42 🦌 ДОБЫТЧИК

Апрель в Форксе — время обманчивое. Солнце иногда выглядывало, даря надежду на тепло, а потом снова исчезало, оставляя после себя только влажный воздух и распускающуюся зелень. Трава за домом Эффи налилась сочной яркой зеленью. Там, в стороне от сада, было расстелено большое разноцветное покрывало. На нём они с Эдвардом проводили эти выходные: болтали, читали, учили друг друга языкам. Эффи сидела, опираясь на руки, откинувшись назад и подставив лицо редким солнечным лучам. Эдвард лежал, положив голову на мягкие бёдра. Его глаза были чёрными, под глазами залегли тёмные тени — голод давал о себе знать. Но во взгляде не было ни тревоги, ни привычной внутренней борьбы. Он держал себя в руках. Иногда солнце пробивалось сквозь облака, лучи падали на бледное лицо, заставляя кожу сверкать, и Эффи каждый раз отвлекалась на это зрелище, забывая, о чём говорила секунду назад. — Ich möchte schlapp sein, — произнесла она, старательно повторяя за ним. Эдвард усмехнулся, не открывая глаз. — Ты сказала, что хочешь остаться без сил. — Он повторил: — «Schlafen». — Schlafen, — протянула Эффи. — Немецкий не такой увлекательный, как я думала. — Сколько всего языков ты знаешь? — спросил он, и длинные пальцы начали аккуратно перебирать ткань её длинной свободной юбки, которая колыхалась при каждом дуновении ветра. — Дай подумать… — Эффи зажмурилась. — С рождения я говорила на языке вис и латыни. На Кадьяке выучила русский и английский. Французский — в Новом Орлеане, там много кто на нём говорит. Понимаю многие славянские языки — они похожи. Ну и самую малость древнерусский. Немного норвежский и финский — мы с Радом часто ездили туда по его делам, даже недолго жили. А ещё базовый японский — меня лисица-версипеллис научила. — Она открыла глаза и взглянула на него сверху вниз. — А ты? Эдвард помолчал, перебирая в голове список, который давно не обновлял. — Французский и итальянский выучил ещё до обращения, — начал он. — Французский — в частной школе. Итальянскому учился на улице. Это был второй язык Чикаго в то время. После — латынь, пока получал медицинские степени. Испанский и португальский — когда брал степени в лингвистике. Немецкий — несколько лет назад, от скуки. Захотел прочесть Рильке и Шиллера в оригинале. Эффи хихикнула. Это было так на него похоже — выучить целый язык только для того, чтобы прочитать книгу без перевода, на языке его автора. Она освободила одну руку от опоры и начала гладить его волосы, перебирая мягкие бронзовые пряди. Солнце снова выглянуло, и лёгкий луч упал на его щеку, заставив кожу блестеть, словно иней. Эффи залюбовалась. — А скажи что-нибудь на итальянском! — попросила она. Эдвард задумался. Издал задумчивый звук — низкое, вибрирующее «хм-м» — и даже этот звук показался Эффи прекрасным. — Mi fai sorridere, — произнёс он тихо. Сердце Эффи ускорилось так, будто она только что пробежала кросс. Щёки резко залились румянцем, она прижала руку к груди и уставилась на Эдварда округлившимися глазами. Он заметил. Резко сел, обеспокоенный. — Что? — спросил он взволнованно, вглядываясь в раскрасневшееся лицо. — Скажи ещё раз, — выдохнула она. Эдвард медлил, боясь сделать что-то не так. — Mi fai sorridere, — повторил он осторожно, почти неуверенно. Эффи прикрыла рот рукой и отвернулась. — О духи… — прошептала она. — Что не так? — Голос стал низким, напряжённым. Она повернулась обратно. Вся красная, с горящими глазами. Она бросилась на него, опрокинув на покрывало, и оказалась сверху. — Это самое сексуальное, что я слышала, — выпалила она. Изумление на лице Эдварда быстро сменилось смущением. Скулы медленно наливались краской. — Это значит «ты заставляешь меня улыбаться», — тихо произнёс он, и в голосе появилась лёгкая хрипотца. Эффи не стала ждать продолжения. Она поцеловала его — страстно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не смогла сказать словами. Эдвард ответил. Сильные руки легли ей на спину, притягивая ближе. Её ладони скользили по твёрдой груди, гладили, изучали. Он опустил руку с поясницы ниже — к округлости бедра. Эффи выгнулась навстречу, издав короткий, сдавленный звук. Эдвард зарычал. А потом резко перекатился, и она оказалась под ним — растерянная, раскрасневшаяся. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания, волосы разметались по пёстрому покрывалу волнами. Он замер. Наклонил голову, хмурясь. И медленно, почти болезненно отстранился. Сел. Провёл рукой по волосам, по лицу. И так и сидел, уставившись в траву, а Эффи лежала рядом и просто глядела в небо. Держала его за край футболки — не сильно, просто чтобы чувствовать, что он рядом. Их сердца постепенно возвращались к привычным ритмам, и тишина между ними стала легче. — Карлайл хочет завтра пойти на охоту, — сказал он наконец, когда голос вернулся к нему. — Сколько тебя не будет? — спросила она, не отрывая взгляда от облаков. — Я не хочу оставлять тебя одну. Эффи быстро села и метнула в него строгий взгляд. Очень строгий. Так, что он на секунду почувствовал себя школьником, которого отчитывают за прогул. — У тебя глаза чёрные, — констатировала она. — И жуткие круги под глазами. Когда ты охотился в последний раз? Эдвард не ответил. Он уставился в сторону, на деревья, на траву, куда угодно, только не на неё. — Он хочет уйти на неделю. — Ну и отлично. — Эффи откинулась назад, снова укладываясь на покрывало. — Как раз пропустишь «Неделю республиканцев» на политологии. Какое упущение! Она усмехнулась, но Эдвард не засмеялся. Он понимал, что ему нужно на охоту — его глаза говорили об этом сами за себя. Но он не хотел уходить надолго. Не сейчас, когда они только начали дышать спокойно. — Принесёшь гостинцев? — спросила она вдруг. Эдвард застыл. Он повернулся обратно к Эффи, и в его глазах читалось искреннее недоумение. — Что? — Гостинцев. С охоты. Он прищурился, глядя на неё так, как если бы она только что предложила ему пожертвовать свой Volvo благотворительности. Эффи закатила глаза. — Мясо, Эдвард. Еда. Туши. Ням-ням. — Зачем? — спросил он осторожно. — В смысле — зачем? Чтобы есть. Вы ведь только осушаете их, а сами туши оставляете. Это такое расточительство! Кроме мяса, там ещё кости и кожа, а это, между прочим, ценные материалы. Эдвард только пялился и не мог понять, как реагировать. Он никогда не думал о своей охоте так — как о добыче сырья для кого-то ещё. Для него это всегда было необходимостью, источником боли, тяжёлых ночных кошмаров, постоянным напоминанием о том, кем он стал. А она говорила об этом так, будто он собирался не убивать, а просто сходить в магазин за продуктами. Молчание затянулось. — Ну же, Эд! — Она потянула его за рукав, привлекая внимание. — Я очень хочу свежего оленя. Ну или кабана. А медведя… медведя не надо. Она рассуждала вслух, словно заказывала ужин в ресторане. А Эдвард глазел на неё, чувствуя, как привычная картина мира даёт трещину. Она не просто не боялась того, что он будет охотиться ради крови. Она просила принести ей… трофей. Словно он был не хищником, не убийцей, а просто охотником, который идёт в лес за добычей, чтобы накормить ждущую дома жену. Внезапно в голове возник образ: Эффи в простом фартуке, завязанном на талии. Она встречает его у порога, улыбается, берёт из его рук тяжёлую ношу. А потом фантазия сделала неожиданный поворот. Фартук остался. А всё, что под ним — исчезло. Эдвард оказался на ногах за мгновение. Розовые скулы, смущённый, почти испуганный взгляд — он стоял посреди покрывала и не знал, куда девать руки. — Я принесу, — пробормотал он. Голос чуть сел от смущения и неожиданности собственных мыслей. Эффи, всё так же сидящая на покрывале, радостно улыбнулась. Она не имела ни малейшего понятия, что только что произошло в его голове, но результат её полностью устраивал. — Вот и отлично. А теперь вернись обратно. Она похлопала себя по ноге, где недавно лежала его голова. Эдвард не двинулся с места. Стоял и вглядывался в ставшие родными черты, пытаясь понять — как эта девушка умудряется одновременно пугать, восхищать и заставлять его краснеть как мальчишку. Эффи вздохнула, поднялась на колени и потянула его за руку. Они вернулись к языкам, начав игру: один говорит глупость на незнакомом языке, второй отгадывает. На итальянском не говорили.