкальном магазине в Порт-Анджелесе — тогда она значительно оживилась. Но настоящий интерес у всей школы вызывали не планы на дом и не музыкальные вкусы, а то, что она таскала при себе. Содержимое её сумок стало предметом бесконечных споров. Холщовые мешочки, пахнущие травами. Строительные маркеры — белые, чёрные, красные. Камни — разного размера, цвета и формы, рассованные по карманам. И, конечно, совиный череп — уже почти легендарный, о нём судачили даже те, кто никогда не сидел с ней за одним столом. Иногда кто-то замечал у неё книги — старые, с потёртыми корешками, на незнакомых языках — но стоило кому-то спросить, Эффи отмахивалась с усмешкой: «Не для маглов». Эдвард понятия не имел, кто такие «маглы», но из чужих мыслей быстро уловил, что это отсылка к какой-то популярной франшизе о магии. И это тоже было… странно. Он замечал за собой, что не может перестать за ней наблюдать. Ему казалось, что он упускает что-то важное, какую-то деталь, способную объяснить эту девчонку. Она то собирала волосы в высокий хвост или объёмный пучок, то к середине дня распускала их — волнистые пряди упрямо выбивались из причёски, и она, похоже, давно с этим смирилась. Одевалась она легко, легче других смертных, и это в январе, когда изо рта идёт пар. Но иногда и она мёрзла, кутаясь в свои нелепо огромные толстовки и куртки — такие, словно их стащили из шкафа старшего брата. У неё определённо был свой стиль: длинные свободные юбки в сочетании с облегающим верхом — топами и футболками. Поверх — либо эти самые безразмерные вещи, либо длинные вязаные кофты и объёмные свитера. Редко — сарафаны выше колена. Ещё реже — мешковатые штаны, и то только в особенно холодные дни. Ни разу он не видел её на каблуках. Всегда — грубые ботинки на шнуровке, а в редкие сухие дни — кеды. В цветах — никакой пестроты. Зелёный и коричневый — природные, землистые тона. Почти всегда однотонные. А если где и мелькал рисунок, то это были цветы или грибы. Она будто бы всем своим видом говорила: «Я люблю землю». Один парень из выпускного класса как-то пошутил ей в лицо, что имя — Эфир Грин — в сочетании с этим полухипповым стилем звучит как имя эко-активистки из восьмидесятых. Эффи согнулась пополам от смеха прямо в коридоре, опираясь на шкафчики. Она вообще много смеялась: громко заливалась, тихо хихикала, ухмылялась с таким видом, точно замышляла чудовищную шалость. И всё же Эдвард ни разу не заметил, чтобы она сделала что-то по-настоящему плохое. Разве что пару раз опоздала на урок — слишком долго копалась в своём бездонном шкафчике. Эдвард с неудовольствием отметил, что уже несколько недель пялится на неё больше, чем стоило бы. Гораздо больше. Но у него было оправдание — даже два. Во-первых, он до сих пор не слышал её мыслей, и это обстоятельство не давало ему покоя, как заноза, которую невозможно вытащить. Во-вторых, от неё всё так же странно пахло. Люди пахли кровью, мясом, потом. Но никак не мхом и сливками. Эти две загадки давали ему железное алиби. Он не глазел на девушку — он изучал аномалию. Но где-то глубоко внутри, под слоем раздражения и тревоги, шевелилось ещё кое-что — любопытство. Совсем крохотное. Едва заметное. Он гнал его прочь и сам себе не признавался, что оно вообще существует.