Омаке. Танго на битом стекле

Площадь перед собором Барбатоса погрузилась в мертвую, неестественную тишину. Секунду назад здесь пел вечерний ветер, донося из таверн запах хмеля и жареного мяса, но теперь время словно захлебнулось в глыбе мутного, седого льда. Воздух застыл, став колючим и тяжелым, а закатное солнце побледнело, не в силах пробиться сквозь внезапно набежавшую морозную дымку. Пространство задрожало. Раздался резкий, сухой звук, похожий на удар хлыста, и реальность разошлась рваным швом. Из разлома, окутанная морозным паром, вышла она. Каждый шаг её высоких каблуков по древнему камню отзывался звоном лопающегося хрусталя. Иней стремительно полз по брусчатке, превращая фонтан в уродливый ледяной цветок, а цветы-сесилии в клумбах — в хрупкие стеклянные скелеты. В каноне, который так свято оберегала в своей памяти Марина, Предвестница должна была застать Архонта врасплох. Она должна была ударить в спину расслабленному алкоголику. Но здесь, в этой искривленной версии истории, спектакль пошел не по сценарию. Венти стоял, небрежно прислонившись спиной к обледеневшей колонне собора. Он лениво перебирал струны своей лиры, и звук инструмента, чистый и звонкий, не гас в морозном воздухе, а прорезал его насквозь. Вокруг барда пульсировала сфера абсолютно прозрачного, спрессованного и неподвижного воздуха. Снежинки, летящие в его сторону, мгновенно испарялись, не успев коснуться подошв его сапог. Он не обернулся. Он лишь чуть склонил голову набок, прислушиваясь к скрипу льда под ногами незваной гостьи. — Надоело играть в прятки, Грызун? — Синьора остановилась в пяти шагах, изящным жестом поправляя свою маску. Её голос, низкий и бархатистый, был пропитан концентрированным ядом. — Ты знал, что я приду. Твой город пахнет страхом, гарью и гнилой чешуей твоего питомца. Неужели ты думал, что сможешь вечно прятаться за спинами смертных рыцарей? Венти наконец поднял взгляд. В его ярко-зеленых глазах, обычно искрящихся смехом, сейчас не было ни капли хмеля. Там была лишь бесконечная, древняя глубина неба, которое видело падение цивилизаций. — Трудно не заметить, когда в Мондштадте становится так холодно, что вино превращается в лед прямо в бокалах, — произнес он, и в его голосе зазвучали нотки, от которых иней на колоннах пошел трещинами. — Это дурной тон, Розалина. Приходить в дом старого друга и начинать с того, что портить урожай одуванчиков. При звуке этого имени — Розалина — воздух вокруг Предвестницы на мгновение стал черным. Её маска на долю секунды дрогнула. В ту же секунду площадь взорвалась каскадом ледяных копий, которые вырвались прямо из-под камней мостовой. Синьора была в ярости — в той самой первобытной, ослепляющей ярости, которую она хранила в себе пять сотен лет. — Ты не имеешь права произносить это имя, предатель! — выплюнула она, и её аура Крио-энергии заставила содрогнуться стены собора. — Где ты был, когда этот мир горел?! Где был твой ветер, когда очи Рустана застилал дым горящего города?! Ты спал, пока мы захлебывались собственной кровью, воспевая твою «свободу»! Синьора ударила наотмашь. Огромный вихрь из льда и замерзшей крови сорвался с её рук, превращаясь в метель такой силы, что она могла бы похоронить под собой целый жилой квартал за считанные секунды. Венти не сдвинулся с места. Он лишь слегка, почти буднично, хлопнул в ладоши. ПО-О-ОМ. Низкочастотный звук вакуумного взрыва ударил по барабанным перепонкам. В центре площади на мгновение образовалась точка абсолютного ничто, которая с жадностью всосала в себя ледяной шторм Синьоры и аннигилировала его, превратив тонны снега в безобидное облачко пара. Ударная волна была направлена строго вверх — Венти ювелирно контролировал вектор силы, чтобы не выбить стекла в домах горожан. Синьора замерла, её глаза за прорезями маски расширились. Она впервые осознала: Барбатос не «ослаб». Он не был той жалкой тенью бога, о которой ей докладывали шпионы. Он просто сдерживал себя. Он играл роль слабого, чтобы не разнести собственный город вместе с ней. — Твоя сумерская мышка оказалась очень словоохотливой под моим льдом, — Синьора криво усмехнулась, пытаясь вернуть себе самообладание. Её плащ мерно покачивался на ветру, который она больше не контролировала. — Твой «оракул» в ошейнике Алисы... Знаешь, Алиса хорошо поработала над её защитой, но она не учла, что боль — это тоже язык. Самия подтвердила всё. Каждое моё предположение. Я знаю, кто ты на самом деле, бард. И я знаю, что Гнозис всё еще пульсирует в твоей груди. Она сделала шаг вперед, и воздух вокруг неё снова начал кристаллизоваться, но теперь в этом движении было больше осторожности. Она увидела в Венти не добычу, а равного хищника, который просто позволил ей войти на свою территорию. Лицо Венти мгновенно каменеет. Ветер вокруг площади, до этого момента покорно замерший, внезапно начинает выть на пределе человеческого слуха, переходя в тонкий, болезненный ультразвук. Сама реальность вокруг собора словно натягивается, готовая лопнуть от избыточного давления. — Ты тронула её, Розалина. Это было лишним, — голос Архонта вибрирует такой плотной, осязаемой силой, что ледяные пики на мостовой начинают рассыпаться в мелкую крошку. — Самия — часть игры Алисы. Она — аномалия, за которой Ведьмин Шабаш наблюдает с особым, извращенным интересом. Если ты заберёшь её сейчас или сломаешь её разум раньше времени — Алиса сделает так, что твоя Царица получит вместо Сердец Богов лишь гору холодного пепла и вечные проклятия. Ты ведь знаешь, Алиса не любит, когда её инструменты портят до того, как она дочитает главу до конца. Синьора замирает. Имя старой ведьмы — единственный аргумент во всем Тейвате, который заставляет её опустить руку. Она знает, что Алиса достаточно безумна и достаточно могущественна, чтобы исполнить свою угрозу и превратить планы Фатуи в прах одним щелчком пальцев. — Она умирает, — Венти делает шаг вперёд, и его божественная аура, древняя и тяжелая, давит на Предвестницу, заставляя ту инстинктивно напрячься. — Твой лед жрёт её нервные окончания. Сделай что-нибудь, или я забуду о своем вековом обещании не разрушать этот город и размажу тебя об эти стены прямо сейчас. Поверь, Розалина, я всё ещё могу это сделать, несмотря на весь мой «хмель». Синьора презрительно фыркает, но в её взгляде вспыхивает холодный, хищный расчет. — Я не сниму проклятие. Это мой залог её лояльности и справедливая плата за её слишком длинный и осведомленный язык, — чеканит она, и иней на её плаще сверкает в свете заходящего солнца. — Но я дам ей шанс. Мой лед питается её разумом. Самия закрывается в своей боли, она строит стены вокруг своего сердца — совсем как я когда-то. Пока она будет одинока, пока она будет цинично отгораживаться от этого мира — она будет замерзать. Лед растает только тогда, когда её внутренний жар станет сильнее моего холода. Когда она позволит кому-то подойти достаточно близко, чтобы согреться. — Влюбиться, что ли? — Венти невесело усмехается, и в этой усмешке больше горечи, чем задора. — Ты предлагаешь этой сухой, расчетливой женщине, которая боится собственного дыхания, найти любовь в Тейвате? Ты действительно жестокая сука, Розалина. Ты дала ей лекарство, которое она никогда не примет добровольно. — Пусть страдает. Это честная цена за знание будущего, — Синьора протягивает руку, требуя обещанное. Венти медленно раскрывает ладонь. В ней, окруженный мягким бирюзовым сиянием, материализуется изящный, светящийся предмет в форме шахматной фигуры — Гнозис. Он выглядит безупречно, вибрируя от переизбытка элементальной энергии. Это идеальная имитация, созданная богом иллюзий и свободы, в которую вложена ровно та часть силы, что необходима для обмана чувств Предвестницы. — Настоящий я тебе отдам, когда придет время. Когда эта пьеса достигнет своей истинной кульминации, — шепчет Венти ей в самое ухо, пока Предвестница, следуя их негласному теневому договору, делает резкий выпад и с намеренной, театральной жестокостью вырывает артефакт из его груди. — А пока — бери эту стекляшку и играй свою роль, как и я играю свою. Селестия хочет шоу? Она его получит. Но не пытайся переписать мой сценарий без моего ведома. Твое время еще не пришло. Синьора с силой отталкивает его, её пальцы плотно смыкаются на сияющем призрачном трофее. В её глазах — лишь холодный триумф, ослепляющий и абсолютный, затмевающий всё остальное. Она не слышит — или намеренно игнорирует — ту бездну, что разверзлась в тихом шепоте Архонта. Для неё этот шепот — лишь предсмертный хрип проигравшего. — Ты жалок, Барбатос, — бросает она, поправляя тяжелый меховой плащ. — Сдать божественную суть ради горстки никчемных смертных и одной подопытной сумерской мышки... Ты перестал быть богом в тот самый момент, когда начал ценить их мимолетные жизни выше собственного величия. Царица будет разочарована тем, как легко ты расстался с памятью о небесах. — Помни, Розалина, — Венти смотрит ей в спину с такой пронзительной, почти пугающей жалостью, что Предвестница на секунду замирает, чувствуя, как по позвоночнику пробегает непрошеный озноб. — В далекой стране Вечности даже марионетки, лишенные души, грезят о настоящем, живом сердце. А те, кто слишком долго кутается в чужой лед, пытаясь заглушить внутренний пожар, обычно сгорают в очищающем пламени своего собственного прошлого. Тебе ли не знать, Розалина, что искра может тлеть веками в остывшей золе, прежде чем в одно мгновение превратить весь твой мир в пепел? Синьора лишь презрительно фыркает, вскидывая подбородок. Намек на «куклу» кажется ей бессвязным бредом обезумевшего от боли и хмеля старика, а пророчество о «пламени» — лишь бессильной, жалкой угрозой того, кто лишился своего главного сокровища. Она делает уверенный шаг в центр ледяного вихря и исчезает в разломе пространства, оставляя после себя лишь едкий запах морозной гари и медленно оседающие снежинки. Венти остается один посреди разгромленной, безмолвной площади. Иней на древних камнях начинает медленно, неохотно подтаивать под его мерным дыханием, превращаясь в мутные, грязные лужи. Он смотрит на свои ладони — они всё ещё мелко дрожат от остаточного резонанса Крио-порчи, а кожа на груди горит от фантомной боли извлеченного резонатора. — Влюбиться в пустоту, чтобы не замерзнуть от проклятия льда... — Венти медленно поднимает взгляд к ночному небу, где сквозь рваные клочья туч проглядывают звезды — те самые холодные, безразличные огни на фальшивом куполе Тейвата. — Алиса, ты была права. Этот сценарий действительно обещает быть гораздо веселее, чем та скучная пьеса, что была написана изначально. Он криво усмехается, поправляя сбитый берет и смахивая ледяную крошку с плеча. — Надеюсь, Самия оценит всю глубину твоей иронии, ведьма, когда поймет, что её единственное спасение — это тот, у кого нет сердца, чтобы её согреть. Какой изящный, какой жестокий парадокс... Бард снова берет в руки лиру, бережно касается заиндевевших струн и извлекает одну-единственную, протяжную фальшивую ноту. Она звучит над притихшим Мондштадтом как надтреснутый погребальный колокол, знаменуя окончательный разрыв с предчертанным путем. Спектакль начался. Сценарий канона официально мертв, и теперь ветру предстоит разнести по миру совсем другие песни, в которых не будет места милосердию, но, возможно, найдется место для чего-то более человечного.