19 🎹 ФОРТЕПИАНО

С того дня Эдвард отвозил Эффи домой несколько дней подряд, потому что машина Анджелы, к несчастью для Анджелы и к огромному счастью для Эдварда, оказалась в ремонте. Разумеется, он не показывал своего неожиданного ликования. Как и обещал, он брал с собой музыкальные диски, чтобы Эффи могла узнать его вкус. Они обменивались любимыми группами, спорили о достоинствах разных жанров, открывали друг другу маленьких нишевых исполнителей, о которых почти никто не знал. Оказалось, что оба готовы слушать что угодно, но у Эдварда была одна слабость — ненавистная ему. — Почему кантри? — спросила Эффи на политологии, склонившись к нему так, чтобы не привлекать внимания учителя. — Что тебе сделали клетчатые рубашки и ковбойские шляпы? Она изобразила скачки на лошади и бросок лассо, при этом на ней самой была коричневая клетчатая рубашка поверх чёрного короткого топа. Эдвард увидел её дурацкий милый жест и не сдержался — рассмеялся в голос прямо посреди урока — громко, с лёгкой хрипотцой, будто голосовые связки забыли, как издавать такой звук. Класс замер, и мистер Джефферсон, который любого другого ученика за подобное испепелил бы взглядом, просто застыл с открытым ртом. Все таращились на Эдварда, и в этой тишине его смех казался чем-то неземным и невероятным. А после урока Эффи слышала, как в коридоре шептались о том, что они стали свидетелями чуда. Кажется, её шутка и его реакция вызвали новую волну подростковых вздохов по Эдварду Каллену. Она нашла это забавным и с радостью повторила бы опыт — в качестве развлечения, конечно. А не потому, что ей тоже понравился его смех. Она замерла у своего шкафчика. Потом обречённо ударилась лбом о металлическую дверцу и шумно выдохнула, тихо зарычав от злости — на саму себя. Сколько можно делать вид, что это всего лишь исследовательский интерес? С другой стороны, почему «делать вид»? Она и правда интересовалась им как подопытной зверушкой! Но… это не отменяло того, как сердце предательски ускорялось, когда он оказывался рядом, и как она вздрагивала, чувствуя его ментальные прикосновения, даже не видя его. Эффи не была дурой: она видела изменения в поведении Эдварда, замечала, что и его взгляд на неё стал другим — более мягким, более… личным. Однако сейчас нужно было разобраться в себе. А потом уже в нём. Но сначала — в себе. Холод шкафчика приятно остужал лоб, пока она не поймала себя на размышлении, как бы это ощущалось, будь на месте шкафчика грудь Эдварда. Она снова стукнулась головой — в этот раз резче, напугав пару проходивших мимо студентов, и сердито зашагала в сторону класса фотографии. После занятий Эдвард стоял на парковке, прислонившись к своей машине. Розали, проходя мимо, бросила с лёгкой усмешкой: — Правда, что ты засмеялся посреди урока и свёл с ума полшколы? Он ожидал подколов, но вместо того, чтобы отмахнуться, как обычно, просто ответил: — Да. Элис вытаращилась на него, Эммет замер в ожидании любой детали, чтобы потом использовать её как оружие. Розали продолжила так, точно нашла протухшее яйцо в своём гардеробе: — С девушкой? Она произнесла это вслух нарочно — чтобы получить поддержку остальных. Все они были согласны: общение с людьми ни к чему хорошему не приводит. — Да, — спокойно ответил Эдвард. — Её зовут Эффи Грин. — Что-что Грин? — переспросил Эммет, скривившись. — Да не важно, всё равно вы забудете это имя через минуту, — устало проронил на выдохе Эдвард, взъерошив волосы. Розали воззрилась на него как на городского сумасшедшего. Но Эдвард уже знал. Он проверял. Слышал, как вампирские мысли — чёткие, стройные — становились на мгновение расплывчатыми, бессвязными, а потом словно обнулялись. После этого его сородичи резко меняли тему, как если бы не было вовсе никакого разговора. Он пытался поговорить с Карлайлом, но с ним происходило то же самое: все забывали любые разговоры о ней, запоминая только отдельные фрагменты, которые не касались её напрямую. Вся его семья знала только одно: Эдвард общается с какой-то странной и, вероятно, несуществующей смертной девушкой. И стоило рассказать о ней хоть что-то — диалог просто стирался из их памяти. Эдвард сказал своим ехать без него. Он будет ждать её, отвезёт домой, снова посидит в машине перед каменным домом чуть дольше положенного и только потом поедет к себе. И уже там будет сходить с ума от неведения, от непонимания, и ждать следующего дня, как манны небесной. Когда Эффи вышла на парковку, придерживая подол длинной юбки над ледяными лужами, Эдвард был мрачнее тучи. — Молодой человек, можно с вами познакомиться? — спросила она с сильным наигранным южным акцентом. Он поднял взгляд — тяжёлый, почти болезненный. Он хотел спросить, желал знать правду, но боялся, что если спросит, то всё исчезнет. Она исчезнет. Потому что если бы она спросила его напрямую о нём, он бы, вероятно, поступил точно так же. Это было не только про него и его чувства. Были правила, которые нельзя нарушать. Эти мысли поглощали целиком, и Эффи, заметив его состояние, встревожилась. Она быстро подошла ближе. — Эд? Он отвёл взгляд, но она продолжила привлекать внимание. — Эдвард Каллен? Приём? Он вздохнул так мучительно, точно судьба целого умирающего мира лежала на его плечах. — Ясно, — продолжила Эффи, — стало быть, сегодня слушаем кантри. Он горько усмехнулся. Эффи не понимала, что с ним происходит. Она стояла перед печальным умброй — идеально выведенным хищником — и думала, как его подбодрить, не имея ни малейшего понятия, что за муха его укусила. Внезапно в голове щёлкнуло, и она резко схватила его за руку, выводя из оцепенения. Рука была прохладной — как у человека, который только что зашёл с мороза — но вовсе не ледяной, как она ожидала. Эффи потянула. Сначала Эдвард просто стоял как вкопанный, не понимая, что происходит. Потом она потянула сильнее, заставляя его сдвинуться с места, так что он пошёл за ней, понятия не имея, куда она ведёт. Она потащила его обратно к школе. По пути им встречались несколько студентов, и Эдвард слышал их мысли: не стали ли они свидетелями зарождающегося школьного романа? Ему было всё равно. Эффи завела их в одноэтажное строение, раза в три меньше главного корпуса — корпус искусств. Эдвард знал это место только потому, что здесь у Элис проходили занятия по рисованию. Сам он был здесь впервые. Услышал пару человек в одной из аудиторий — судя по запаху химикатов, они проявляли фотографии. Эффи остановилась, оглядываясь и вспоминая дорогу, но его руку не выпускала. Он чувствовал тепло её пальцев на своём запястье, и это тепло обжигало, хотя его кожа не должна была чувствовать ничего подобного. Они вошли в просторный класс без парт, заставленный музыкальными инструментами. В углу, словно стесняясь, стояло старое пианино. Эффи отпустила руку, и его запястье сразу стало одиноким. — Сыграй мне, — сказала она, быстро снимая парку и бросая на подоконник. — Что? — Сыграй мне. Что угодно. — Она направилась к пианино. — На днях в машине ты рассказал, что играешь. И обещал однажды сыграть мне. Уже забыл? Она уселась на край скамейки и выжидающе уставилась на него. — Эх, мужчины, — вздохнула она с притворной укоризной. Эдвард неуверенно двинулся вперед, медленно стягивая утеплённый пиджак, и остановился, глядя на неё, сидящую на краю. В её взгляде не было настоящего раздражения. Она провоцировала, дразнила, но на самом деле просто ждала, когда он вынырнет из пучины своих мыслей. Её глаза светились, губы изогнулись в полуулыбке. Он сел рядом, оставляя пиджак сложенным на ноге. Скамейка оказалась слишком тесной для двоих, и он чувствовал прикосновение тёплого плеча и мягкого бедра, а Эффи молчала и просто рассматривала пожелтевшие клавиши. Он давно не играл. Но стоило подумать о мелодии, и пальцы сами заскользили по клавишам. Пианино было старым, слегка расстроенным, но это даже добавляло шарма. Он играл по памяти, местами импровизируя, и музыка заполняла комнату, вытесняя всё лишнее. Эффи чуть сдвинулась, чтобы он мог доставать до дальних клавиш, но отодвигаться не стала — наоборот, прильнула к нему. Он смотрел на клавиши по привычке, хотя ему это было не нужно, поэтому перевёл взгляд на неё. Эффи сидела с закрытыми глазами, просто слушала. Губы подрагивали, она улыбалась. Он наблюдал, как дрожат русые ресницы, как развеваются мягкие пряди волос от его дыхания. Её запах бил в ноздри, и он вдыхал его, играя для неё. Она заплакала. Эдвард окаменел, пальцы застыли над клавишами. Эффи открыла влажные глаза и взглянула на него — в упор. — А? Почему перестал? Её лицо было близко, слишком близко, нижняя губа дрожала, а слёзы катились по круглым щекам. — Ты плачешь, — произнёс он, и собственный голос показался чужим: чересчур глухим и тихим. Она засмеялась сквозь слёзы. — Я не специально. Просто это было так красиво. Они оба замерли. Он готов был потянуться вперёд. Всего ничего. Совсем близко. Её глаза превратились в мистический омут тёмной зелени, запах мха манил его, сводил с ума. И она не отстранялась — она ждала. Он почти позволил себе… Эдвард вскочил. На вампирской скорости. Эффи быстро отвернулась в сторону, сделав вид, что не заметила. Впервые в жизни её сердце колотилось так сильно. Но вовсе не от того, что она так близко наблюдала умбру на полной скорости. Она отрывисто вздохнула и всеми силами попыталась взять себя в руки, уставившись на пианино. Она слышала, как Эдвард тяжело дышал у противоположной стены, и надеялась, что её собственное дыхание не было таким же громким. Впрочем, звук её сердца, если он прислушается, наверняка выдаст её. Закрыв глаза, Эффи начала вспоминать самые сложные заклинательные символы и их значения. Разум постепенно прояснялся. Она стукнула по клавише, негромко. Потом по другой, громче. — А я, — её голос чуть не сорвался, — совсем не умею ни на чём играть. Представляешь? Всё свободное время трачу на изучение… всякого. Рад говорит, что мне нужно больше практиковаться. — Она хихикнула. — И машину я водить не умею. Совсем. Как-то не было нужды. Она снова стукнула по клавише. И ещё. Эффи тараторила о том, что первым пришло в голову, давая им обоим время успокоиться, и не видела, как Эдвард едва не выдрал кусок настенной панели. Его скорость — она видела? Она знает? Как давно она знает, кто он? Эдвард чувствовал собственное сердце — впервые с момента перерождения оно стучало достаточно быстро, чтобы он ощущал эти редкие глухие удары. Он чуть не пересек грань. А она… она не была против. Он чувствовал это. И это были не его вампирские чары. Она была рядом с ним, настоящим. Руки стиснулись в кулаки, челюсть сжалась до боли в висках. — Я подожду на парковке, — бросил он севшим голосом, от которого у Эффи пробежали мурашки. Он вышел из класса — на этот раз сдержанно, даже спокойно. Эффи закрыла лицо руками и застонала. «Ну же, Эфир, ты можешь, успокойся, используй силу, если нужно», — говорила она себе. Вспомнив одно простое заклинание, попыталась настроиться. Кто вообще придумал чары на спокойствие, для использования которого нужно быть спокойным? Эффи положила руку на грудь, туда, где висел оберег. Настроилась, мысленно произнесла простые слова, направляя силу внутрь себя. Сердце быстро успокоилось. Она знала, что это временная мера, но лучше, чем ничего. Ей предстояло ещё провести время с Эдвардом по пути домой, если он не передумал и не уехал без неё. Он не уехал. Ждал, как и обещал. Тот класс, та скамейка, её слёзы — он был там впервые, но теперь не сможет забыть никогда. Образ зелёного омута её глаз навсегда отпечатался в голове. Она вышла на парковку с лёгкой улыбкой на лице, хотя краснота под глазами выдавала, что она плакала. В остальном она выглядела как обычно — приветливая, спокойная, пока сам он кипел изнутри. В машине они не включили музыку. Эффи болтала о какой-то ерунде, а Эдвард молчал. Ему стоило неимоверных усилий не уничтожить руль. Он гнал, выжимая все соки из своего Volvo — обычно с ней он ехал медленнее, чтобы не напугать скоростью, и чтобы дорога занимала больше времени, но сейчас не мог себе этого позволить. Либо скорость, либо разорванный руль. К тому же, Эффи, кажется, не волновала быстрая езда. Когда они подъезжали к её дому, он затормозил так резко, что она чуть не ударилась о приборную панель. Эдвард застонал от собственной глупости. Она хотела выйти сама, но он выскочил с водительского сиденья и упрямо ринулся открывать дверь. Эффи вышла и коротко попрощалась. Она захлопнула входную дверь и прижалась к ней спиной, услышав рев мотора и звук удаляющейся машины. А потом действие чар закончилось, и на неё накатила расплата — она расплакалась громко, взахлёб, как ребёнок. И знала, что это нормально. Заклинание работало именно так: временно сдерживало эмоции, а потом плотину прорывало. «Не самое умное заклинание», — подумала она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.