Часть 30

Еще одна неделя пролетела незаметно, унося с собой последние осколки прежнего страха. Сухо уже вовсю тренировался, возвращая былую форму, а Да Ён наконец-то почувствовала, что может дышать полной грудью. Но между ней и У Еном всё еще оставалась та самая недосказанность — сильное, глубокое чувство, которое они так долго прятали за уличными масками. В воскресенье У Ен позвал её встретиться непривычно рано. Город едва просыпался, утопая в плотном, молочно-белом предрассветном тумане. Они стояли на высоком открытом балконе многоэтажки. Весь мир внизу был полностью скрыт густой, мистической дымкой, сквозь которую едва пробивались тусклые огни редких уличных фонарей, создавая мягкое, сюрреалистичное свечение. Вайб этого места — чистого, изолированного, парящего где-то между небом и землей — укутывал их ощущением абсолютного уединения, будто во всей вселенной они остались только вдвоем. У Ен стоял у самого края, лениво опершись ладонями о холодные металлические перила. Прохладный утренний воздух заставлял Да Ён слегка кутаться в легкую кофту. Заметив, что она поежилась, Кан молча шагнул ближе и притянул её к себе, обнимая со спины. Его широкая грудь мгновенно укрыла её от сырого утреннего ветра. Они долго молчали, вглядываясь в безмолвное туманное море. Та злая, наэлектризованная химия, которая раньше сжигала их в темных переулках Бёнтака, здесь, в чистоте раннего утра, окончательно превратилась в глубокий, звенящий покой. — Куколка, — тихо, с привычной хрипотой нарушил тишину У Ен. Он уткнулся подбородком ей в макушку, и его руки на её талии сжались чуть крепче — собственнически, но до безумия бережно. — М-м? — отозвалась Да Ён, прикрыв глаза и полностью растворяясь в его тепле. — Я ведь никогда не умел говорить красиво, — глухо произнес он, и она почувствовала, как тяжело вздохнула его грудь. — На наших улицах учат только забирать свое силой. И когда ты появилась... я думал, что ты просто способ надавить на Сухо. Но всё покатилось к чертям. У Ен медленно развернул её к себе, заставляя взглянуть в его глаза. В бледном полумраке раннего утра его темный взгляд был пронзительным, лишенным всякой брони. На его лице не было ни ухмылки, ни привычной жесткости — только пугающая его самого искренность. — Каждую ночь в той больнице, пока ты спала на стуле, я смотрел на тебя и понимал одну вещь, — его ладонь нежно легла на её щеку, большой палец тепло очертил её припухшие губы. — Ты въелась мне под кожу, кошечка. Так глубоко, что уже не выдрать. Я не смогу без тебя. И не хочу. Да Ён затаила дыхание, чувствуя, как сердце начинает бешено стучать о ребра. — Я люблю тебя, Да Ён, — прямо и твердо, смотря ей в самые зрачки, произнес Кан У Ен. Слово в слово. Без уличных правил и без оговорок. — Больше жизни. У Да Ён перехватило горло, а на глаза мгновенно навернулись слезы — самые счастливые слезы за всё время. Ей больше не нужно было бояться. — Я тоже люблю тебя, У Ен, — прошептала она, приподнимаясь на цыпочки. У Ен не дал ей договорить. Он властно, но с невероятной, захлестывающей нежностью припал к её губам. Этот поцелуй на рассвете, над спящим в тумане городом, стал их настоящим финалом — и их новым, чистым началом. Они больше не были заложниками Бёнтака. Они были просто двумя любящими людьми.