26 🌲 ЛЕС

Ведьма и вампир шли вглубь леса. Он следовал за ней, словно тень. Эффи не оглядывалась, не проверяла, идёт ли — она просто знала, что он здесь. Лес встречал их весенней зеленью, свежей и яркой. Солнце пробивалось сквозь мелкую листву и хвою, оставляя на земле золотистые пятна, которые танцевали на мху и опавших ветках. Воздух был влажным, свежим, как после короткого дождя. Пахло молодой корой и чем-то сладким, неуловимым, что бывает только в лесу в самом начале весны, когда природа просыпается и потягивается после долгой зимы. Эффи ступала легко, не глядя под ноги. Эдвард же, следуя по пятам, непроизвольно напрягался: ему казалось, что в любой момент она может споткнуться о корень, скрытый под мхом, или налететь на низкую ветку. Но этого не происходило. Вместо этого он видел, как лес, будто живой, подстраивался под неё. Ветви, которые должны были хлестнуть по лицу, отводились в сторону. Корни, которые могли бы сбить с ног, пригибались к земле. Свежие листья трепетали, когда она проходила мимо, взрывались беззвучными аплодисментами. Эдвард никогда не видел ничего подобного. Это завораживало. И немного пугало. Они нашли гигантское поваленное дерево, покрытое мхом, точно бархатом. Эффи забралась на него, балансируя на стволе, раскинув руки в стороны, и поднялась выше. Она резко обернулась, чуть не потеряв равновесие, и лицо засияло такой счастливой улыбкой, что у Эдварда на секунду перехватило дыхание. — Это… твоя сила? Лес? — спросил он, не в силах сдержать любопытство. В зелёных глазах блеснуло что-то похожее на гордость. — Не совсем. — Она захихикала. — Я зелёная вис. Так что не так важно: лес, джунгли или просто газон в центре города. Главное — это земля. Но да, в лесу концентрация живой почвы и растений выше, так что здесь я чуть сильнее. — Постой… «зелёная». Грин. Эффи рассмеялась, запрокинув голову. — Я знаю. Это так очевидно и глупо, что гениально, да? — Ты сама придумала себе фамилию? — Ну, у вис нет фамилий. Это изобретение людей. — Она пожала плечами. — Для человеческих документов нужно что-то писать. Просто выбираешь, что нравится. Никакой драмы. Эдвард не мог не улыбнуться. Это и правда было глупо. Но забавно. Однако он не был бы собой, если бы его не встревожило другое. — Эффи, где твой оберег? Он вспомнил «завтрак» в доме своей семьи. Мысли родственников, их обрывки воспоминаний, которые раньше стирались, а теперь вдруг начали всплывать. И только сейчас он заметил, что на её шее больше нет привычного кожаного шнурка. — А, — вырвалось у неё, и она машинально потёрла шею. — Непривычно без него. Но мне нравится. — Тебе не стоило этого делать, — сказал он серьёзно, даже строго. — Сегодня вся моя семья начала вспоминать всё, что я говорил о тебе. — Ты говорил обо мне со всей своей семьёй? — Её лукавая ухмылка заставила его покраснеть. — Я… проверял, — запнулся он. — Что они забудут, а что запомнят. Эффи хихикнула, прикрыв рот рукой. Жест мог бы показаться невинным, но в её глазах плясали огоньки, и невинного в них было ровно столько же, сколько в весеннем лесу — совсем чуть. — Всё в порядке. Я бы всё равно скоро его сняла. Мне почти двести — скоро я стану полноправной вис и смогу делать всё, что захочу. Не переживай. Эдвард замялся. — Ты говорила, что вис прекратили контакты с вампирами. Почему? Она помрачнела. — Потому что они начали охотиться на нас. Эдвард замер. Он почувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое, похожее на чувство вины. Он не убивал ведьм. Он даже не знал об их существовании. Но ему показалось: он лично виноват в том, что делали другие вампиры, задолго до него. На его лице это отразилось так ясно, что Эффи поспешила добавить: — Но знаешь, их можно понять. Их создательницы бросили их, и голод стал мучить их. Те умбры думали, что кровь других вис уберёт его так же, как кровь их мастериц. — Постой. — Он поднял руку, останавливая её. — Что ты хочешь этим сказать? Что кровь создательниц как-то иначе действовала на… них? Он всё ещё не мог привыкнуть к слову «умбра». Оно звучало слишком научно, слишком отстранённо для того, что он знал о себе. — Всё так. — Она грустно кивнула. — Это был своего рода механизм контроля. Кровь создательницы не утоляла голод — она отключала его, дарила тишину на долгое время. Если бы умбры ушли, они бы сходили с ума от голода. Что в итоге и произошло. Но только ушли не они… Эффи уселась прямо на мох поваленного дерева, свесив ноги, и закачала ими. Её движения были нервными, виноватыми. — Создательницы бросили их. Им просто надоел эксперимент. Эдвард не знал, что сказать. Они оба молчали, и в этой тишине каждый чувствовал груз ответственности за поступки тех, кто жил задолго до них. Несправедливо. Нелогично. Но от этого не легче. — Вис живут вечно, — тихо продолжила она после паузы. — И в какой-то момент может случиться так, что сила становится сильнее личности. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — И они теряют себя. Им становится безразличен весь мир. Они погибают по собственному желанию, либо уходят в вечный сон. А иногда — в другие миры. — Другие миры… — прошептал он неверяще. Даже в самом смелом сне Эдвард не мог представить себе, что такое возможно. Насколько же мало он знал о мире, в котором прожил больше ста лет. Как же слеп он был. Они замолчали. Рядом, совсем близко, заливались трели дрозда-отшельника. Эффи заулыбалась, и лицо снова просветлело. — Смотри! — выпалила она и, подняв руку, громко свистнула. Щебетание стало громче. Птицы над ними всполошились, закружили, а потом, будто подчиняясь невидимой команде, стая дроздов бросила свои брачные ухаживания и устремилась вниз. Несколько птиц опустились на подставленную руку, ещё с десяток расселись рядом — на колени и плечи. Они не боялись, зыркали на неё глазами-бусинами и щебетали, рассказывая что-то важное. Эдвард уставился на эту картину с таким выражением, словно всерьёз засомневался, что бодрствует. — Я похожа на диснеевскую принцессу? — Она засмеялась, и птицы вторили ей своим щебетом. Эдвард боялся шевельнуться. Он замер, превратившись в статую, боясь, что всё испортит одним неверным движением. Но Эффи поманила его пальцем. И тогда он приблизился — очень медленно, осторожно, всё ещё не веря, что это происходит наяву. Пара птиц не выдержала близости чужака и улетела, но остальные остались, быстро шевеля головами, следя за ним. Эффи протянула руку, и самец дрозда, самый крупный, перепрыгнул к самой её ладони, готовый в любой момент атаковать вторженца. Эффи тихо щебетала на незнакомом Эдварду языке, и птицы, понимая каждое слово, успокаивались. Он потянулся к ней, взял за протянутую руку, слушая её тихий голос, похожий на шелест горных трав, и наблюдая, как она перешёптывается с птицами. Крупный самец нахохлился, выждал секунду и перепрыгнул на руку Эдварда. Птица уставилась на него, склонив голову набок, потом клюнула бледную кожу, громко чирикнула и улетела. Эффи расхохоталась, и дрозды закричали вместе с ней. Эдвард смотрел на неё и не мог поверить, что они вообще могут существовать в одном мире. Контраст между ними казался невозможным. Он, считавший себя смертью во плоти, холодный, мрачный, не верил, что такая как она — тёплая, живая, дикая — может хотеть быть рядом с ним. В груди защемило так сильно, что он почти физически ощутил боль. На мгновение ему захотелось исчезнуть, раствориться в лесу, не пачкать её… собой. Эффи ощутила эту резкую перемену в его настроении. Не прочитала мысли — просто почувствовала. Её лицо изменилось, улыбка сползла, и она спрыгнула с бревна. Резко, не думая, прямо в воздух, к нему. Птицы взмыли в небо, закружившись в медленном вихре. Эдвард поймал её. Не мог не поймать. Её тело оказалось в его объятиях — тёплое, хрупкое, и он на мгновение забыл, как дышать. Опомнившись, он открыл рот, чтобы отчитать её за беспечность, но она опередила. — Я знала, что ты меня поймаешь, — выпалила она серьёзно, обвив руками его шею. — Это не надежда. Не слепая вера. Я знала. Что бы ни было в прошлом, я знаю тебя настоящего. Ты скорее умрёшь, чем дашь мне упасть. Её уверенность казалась немыслимой. Никто не был в нём так уверен — без доказательств, без причин, просто потому что знал его. И самое поразительное: она не ошибалась. Он не даст ей упасть. Ни за что. Он стоял, держа её на весу, и дрожал. Ему бесконечно хотелось прижать её к себе так сильно, чтобы она стала его частью, но боялся. Боялся, что не рассчитает силы, что руки, способные гнуть сталь, сомкнутся слишком крепко, и она вскрикнет от боли. Он уже ненавидел себя за одно это желание — прижать, не отпускать. Он уткнулся лицом в шею, вдыхая её запах, и не мог остановиться. Будто завтра не наступит. Будто это мгновение — единственное, что у него есть. Эффи молча гладила его по волосам, и лес вокруг них затих, неслышно наблюдая.