45 🍖 ПОДНОШЕНИЕ

Раннее утро субботы выдалось тёплым и влажным — настоящее весеннее чудо для Форкса, где солнце обычно пряталось за тучами неделями. Роса ещё не успела сойти с зелени, и каждая травинка блестела, будто её намеренно покрыли бисером. Эффи возилась на кухне после раннего завтрака, когда услышала негромкое постукивание по стеклу. Она выглянула в гостиную и увидела две высокие фигуры за дверью в сад. Эдвард стоял снаружи, лицо было растерянным — словно он не знал, как сообщить новость, которую считал одновременно важной и неловкой. За его спиной, уперев руки в бока, замер Эммет. Он, напротив, выглядел довольным. За их спинами маячила большая тень — нечто внушительное, прикрытое брезентом, отчего горка напоминала спящего зверя. Эффи довольно улыбнулась. Она знала: её парень-умбра принёс ей добычу! Она бросила пиалу из-под салата, не заботясь о том, куда та покатилась, и затрусила к двери. Она выбежала на дорожку босиком, и распущенные пепельно-русые волосы колыхались в такт движениям, а невесомая терракотовая туника струилась по телу до пят, точно жидкий шёлк. Глубокий V-образный вырез, длинные широкие рукава с разрезами от плеч, открывающие руки — всё это делало её похожей на лесную нимфу, вышедшую из чащи. Эдвард забыл, как дышать. Она бросилась ему на шею, и он поймал её за талию, держа на весу, пока она целовала его в щёку. Сладкий запах сливок, мха и трав ударил в нос, и он замер, вдыхая его, не в силах оторваться. — Я скучала, — улыбнулась она, и в этой улыбке было всё — и радость, и облегчение. Эдвард неуверенно улыбнулся в ответ, всё ещё не опуская её на землю. Под тонкой тканью он чувствовал тёплую мягкую кожу — и смутился. Пальцы дрогнули. Он бы немедленно её отпустил, чтобы не думать об этом, но она была босая, а он не хотел, чтобы влага травы касалась её ног. — Обувь, — только и смог сказать он негромко. Эффи фыркнула. Но Эдвард уже ставил её обратно за порог дома. Она торопливо натянула шлёпанцы, попутно махая стоявшему на удивление тихо Эммету. — Привет, Эм! Как отдохнули? «Отдохнули». Эдвард несколько дней переваривал их прошлый разговор. Для Эффи охота была всего лишь добычей ресурса — чем-то естественным, бытовым. Когда он рассказывал об этом своей семье на охоте, объясняя, зачем ему туша крупного самца оленя, они посмотрели на него как на умалишённого. — Ну да, так и есть, — фыркнул Эммет, пожимая плечами. — Ты как будто только узнал. — Мой отец каждый год ездил на охоту, — добавила Розали без обычного холода в голосе. — Привозил с собой перепелов и фазанов. Люди всю историю добывали дичь. — Она ест мясо, — заметил Джаспер. — Очевидно, что ведьмы тоже охотились испокон веков. Эсми осторожно указала ему на то, что они давно, не одно десятилетие назад, пытались объяснить ему это — что в охоте на животных нет ничего ужасного. Но он не слушал. Эдвард родился в Чикаго в 1901 году. Он не охотился, пока был человеком. Не держал в руках ружья, не выслеживал добычу, не разделывал тушу. Он ходил в частную школу, учил языки и практиковался в игре на фортепиано. Дома его ждал ужин из мяса, которое мать покупала в мясной лавке в квартале от дома. Он знал, что люди охотятся. Ради мяса, ради меха, ради спортивного азарта. Он даже понимал это — умом, но не сердцем. Когда это касалось его самого, ему казалось это неправильным, будто он — серийный убийца, которого нужно навечно запереть в сырой темнице и не выпускать. Он боялся допустить мысль, что то, чем он занимался на охоте — это то же самое, чем занимались его далёкие человеческие предки. И что в этом нет ничего зловещего и постыдного. Эдвард слишком привык ненавидеть себя за всё, что делает. Даже если другие делали то же самое, и это было нормально. Но когда Эффи говорила: «Это нормально» — он хотел поверить. Эммет громко поздоровался с Эффи, кивая на накрытую тёмно-зелёным брезентом гору. Эффи уже догадалась, что под тканью скрывается добыча, и её любопытство вспыхнуло с новой силой. Она нетерпеливо подскочила к куче, и рукава туники затрепетали на ветру, точно крылья. Будто фея, радующуюся сладкой пыльце, а вовсе не девушка, которая с восторгом снимает брезент с холма из мёртвой плоти диких животных. Эффи отдёрнула ткань и ахнула. Глаза крупного самца благородного оленя уставились в никуда — пустые, стеклянные, но когда-то полные жизни. Его красивые рога вились так, что Эффи вслух определила возраст животного: он был старым, но ещё сильным. Под ним лежала туша поменьше — дикий кабан, чьи бивни упирались в бок оленя, будто в последнем выпаде перед смертью. Глаза Эффи восторженно сверкали. Она припала к тушам, громко вдохнула запах свежей дичи и лесной земли, а потом удовлетворённо выдохнула, прикрыв глаза. — Красота… — прошептала она. Эдвард внимательно наблюдал за ней. И не понимал, что чувствует — как и понятия не имел, что вообще должен чувствовать. Для него Эффи была чиста и невинна во всём: её честность по отношению к миру, прозрачность намерений, лёгкость в принятии сложных решений. Он мог бы подумать, что она — самый настоящий ангел, спустившийся на землю по ошибке. И вот он следил за тем, как она инспектирует добычу, которую он поймал собственными руками, а потом осушил. И она была счастлива. Челюсть с силой сжалась. Внутри всё затрепетало от переизбытка чувств, и если бы не присутствие Эммета, он бы взял её прямо здесь и сейчас. В этой невозможной тунике, на влажной траве, рядом с добычей, которую принёс ей, как приносят подношение святым. — Я сейчас, — бросил он торопливо и ушёл в дом. Из ванной он слышал разговор Эффи с Эмметом. — Вы такие… чистые, — удивлённо заметила она. — Эдвард заставил переодеться, — ответил Эммет, и в голосе просквозила усмешка. Эффи расхохоталась. — Похоже на него. Эдвард стоял у раковины и умывал лицо ледяной водой, стараясь успокоиться. Капли стекали по щекам, не принося облегчения. Он слышал, как Эммет тихо уточнил, что он лишь помог принести кабана, а поймал его Эдвард, как и оленя. Он не говорил этого прямо, но посыл был очевидным: «Это сделал твой мужчина для тебя. Я не при чём». Эффи тихо захихикала. Эдвард выключил воду и опёрся руками о край раковины, глядя на своё отражение в зеркале. Он выглядел растерянным. И счастливым. И напуганным — одновременно. Она принимала его охоту. Не терпела, не закрывала глаза, а принимала — как часть его, как что-то, что можно использовать во благо. И это было так неожиданно, так неправильно с точки зрения всего, чему он научил себя за сто лет, что он не знал, куда деть это чувство. Эдвард выдохнул, вытер лицо и вышел обратно к саду. Эффи взглянула на него — счастливая — и улыбнулась. И он улыбнулся в ответ. Оба вампира остались — наблюдать за тем, что будет делать эта хрупкая ведьма с телами диких зверей, особенно с оленем, который был, пожалуй, крупнее её самой. Эдвард, конечно, был готов помочь — и весьма рад, что Эммет решил остаться. Присутствие брата сдерживало его от соблазнов, которые роились в голове при каждом движении Эффи. — Убить и обескровить — это уже треть дела, — кивнула она и скрылась в доме. Вернулась же с большой кожаной сумкой и одной из своих льняных повязок, которой быстро собрала волосы в пучок, открывая тонкую шею и заставляя Эдварда снова отвести взгляд. В сумке оказались инструменты, которые не должны были быть у обычной юной леди. Ножи, ручные пилы, топорики и другие приспособления для разделки — всё аккуратно разложенное, начищенное до блеска, будто готовое к хирургической операции. Там же лежал набор листов пищевой бумаги. Эффи огляделась, отметила большой брезент и довольно кивнула — можно было заняться разделкой прямо здесь, у сада, не таская тяжёлые туши в дом. Подойдя к тушам, она положила руки на их шеи и замолкла. Эдвард и Эммет переглянулись. Оба поняли без слов — это ритуал. Благодарность животным за их жизнь? Просьба о прощении? Или просто дань уважения, которую люди забыли много веков назад? Эффи приступила. Её движения были точными, выученными до автоматизма. Она явно делала это много раз до этого — может быть, не с оленями, но с другой добычей, с другими тушами, в других лесах, которые она помнила лучше, чем Эдвард — свои школьные уроки. Она объясняла разницу в разделке оленя и кабана: у кабана шкура прилегает слишком плотно, и просто снять её, как оленью, нельзя — нужно делать много точных, коротких надрезов. Она показывала на примере, как правильно завязать олений пищевод, чтобы содержимое желудочно-кишечного тракта не испортило мясо. Эммет поморщился. — Не уверен, что ещё скоро захочу пить оленей… — пробормотал он. Эффи усмехнулась, не прерывая работы. Она продолжала, иногда прилагая усилия, и пару раз Эдвард помогал ей, без труда придерживая животное за конечности. Она раскладывала содержимое внутренностей обеих туш на бумаге — одно для готовки, другое для обработки, третье на утилизацию. Эффи решила не свежевать кабана — слишком долго, слишком хлопотно. А вот с оленем она хотела повозиться. Но ей некуда было его подвесить, и Эдвард предложил побыть «деревом-помощником», держа тяжёлое тело животного, словно оно ничего не весило. Она пыхтела и потела, прикладывая физическую силу, но от прямой помощи упрямо отказывалась. Хотела справиться сама. — Мне не нужны крупные головы, — уточнила она, а когда Эммет с надеждой в голосе предложил «просто оторвать их», добавила: — Мясо с шеи слишком ценно. Отделять нужно осторожно. Зато она согласилась, чтобы Эдвард быстрым движением отделил рога оленя от головы — пригодятся. Для чего — не уточнила, но её глаза загорелись, и Эдвард понял, что у неё уже есть план. — Тебя дядя научил этому всему? — спросил он, наблюдая, как она ловко орудует инструментами. — На самом деле — нет. — Эффи вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже розовую полосу. — Он не фанат охоты. И потом она рассказала. В первые пятьдесят лет её детства, пока они с матерью жили на Кадьяке, к ним часто приезжали другие вис — познакомиться с новой сестрой Ковена. Одна из них, Девана, была искусной охотницей. Эффи рассказывала, как та водила её на охоту — на лисиц, зайцев, северных оленей и на кадьякского медведя, при упоминании которого Эммет мечтательно вздохнул. Как её сердце трепетало от того, насколько величественно Девана выглядела с луком в руках. Как звук натянутой тетивы и слабое потрескивание лука заставляли её замирать. Как она училась читать следы, различать направление ветра и задерживать дыхание, когда добыча была в нескольких шагах. Она рассказывала так, что у обоих вампиров перехватило дух. Они будто сами видели эту невероятную деву-охотницу — высокую, с тёмными волосами, заплетёнными в косу, с глазами, которые улыбались только когда тетива дрожала после выстрела. Вдруг у Эдварда в голове щёлкнуло. — Девана… — медленно произнёс он. — Это же как… Диана. Богиня охоты. Артемида. Эффи не ответила. Но уголки её губ предательски поползли вверх. Она уже рассказывала ему и его семье, что в древности люди, встречавшие вис, могли принять их за божеств или духов. Это звучало удивительно и сказочно — как легенда, которую рассказывают у костра. Но когда она говорила о своём детстве и встрече с той ведьмой, это уже не было просто фантазией. Это было чем-то слишком реальным. У Эдварда пробежали мурашки. Он глядел на неё — на её сосредоточенное лицо, на улыбку — и чувствовал, как мир вокруг снова становится больше, чем он привык думать. Когда она закончила разделку, разложив всё по разным бумажным пакетам — мясо отдельно, субпродукты отдельно, кости и шкуру для дальнейшей обработки отдельно — оставалось только утилизировать лишнее. К счастью, отходов оказалось не так много. Эффи выпрямилась, потянулась, хрустнув спиной после долгой работы, и оглядела сад. Взгляд её упал на ровное место, чуть в стороне от плодовых кустов, с хорошим обзором на дом и лес. — Здесь, — указала она на землю. Эдвард понял без лишних слов. Втроём они соорудили небольшое место для будущего кострища — Эммет тоже помогал. — В будущем тут можно будет устроить зону для посиделок у огня, — мечтательно отметила Эффи, отряхивая руки. — Скамейки, может быть, или брёвна. Представляешь, сидеть вечером, смотреть на пламя, пить чай… Она уложила в центр остатки — то, что не пригодилось — и отошла на шаг. Эдвард заметил, как она расслабила плечи, как её лицо стало спокойным, почти отрешённым. Она не шептала заклинаний, не делала сложных жестов. Просто спокойно посмотрела на кучу отходов — и огонь вспыхнул. В этот раз пламя казалось обычным, каким и должно быть. О его происхождении говорили разве что мелкие зеленоватые языки у самого верха и голубые искорки, пляшущие у основания, словно кто-то рассыпал светлячков над костром. Троица молча наблюдала за дневным огнём. Эдвард следил за тем, как ведьмино пламя пожирает остатки добычи, думая о том, как естественно Эффи выглядит здесь, в этом саду, с этим огнём, который она вызвала из ничего. Она не была ангелом — она была чем-то другим. Чем-то удивительным, что было далеко от самого понятия святости. Он опустил взгляд на свои руки и замер. Они были в крови. Засохшей, тёмной, почти чёрной на свету. Его одежда — простая серая футболка и тёмные джинсы — была покрыта пятнами. Волна паники захлестнула его — холодная и липкая. Пока они работали, пока Эффи не замолкала ни на минуту, объясняя, показывая, комментируя каждый свой шаг, он не замечал этого. Его мысли были заняты ею, её голосом, её руками. А сейчас, когда дело было сделано и наступила тишина, он увидел. «Она увидит», — пронеслось в голове. — «Она увидит, какой я на самом деле.» В нарастающем ужасе он перевёл взгляд на неё — и перестал дышать. Эффи была измазана кровью намного сильнее. Руки, шея, даже лицо — всё было в тёмных, подсыхающих разводах. А невесомая, волшебная терракотовая туника, которая ещё утром струилась по телу, теперь превратилась в лохмотья, пропитанные кровью и жиром. И, кажется, Эффи это нисколько не смущало. Она стояла у костра, и любовалась зелёными языками пламени. Пучок растрепался, волосы выбились и прилипли к вискам. На щеке и лбу красовались тёмные полосы. Она выглядела так, словно только что вышла из битвы — или из древнего ритуала, который люди забыли сотни лет назад. Эдвард вспомнил тот день в саду, когда они оба извозились в грязи. Для неё это было просто частью жизни. Частью естественных процессов. Грязь, кровь, пот — всё это было не «грязно» в том смысле, который вкладывали в это слово люди. Это было просто… по-настоящему. Паника начала отступать. Она не посчитает его монстром, заметив на нём кровь. Она улыбнётся и, вероятно, просто предложит отмыть одежду в её доме — в том самом доме, куда она впустила его и ни разу не попросила уйти. Где он мог приходить и уходить, когда хотел, где его всегда ждали — всегда с радостью. Он смотрел на неё, и страх таял, как утренний туман под солнцем.