25 ☀️ СОЛНЦЕ

Солнце лезло в окна спальни Эдварда нагло, без спроса, заливая комнату золотистым светом, от которого хотелось спрятаться под одеяло. Но он всё равно не спал. Он вообще не спал последние дни — не потому, что не мог, а потому что был слишком занят мыслями. Телефон, который он обычно не использовал, сейчас лежал на прикроватной тумбе — молчаливый, издевательский. Эдвард пялился на него уже десять минут, мысленно уговаривая себя не брать в руки. Она сказала «увидимся завтра», а не «напиши мне». Может, ей не нужны сообщения. Может, она не любит писать. Может, она передумала. Он провёл рукой по волосам и сел на кровати. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Почему она не боится? Он точно знал, что она не обладает ни сверхсилой, ни сверхскоростью. Вспомнил, как она трясла ладонью, которой едва шлёпнула по столу. Но также он видел её лицо, когда те парни в переулке окружили её. В ней не было страха. А потом, когда он подскочил к ней — любопытство. Она не боялась. Никогда не боялась. Даже когда он кричал на неё в машине. Даже когда понял, что может убить тех парней. Может, это особенность её вида — отсутствие страха? Он обязательно спросит. Она дала слово, что ответит. Но зачем ей это? «Ты мне нравишься», — сказала она. Просто. Словно говорила, что на ужин. Он встал, подошёл к окну — недавно заново застеклённому. Солнце било в глаза, но он не зажмурился, чувствуя, как кожа начинает искриться под лучами. Это было красиво — он знал. Элис говорила, что похоже на россыпь бриллиантов. Но он ненавидел это. Потому что это напоминало о том, что он не человек. Что он не был им уже очень давно. А что он на самом деле? Вампир, который пил кровь. Который до сих пор слышит голоса тех, кого убил. Карлайл говорил, что они могут быть лучше. Что они не монстры. Но если не монстры, то кто? Имеет ли он право на счастье? На глаза попалась книга, которую она отдала. Прижизненное издание «Собора Парижской Богоматери». Он оставил лежать её на тумбе — ближе к кровати — и так ни разу и не открыл. Боялся, что если сделает это, то провалится в воспоминания о том, как она протягивала ему этот подарок, как её глаза светились. Он оделся, взъерошил волосы и вышел из комнаты. Внизу, в столовой, уже собралась семья. Ритуал, который они временами поддерживали ради иллюзии нормальности: Эсми, приёмная мать, сидела с чашкой воды и улыбалась своим мыслям. Карлайл — глава семьи, создатель их клана — читал газету, хотя мог бы прочитать её за секунду. Розали стояла в стороне и что-то высматривала в телефоне, не глядя на остальных. Эммет развалился на стуле, закинув руку на спинку соседнего — туда, где через минуту сядет Розали. Элис крутила в руках пустую чашку, а Джаспер сидел с закрытыми глазами, сосредоточенно слушая — или, скорее, чувствуя — атмосферу в комнате. Эдвард сел на своё место, не глядя ни на кого. Обычно он автоматически фильтровал чужие мысли, но сегодня они казались просто шумом, назойливым и бесполезным. Он не хотел знать, о чём они думают. Он хотел думать о своём. Но мысли семьи всё равно прорывались. «Опять этот взгляд в никуда», «Не могу разобрать... Что-то важное…», «Выглядит уставшим. Надо предложить охоту», «Страх. И надежда. Одновременно. Это больно», «Если не перестанет хмуриться — лоб треснет». Эдвард сжал челюсть. Ему хотелось встать и уйти, но он знал, что это вызовет ещё больше вопросов. — Эдвард, — обратился к нему Карлайл, и звук его голоса показался громче обычного. — Ты упоминал девушку. Ту, которую мы не можем запомнить. Расскажешь о ней? Эдвард замер. Первая мысль была: «Почему они вообще вспомнили?» Раньше любые разговоры о ней стирались из их памяти, будто их и не было. А теперь Карлайл спрашивает, Эсми смотрит с беспокойством, Эммет ждёт ответа. Что изменилось? Он не понимал. Вторая мысль пришла следом, холодная и острая: «Не говори ничего». Инстинкт, не подкреплённый логикой, но от этого не менее сильный. Он не знал, можно ли рассказывать. Она уверяла, что правила у вис — это рекомендации, но вдруг она заблуждается? Или намеренно смягчает правду? Вдруг он навредит ей, просто произнеся её имя вслух в присутствии других вампиров? Его семья, узнав, точно начнёт задавать вопросы. Карлайл захочет познакомиться. Эммет будет шутить, не понимая, насколько это серьёзно. Розали может увидеть в ней угрозу. Он не знал, что будет, если он расскажет. И это незнание парализовало. Он поднял глаза. Они следили — пристально. Эсми с беспокойством, Эммет с любопытством, Розали скептически, Элис — с каким-то странным выражением, словно пыталась увидеть то, что ускользало. — Это просто одноклассница, — глухо произнёс он. — Мы сидим вместе на биологии. Соврал. Плохо. Они почувствовали. «Врёт», «Вот это поворот», «Почему он врёт?» Эдвард встал. — Мне жаль, я не готов говорить об этом. Он повернулся и вышел из столовой, не оглядываясь. В коридоре остановился, бесшумно прижавшись лбом к стене. Руки дрожали. Он презирал себя за то, что не мог быть честным с семьёй. Презирал себя за то, что боялся. Но страх был сильнее. Он подумал о ней. О том, как она улыбалась, когда он вёл её к машине. О том, как она на выдохе позвала — «приходи после уроков». Эдвард вышел на улицу, в лес, без цели, подальше от обрывков мыслей с рваными воспоминаниями семьи. Он плёлся по тропе, не разбирая дороги, и вдруг встал на месте. Мысль ударила в голову, как молния, и он даже прикрыл глаза, будто это могло защитить. Он был слеп. Настоящим, тотальным слепцом. Вспомнил, как она болтала с друзьями в кафетерии, как другие ученики спрашивали её про череп в сумке и шутили про ведьм. Она смеялась вместе с ними. Никогда не отрицала. Ни разу. «Ну да, ведьма» — говорила она с той своей лёгкой, дразнящей улыбкой. Он считал это игрой. Образом. Странным чувством юмора. А она просто говорила правду. Всегда. С самого начала. Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота — странное, давно забытое ощущение. Она не врала ему. Она не врала никому. Вся школа считала её то ли настоящей ведьмой, то ли сумасшедшей, но факт оставался фактом: она никогда не пряталась за намёками. Она кричала о себе на каждом шагу, а он — телепат, который слышал мысли всех вокруг — пропускал это мимо ушей, потому что не верил в то, во что верить было невозможно. Вспомнил тот день, когда её телефон зазвонил в кафетерии, и, услышав рингтон, какая-то девочка из десятого класса подумала: «О, это же песня из сериала про сестер-ведьм». Он тогда не придал этому значения. Просто отметил и забыл. А это были не знаки. Это были билборды. Огромные, яркие, высотой в небо. Он просто не хотел их видеть. На долю секунды в нём шевельнулось желание не приходить к ней сегодня. Не потому, что он не хотел её видеть, а потому что ему было стыдно. Стыдно за свою слепоту, за своё высокомерие, за то, что он считал себя умнее всех, а оказался самым глупым. Он провёл рукой по лицу, сжимая переносицу, и тихо выдохнул. Глупо. Как же глупо. Но он пойдёт, не мог не пойти. Он достал телефон. Написал одно слово: «Приду». И отправил, убрав телефон, и не дожидаясь ответа. День в школе тянулся бесконечно. Эффи вздыхала, пыхтела, закатывала глаза и барабанила пальцами по парте, но время отказывалось ускоряться. Она то и дело теребила рукава рубашки, накинутой поверх лавандовой футболки, то дёргала ногой под партой, будто пыталась выстучать телеграмму самой себе: «скорее, скорее, скорее». На уроке английского мистер Мейсон не выдержал. Её быстрое, нервное щёлканье ручки действовало ему на нервы сильнее, чем чьи-либо ещё проделки, и он рявкнул, что если она не прекратит сейчас же, он заставит её написать эссе на десять тысяч слов. Эффи посмотрела на учителя с вызовом, но ручку всё же отложила. Спорить с преподавателем на грани было бы жестоко даже для неё. Единственным светлым моментом учебного дня стал обед. Эффи наконец могла отвлечься: похвасталась Анджеле новым фотоаппаратом, показала снимки, которые успела сделать за вчерашний день, и на пару минут даже забыла о том, что время ползёт как черепаха. В ответ девушки поделились тем, какие платья приобрели для бала — Анджела, к собственному удивлению, тоже купила, хотя ещё не так давно клялась, что не пойдёт. Эффи не стала комментировать. Только улыбнулась. Они сидели прямо на траве — сухой, прогретой редким мартовским солнцем. Эффи подставила лицо лучам и на мгновение прикрыла глаза, чувствуя, как тепло касается кожи. Сейчас Эффи надеялась, что солнце не скроется до встречи с Эдвардом. У неё был план, и солнце должно было помочь. По пути домой в машине Анджелы Эффи кусала губы и теребила пальцами край рубашки. Анджела, бросив на одноклассницу короткий взгляд, вдруг улыбнулась. — Тебя вчера подвёз Эдвард Каллен? Эффи резко обернулась к подруге. Та не давила, не сверлила взглядом — просто ждала, с лёгкой понимающей улыбкой. Эффи смущённо наклонила голову. — Так заметно, что между нами что-то… происходит? — спросила она, и в голосе прозвучало искреннее любопытство. Она много раз видела такое со стороны — эти взгляды, это притяжение — но сама никогда не была частью подобного. И теперь ей было странно: неужели и на них с Эдвардом смотрят так же? Неужели это так заметно? — Между вами воздух как будто искрит, — спокойно констатировала Анджела. Эффи смущённо улыбнулась и отвернулась к окну. Чужая наблюдательность вдруг всё расставила по местам — то, что она сама не могла назвать словами, теперь обрело имя. Искрит — да, пожалуй, именно так. От этого осознания внутри стало чуть спокойнее и чуть понятнее, откуда этот трепет всякий раз, когда он рядом. Нога перестала дёргаться. Нападение на рубашку прекратились. Попрощавшись с Анджи, она взбежала по лестнице дома и остановилась перед большим напольным зеркалом рядом с прозрачным гардеробом. Впервые в жизни она задумалась, не стоит ли прихорошиться. Потом раздражённо отмахнулась от этой мысли, обвинив во всём современный кинематограф, где девушки часами готовятся к свиданию, а потом сидят и ждут у окна. «Свидание», — повторила она про себя и замерла. У них с Эдвардом свидание? Или просто дружеская встреча? Где-то внутри начала зарождаться тревога неопределённости, но Эффи лишь нервно повела плечом. Почто лишний раз переживать, когда можно довериться нутру и действовать по ситуации? Она поправила длинную бордовую юбку, одёрнула рубашку. Телефон запиликал. Эффи чуть не споткнулась, бросаясь к сумке на кровати, и открыла экран. «Здесь». Сердце застучало быстро-быстро. Она сделала несколько глубоких вдохов — дыхательное упражнение, которому её учили, чтобы успокаиваться без чар. Не сработало. Она проверила окно: мелкие кристаллики на нитях ловили солнце, отбрасывая на пол разноцветные блики. У неё были все шансы увидеть его сверкающую кожу. Эффи вышла на улицу, высматривая знакомую бледную фигуру, но быстрее почувствовала его в своей голове, мысленно поблагодарив провидение за то, что так ей проще находить этого умбру. Эдвард стоял в тени на краю чащи, с противоположной от резервации стороны, лёгкий ветер теребил воротник хлопковой рубашки с закатанными до локтей рукавами — он явно даже не подумал одеться по погоде. Лицо было задумчивым, отстранённым, но когда он увидел её, что-то в нём дрогнуло. — Привет, — проронила она радостно, остановившись на траве под солнцем. Подальше от него. В надежде, что он сделает шаг навстречу. — Привет, — ответил он мягко. И не сдвинулся с места. Эффи мысленно вздохнула. Что ж, придётся приложить усилия. — Не хочешь выйти ко мне? Поближе? — Она ухмыльнулась, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно. Она не умела флиртовать. Никогда не приходилось. Но она попыталась — и, кажется, получилось нелепо. — Солнце, — только и выдал Эдвард. — Да, — кивнула она. — В этом и смысл. Её озорная улыбка была красноречивее любых слов. Она хотела увидеть его на солнце. Изучить. Рассмотреть. Эдвард понял это, но колебался. Эффи засмеялась, подбежала к нему и схватила за запястье. Она потянула на себя, изо всех сил, но ничего не случилось — Эдвард оставался на месте. Её сил не хватало, только если он сам не захочет. — Пойдём! Я столько про это читала: «кожа твёрдая как мрамор и сверкает на солнце, как алмазы». Я хочу увидеть это своими глазами! — Она дёрнула ещё раз, потом остановилась и добавила самым серьёзным тоном: — Не заставляй меня применять физическую силу. Он не сдержал короткого смешка — всё ещё не двигаясь. — Ну пожалуйста, Эд! Солнце скоро скроется! — На мгновение её лицо стало почти печальным, и Эдвард сдался. Она потащила его на самое открытое место у дома, не глядя назад, пока они не остановились. Эффи резко обернулась и ахнула. Эдвард стоял неподвижно, даже не моргал. Просто ждал, наблюдая за внимательными зелёными глазами. Она вглядывалась в его лицо, руки, шею — везде, где кожа была открыта, она переливалась, искрилась, горела тысячами огней. Её глаза сверкали, но в них не было страха — только восхищение. — Это кожа убийцы… — проронил он, и в его тихом голосе прозвучала такая боль, что Эффи вздрогнула. — Это кожа идиота, — отрезала она, серьёзно нахмурившись. Эдвард оцепенел. Меньше всего он ожидал такого ответа. Эффи приблизилась. — Я, знаешь ли, тоже ем животных. Каждый день. Она говорила спокойно. — Эффи… — Он отвернулся. — Я убивал людей. — В прошедшем времени? — сразу уточнила она. Он не нашёлся, что ответить. — Ты не понимаешь… — Понимаю. Такова твоя природа. Ты выживал как умел. А теперь ненавидишь себя за это. — Она схватила его ладонь, сжала пальцы. — Ты не монстр, Эдвард. Монстры не сожалеют. И не проклинают себя, отказываясь пить кровь людей. Он не мог говорить. Горло сжалось, слова застряли где-то глубоко, а плечи дрожали. Она сказала это так просто, словно констатировала факт. И он, проживший столько лет с клеймом чудовища, не знал, куда деть эту правду — она жгла и лечила одновременно. Он чувствовал, как что-то, что он держал внутри, треснуло. Эффи опустила взгляд туда, где тонкие бледные пальцы лежали в её собственных. Она отпустила и повела пальцами вверх — от кисти, следуя за рельефом вен, мягко касаясь сияющей кожи. — Это совсем не то, чего я ожидала… — прошептала она. — Ты мягче, чем я думала. И это не похоже на алмазы. Скорее — на воду на солнце. Или иней на рассвете. Её глаза меняли цвет — от светлого, травяного, до глубокого, насыщенного, как лесная чаща в сумерках. Эдвард видел в них поблёскивание и не понимал, отражение ли это его сияния или её собственный свет. Эффи поднялась выше по руке, пальцы скользнули под воротник, по напряжённой шее, выше — и остановились на щеке. — Твои губы… На ощупь они тоже такие? Она мягко коснулась большим пальцем его губ. Не мрамор. Прохладные, но живые. Не такие мягкие и тёплые, как у неё, и всё же — губы. Эдвард замер. Он не дышал. Не думал. Перестал быть вампиром в этот момент — превратился просто в мужчину, который боится пошевелиться, чтобы не спугнуть чудо. Эффи подняла глаза. Их взгляды встретились. Она не убрала руку. Она ждала. В её глазах больше не было исследовательского любопытства. Не было игры. Не было проверки. Было только приглашение. Все сто лет самоконтроля, страхов, запретов — всё это отступило перед её спокойным, уверенным взглядом. Эдвард наклонился — не колеблясь, как мужчина, который наконец перестал сомневаться. Одной рукой скользнул в её волосы, другой обхватил талию. Прижал к себе. Их поцелуй был не нежным. А был требовательным. Жаждущим. Он целовал так отчаянно, точно боялся, что после она исчезнет, и он больше не увидит её. Эффи чувствовала его отчаяние и отвечала с той же страстью — пальцы запутались в бронзовых волосах, и она потянула его ближе. Когда он наконец оторвался от горячих губ, оба дышали тяжело, неровно. Эффи издала недовольный звук, прикусила губу и бросила на Эдварда такой обиженный взгляд, будто он только что отобрал у неё любимую игрушку. Он не сдержал глубокого смешка. Она стояла перед ним — растрёпанная, раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуя губами и глазами, в которых плясали искры. Тёплые пальцы вцепились в его плечи и, кажется, не собирались отпускать. И он понял, что ни за что на свете не променяет этот момент на тысячу лет спокойного одиночества.