Глава 3. Кожа да кости

— Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? — Лебедев смотрел на Савельева поверх очков так, словно тот притащил в кабинет кошку с помойки и просит поставить её на довольствие. В кабинете майора столбом стоял плотный запах кофе и сигарет, которые Николай Степанович якобы бросил три года назад. На столе громоздилась гора папок, валялись распечатки, сводки и стояло три кружки. В одной находился свежий кофе, во второй каменел вчерашний, а третья использовалась шефом как ёмкость для скрепок. Пашка стоял у стола, даже не собираясь присаживаться. Сесть — значит признать, что планируешь спокойно обсудить рабочий вопрос. А спокойно в данном случае не получалось. Слишком много крови, слишком много улик, и слишком крепко в голове опера засел образ босой ступни в клумбе под окнами у Алисы. — Я просто хочу проверить старую версию, — сказал он. — С учётом всех новых обстоятельств. — Каких ещё обстоятельств? — Лебедев снял очки и устало потёр переносицу. — След на клумбе? Смазанная тень? Слова четырнадцатилетней девчонки, которая похоронила отца и теперь видит призраков? — Она ничего не придумывает. — Паша. В этом коротком «Паша» прозвучало довольно много. Начальственный тон, раздражение, усталость и предупреждение. Мол, ещё шаг — и получишь по башке уже официально. Но Савельев этот шаг всё-таки сделал: — Николай Степанович, вы сами видели тело сторожа. Да и Сашок подтвердит: почерк тот же. Следы когтей, сила удара, характер ран… Один в один как в том деле, что мы закрыли месяц назад. Это Берсерк. Я уверен. Лицо Лебедева застыло. За дверью кто-то прошёл, громко разговаривая по телефону. Потом коридор снова провалился в рабочую тишину, в которой было слышно только дребезжание старого принтера за стеной. — Ты со своими версиями поосторожнее! Этот… Берсерк — персонаж дела, которого официально не существует, — процедил майор тихо. — И сколько нам так осторожничать? — Пашка невольно повысил голос, но тут же заставил себя сбавить тон. Опер открыл папку и начал выкладывать на стол фотографии. — Вот следы на двери сторожки. Четыре параллельные борозды на металле. Глубина — больше трёх миллиметров. Чтобы так пропороть стальной лист, нужна сила удара в восемьсот килограммов на квадратный сантиметр. У белого медведя, для справки, удар около шестисот. Вот анализ шерсти, которую Сашок извлёк из кулака сторожа. ДНК не совпадает ни с одним известным на Земле видом, но совпадает с образцами, которые тогда изъяли в ангаре. А вот след на клумбе у дома Ветровых. Я сфотографировал его утром. Всё говорит об… — Вот именно! — перебил подчинённого Лебедев, стукнув кулаком по столу. — Потому я и прошу не лезть голой задницей на муравейник! Ты думаешь, я забыл, что именно мы закрывали? Думаешь, мне приятно было смотреть в глаза руководству и нести чушь про то, что всё штатно, когда в материалах фотографии трупов, которые ни один адекватный эксперт логично объяснить не может? Я это дело заткнул своими погонами. По твоей просьбе! Забыл? Собой закрыл. Бумагами, звонками, личными договорённостями, сказками для управления, прокуратуры и всех тех, кто любит наживаться на чужих провалах. Пашка, потупившись, промолчал. Лебедев тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла. — Паша… Официальная версия и так держится на волоске. Ветров погиб при задержании особо опасных преступников. Вся группа преступников уничтожена, а часть материалов закрыта по линии антитеррора. Для начальства… это звучало приемлемо. Для прессы — очередная героическая смерть полицейского. А ты хочешь сейчас отнести наверх что? «Товарищ полковник, на улицах города оборотень, который охотится за дочерью покойного капитана»? — Да мне насрать, как это будет звучать. — А мне нет! Стоит только журналистам почуять жареное, они разорвут всех нас быстрее твоего грёбанного… Берсерка. — Шеф, я же не требую официального расследования. Мне нужно лишь добро поработать тихо, без огласки и без протоколов. Дайте мне две недели. Я попробую найти эту тварь и закончить то, что не закончил Ветер. Лебедев встал, подошёл к окну и долго смотрел на серость ноябрьской улицы через щель между жалюзи. — Две недели, — наконец сказал он. — И никакой огласки. Если возникнут новые трупы — прячем под версию про бродячих собак. Если кто-то из начальства начнёт задавать вопросы — ты работаешь по делу о нападении бездомных животных. Всё, что найдёшь, — сначала ко мне. В рапортах ни слова про клыки, когти и прочую хренотень. Только «неустановленное животное крупных размеров». Сашку я уже предупредил. Понял? — Так точно. — Пашка кивнул. — Разрешите продолжить скрытое наблюдение за двором Ветровых? — Официально? Нет оснований. — А неофициально? — Считай, что я оглох в последние десять секунд. Савельев развернулся к двери, но замер, услышав: — Паша… Девочку не доломай. Она и так держится только на злости да на подростковом упрямстве. Ветровская порода, мать её. — Я аккуратно. — Ты? — Лебедев усмехнулся. — Аккуратно у тебя получается только материться в присутствии женщин. Да и то не всегда. К обеду Савельев успел возненавидеть домовые чаты, камеры домофонов и людей, которые выкладывают в сеть всё подряд. В одном из чатов обсуждали, что у подъезда снова кто-то спёр лампочку. В другом три часа спорили, чей кот нагадил в песочницу. Третий был посвящён свободным местам на парковке. Уровень ненависти во всех чатах требовал вмешательства ОМОНа, психологов или священника любой из конфессий. Савельев сидел за компьютером в своём кабинете, пил остывший кофе и проклинал цифровую цивилизацию. Сашок зашёл без стука, держа в руке пакет с бутербродами, и покосился на экран. — Привет, Сав. Смотришь записи с камер? У тебя что, личной жизни не существует? Хотя бы в теории… — В теории существует. Но на практике ей сильно мешают оборотни. Криминалист завис: — Ты сейчас… пошутил? — Вроде нет. — Понятно. Уточнять я не собираюсь. Очень хочется прожить скучную жизнь, а второй задушевной беседы с Лебедем я не выдержу! Сашок положил пакет на стол и ушёл. Умный парень. Пашка открыл очередной ролик с камеры у входа в ларёк, что находился во дворе Ветровых. Ночь. Пустой двор. Мигает фонарь. В два ноль семь проходит мужик с пакетом, явно из магазина. В два тринадцать женщина выгуливает мелкую собаку. Собака тянется к мусорке, а женщина матерится. В два двадцать шесть во двор въезжает такси. Скукота. Пашка включил перемотку, но тут же поставил ролик на паузу. На экране, у гаражей, на самой границе освещения, что-то пошевелилось. Потом это что-то поднялось выше человеческого роста, стремительно пересекло тёмный участок между гаражом и мусоркой и растворилось за контейнером. Савельев, выдохнув, выпрямился. — А вот и ты, сука… Вернее, кабель. Он отмотал назад и выставил скорость воспроизведения на четверть. Силуэт всё равно оставался смазанным. Количество кадров в секунду не справлялось со скоростью передвижения объекта. Однако на долю секунды около бетонной стены мелькнула рука. Длинная, со скрюченными пальцами, которые не хотелось бы увидеть на живом существе. Пашка сделал стоп-кадр, увеличил, потом сохранил копию на флешку. Затем открыл ролик с другой камеры, на противоположном подъезде. Ничего. А вот камеру на парковке в два сорок пять внезапно накрыла помеха, и изображение рассыпалось цифровыми квадратиками. — Ну конечно, — разочарованно пробормотал опер. — Везёт же тебе, гадёныш. К концу рабочего дня у капитана на руках было три смазанных видео, один стоп-кадр с вытянутой рукой, фотография следа в клумбе, жалоба тётки из второго подъезда в чате на «псиную вонь у гаражей» и оттуда же сообщение: «Кто ночью шастает босиком по двору? Нашла грязь на своём подоконнике». Этого хватало, чтобы понять: Алисе не показалось. Но в качестве доказательств для Лебедева этого было мало. Пашка долго смотрел на папку с файлами, потом взял телефон и набрал Иру. — Да? — голос в трубке прозвучал максимально сухо. — Ира, мне нужно вечером к вам зайти. — Опять? — Да. — Паш, если ты снова со своими апельсинами… — Сегодня с флешкой. — Звучит ещё хуже. — Мне надо показать Алисе одну запись. Пауза стала ледяной. — Нет. — Ира… — Я сказала нет. — Она уже видела кое-что и может помочь. У девочки после случившегося… как бы сказать… повышенная чувствительность. — Ты себя-то хоть слышишь? — Ирина почти что шипела. — Хочешь втянуть мою дочь в очередной криминал? После всех этих… трупов. Ты в своём уме? Савельев прикрыл глаза и вздохнул. Бывшая Ветрова попала в точку. — Я всё понимаю. Поэтому и звоню, а не действую через твою голову. А я бы мог. — Ну хорошо, — произнесла Ира после долгой паузы. — Но! Если я увижу, что ей станет хуже, больше на метр тебя к Алисе не подпущу! — Справедливо. — И без своих идиотских шуточек. — Ты ж меня знаешь. — Вот я поэтому и предупреждаю!

***

Лось стоял у ручья, опустив морду к воде. Большой. Тёплый. Сильный. От травоядного несло шерстью, травой, кровью и жизнью, которая не подозревала, что скоро закончится. Берсерк затаился в кустах, прижавшись животом к холодной земле. В человеческом облике оборотню было неудобно. Кожа словно теснила. Пальцы болели, зубы в районе дёсен чесались, а внутри зудело желание разорвать оболочку и встать на четыре лапы. Но, нельзя. Восстановление и так сожгло слишком много сил волка. В Терра Люпус такого бы не случилось. Дома луны питали Берсерка, и даже земля делилась с ним силой. Здесь же, в этом холодном и вонючем мирке, оборотень остался один, а каждая смена формы отнимала крупицу чего-то, что он восстановить был не в силах. Альфы не было рядом, да и запах стаи почти не остался. Только обрывки: Чёрный камень, злость Бора, скользкое нутро Хмурого да главный приказ Радмира, который сидел в голове словно обломок когтя. «Найти. Ждать. Следить». Берсерк никогда не любил слова. Слова предназначались для тех, кто ходит вокруг добычи кругами да пытается придать голоду красивую форму. Ему же хватало запахов. Страх — кислый. Кровь — горячая. Боль — резкая, почти сладкая. Ложь — мутная и тухлая. Запах от девочки — странный. Свой и чужой одновременно. В нём таилась основа этого мира, мыло, пища, человеческий дом, а под всем этим — тонкая нить волчьего следа. Щенок? Берсерк не понимал, почему это слово раз за разом всплывает в его голове. У него самого щенячьего периода не было. Были клетка, цепи, мясо, удары, тренировки, аромат страха от других щенков из помёта, которых он пережил. Потом арена. Потом Радмир. Потом цепь внезапно стала длиннее, а мясо — свежее. Лось поднял голову, насторожившись. Берсерк оскалился. Клыки удлинились сами собой. Дёсны лопнули по краям, наполняя рот металлическим привкусом собственной крови. Когти выдвинулись из фаланг, разрезая кожу. Боль была, но она была правильной, подтверждая, что тело слушается. Сжавшись словно пружина, Берсерк прыгнул. Лось рванул в сторону слишком поздно. Хищник ударил его сбоку, но человеческое тело слегка подвело. Ноги сорвались на мокрой траве, и вместо чистого броска получился рваный. Когти вспороли бок животного, оросив кровью мокрый снег, а лось заревел и рванул в сторону, ломая кусты. Берсерк зарычал. Плохое тело. Слабое. Хрупкое. Медленное. Он поднялся и втянул носом воздух. Кровь лося манила, но вместе с ней пришёл и другой запах. Человек? Точно. Пот, дешёвый одеколон, мокрая ткань и пока ещё спящий страх — потому что инстинкты ещё не поняли, что рядом хищник. Берсерк повернул голову. Человек стоял между соснами с ножом в одной руке и сотовым телефоном в другой. Красное от холода лицо с седой бородой, покрытой изморозью. Он смотрел на кровь, на тёмную фигуру у ручья, на когти. — Эй… — сказал старик. — Чего это тут… Берсерк не вслушивался в слова. Он чувствовал, как меняется запах. Сначала недоумение. Потом тревога. Следом страх. Аромат страха был особенно горячим и вкусным. Человек испуганно отступил, и сапог хрустнул веткой. Сердце добычи забилось чаще, а в её венах кровь начала свой разгон. Берсерк тут же забыл про лося, когда человек развернулся и побежал. Оборотень дал новой цели три удара сердца — из практического интереса. Страх, который бежит, пахнет лучше страха, который сразу сдаётся. С каждым шагом страх добычи становился всё громче. Рваное дыхание, хрипы курильщика, проскальзывающие подошвы сапог да гулкий пульс в ушах. Берсерк двинулся следом. Тело оборотня всё ещё спорило с формой. Суставы ломило, спина жаждала выгнуться, но запах манил сильнее инстинктов. Человек вскрикнул в испуге, когда понял, что расстояние между ним и преследователем сокращается. Нагнав жертву, Берсерк прыгнул, и они кубарем покатились по мокрой земле. Человек замахнулся ножом, но лезвие лишь скользнуло по рёбрам оборотня, оставив тонкую горячую линию. Берсерк перехватил руку с оружием и крепко сжал. Кость издала тонкий хруст, и человек закричал. Громко, с надрывом. Теперь страх добычи стал полным и вкусным. Оборотень наклонился и вдохнул у самой шеи. Человеческая кожа пахла старостью, больной печенью, табаком и слабым запахом каши. На миг внутри Берсерка шевельнулось что-то забытое. След от воспоминания: старая женщина у очага, ладонь на затылке, запах молока. Воспоминание тут же исчезло, и оборотень сомкнул челюсти на шее добычи. Берсерк вспорол жертве живот. Не от голода, а потому что запах внутренностей был слишком силён, чтобы его игнорировать. Кровь пошла густо. Берсерк пил её языком, зубами и обонянием. Человек хрипел, дёргался и бил хищника здоровой рукой, а Берсерк вслушивался, как жизнь покидает добычу. Это всегда его успокаивало. В чужом мире, в городах, было слишком много звуков. Здесь же, в лесу, всё звучало привычнее и проще. Плоть, кости, кровь и тишина. Насыщение пришло быстро, а вместе с ним вернулась тоска. Плохая тоска. Пустая. Он сидел возле тела, опустив руки, и рассматривал свои пальцы. Когти были обильно покрыты грязью, а под ногтями забились частицы человеческой кожи. Слабый ветер принёс запах девчонки. Далёкий. Тонкий. Почти потерянный, но такой настоящий. Оборотень поднял голову и тявкнул. Щенок. Он не знал, почему не убил её сразу, как нашёл. Альфа приказал бы её использовать. Хмурый разрезал бы девочку на кусочки, чтобы насладиться страданиями. Бор бы просто переломал ей хребет. Берсерк мог сделать любое из этого. Он умел. Но запах юной самки притягивал к себе оборотня как-то иначе. Словно к своей. Он медленно встал. Тело жертвы прятать не стал, оставив подарок местным хищникам и птицам. Облизав кровь с нижней губы и пальцев, Берсерк направился в сторону города по слабому родственному следу, смешанному со смогом.

***

Ирина встретила Савельева у двери с таким видом, словно заранее решила: будет сопротивляться до победного конца, а победой посчитает уход полицейского. — У тебя пять минут, — сказала она. — Мне нужно десять. — Пять. — Семь… с половиной. — Паша! — Ладно. Пять. И мёртвого уговоришь. Алиса сидела на кухне с телефоном в руках. Вид у девочки был настороженный. После следа в клумбе она замкнулась в себе. Ирина считала, что дочь испугалась. Пашка же подозревал, что девочка не испугана в привычном смысле этого слова. Скорее, её внутренний мир окончательно перестаёт совпадать с тем, что все вокруг называют нормой. — Привет, дядь Паша, с чем пожаловал? — С современными технологиями. Тащи ноут. Ирина скрестила руки на груди. Как только дочь принесла из комнаты ноутбук, она тут же напомнила: — Время идёт! Пашка подключил флешку. Экран мигнул, опер открыл папку с видео и включил запись. Двор. Ночь. Мусорные баки. Цепь гаражей. Мигнул фонарь, и чья-то тень скользнула вдоль стенки. Алиса подалась было вперёд, но Ирина схватила дочь за плечо: — Не надо так близко. Глаза испортишь. — Мам, отстань. Пашка поставил на паузу, отмотал чуть назад и замедлил воспроизведение. Силуэт появился снова. Смазанный, рваный, но живой. Точно не собака, но и не человек в обычном движении. Слишком низко в начале и слишком высоко через долю секунды. Будто тело меняло способ передвижения на ходу. Алиса стремительно побледнела. — Я подобное видела сегодня у школы… И в нашем дворе… из окна… вчера ночью. Ирина сжала спинку стула. — Господи. — Как думаешь, это он? — Пашка задал главный вопрос. Алиса снова посмотрела на экран. На стоп-кадре виднелась длинная рука у стены с кривыми, чуть вытянутыми пальцами. — Это не тот, что был у фонтана… — Девочка осеклась, потому что нахлынувшие воспоминания смешались со всем тем, что она когда-то читала про монстров в интернете. — Не Бор и не… как его там звали… Хмурый. Этот другой. — Уверена? — Ага. Плечи слишком широкие. Руки длинные. Двигается не как человек — видите, чуть припадает на левую ногу? И голову поворачивает рывками. Пашка снова поставил запись на паузу и увеличил стоп-кадр. — Как ты поняла про левую ногу? Алиса вдруг нерешительно замерла, потом испуганно подняла взгляд на Савельева. — Не знаю. Просто… вижу. Ирина тут же повернулась к Паше: — Хватит! Ты заставляешь ребёнка опознавать какого-то маньяка по сплошным пикселям? Это же ненормально. — Ненормально делать вид, что ничего не происходит! — Савельев повысил голос. — Месяц назад твою дочь чуть не похитили. Мой друг сгинул в геенне огненной, а ты хочешь, чтобы я остановился со словами: «Ой, простите, это наверняка бродячий пёс на видео»? — Так прекращай тащить Алису в новый кошмар! — Она уже по уши в нём! — Савельев стукнул ладонью по столу. — С той минуты, как её чуть не похитили. Чем быстрей мы с тобой признаем это, тем быстрее сможем что-то сделать. На кухне стало тихо. Ирина смотрела на Пашку с выражением, в котором смешались ярость, страх и отчаяние матери. Алиса же сидела, опустив голову, и молчала. — Я не хочу, чтобы она опять пострадала, — сказала Ирина уже тише. — Алиса — всё, что у меня осталось. — Да знаю я… — Пашка поспешил сбавить тон. — Поэтому я здесь и пытаюсь понять, как именно этот… маньяк охотится, где прячется и чего хочет. Алиса сейчас единственная, кто может помочь. Похоже, эта сволочь её выбрала. — Что значит… «выбрала»? — прошептала Алиса. Пашка повернулся к школьнице. — Он ходит за тобой не просто так, Лисёныш. Ты ему зачем-то нужна, и нужно быстро понять, зачем именно. Алиса посмотрела на свои руки, потом на планшет с застывшим кадром. — Можно я ещё раз посмотрю? Ирина отвернулась к окну и ничего не сказала, но женские плечи отчётливо дрогнули. Пашка понимал, что превышает терпение женщины, но запись перемотал. — Кстати! — вдруг сказала Алиса, оголяя плечо. — Когда я его почувствовала, плечо заболело. То место, где меня укусили. Ирина стремительно развернулась. На коже Алисы красовался шрам. Тонкий, неровный, похожий на след зубов. Эпидермис вокруг него покраснел, и от центра расходились едва заметные тёмные прожилки. Пашка почувствовал, как все официальные версии Лебедева окончательно летят к чертям.

***

За две недели Макс научился не только ходить без палки, но и выдерживать нравоучения Ярны дольше десяти минут. Последнее достижение Влада назвала самым впечатляющим, хотя опер всё ещё выглядел довольно хреново. Лицо заострилось, щёки впали, на открытой коже начал проступать загар от чужого солнца, а под одеждой скрывалась болезненная бледность человека, которого недавно собрали из кусочков. Рубец на боку затянулся грубой серо-розовой тканью. Плечо с меткой больше не горело, зато жило собственной жизнью. Нагревалось, когда Влада подходила поближе, холодело при малейшей опасности и зудело перед тренировками, словно заранее радуясь страданиям хозяина. Этим утром Ярна повела его в лес и огорошила: — Сегодня будешь охотиться. Максим замер, надеясь, что ему послышалось. Он повернулся к старухе: — Я думал, у нас ознакомительная прогулка. — Прогулки предназначены для стариков, влюблённых и городских идиотов, которые считают лес частью парка. Ты же сегодня будешь учиться добывать кровь. Влада шла позади Макса. На девушке были мягкие сапоги, короткая куртка из серой кожи поверх серой блузы и большой нож на поясе у бедра. Серебряные волосы заплетены в тугую косу, а на щеках горел здоровый румянец. В родном для себя мире Влада выглядела иначе. На Земле её инородность постоянно цеплялась за быт: лифт, чайник, телевизор да те же сосиски. Здесь все предметы словно подстраивались под неё. Вот и сейчас, зайдя в родную стихию, Влада словно стала частью этого леса. — Добывать кровь? — переспросил Ветров. — Звучит как приглашение в секту. — Это значит охотиться, дурачок, — ответила Влада. — Мы должны понять, как твоё тело отреагирует на живую добычу. До того, как ты встретишь… врага. — Охотиться что ли? Обалдели? Да я всю сознательную жизнь жрал мясо из магазина. И оно, обычно, от меня не убегало. — Поэтому ты и получился с приветом. Ярна шла впереди, не останавливаясь. Для старой женщины с посохом она двигалась неприлично легко. Максим подозревал, что если эта дамочка когда-нибудь и умрёт, то даже старуха с косой явится к ней с извинениями за беспокойство. Лес шумел, и Макс слышал слишком уж многое. Птицу в колючих кустах ежевики. Мелкого зверька под корнями огромной сосны. Капли, падающие с ветки на опавшие листья. Где-то впереди ручей чесал водой, покрытые водорослями, камни. Да и запахи накладывались слоями: мокрая кора, глина, грибная сырость, Влада, Ярна, собственный пот, кровь под старым рубцом и звериные тропы. Поверх всего этого лёг запах оленя. Максим остановился так резко, что Влада едва не влетела ему в спину. — Почуял? — спросила она. Он молча кивнул. Сказать у Максима физически не получилось. Во рту вдруг стало слишком много слюны. Запах казался ему плотным и невероятно живым. Олень пах травой, шерстью, сердцебиением и потенциалом вцепиться зубами в его манящее горло. Эта мысль показалась оперу настолько дикой, что Максим чуть не выругался. Ярна повернулась и, подняв палец, прошептала: — Вот он. Не упусти. Слушай. — Я не собираюсь грызть глотку оленя, — зашипел Ветров. — Никто тебя и не просит. Пока что. — Ваше «пока что» мне сильно не нравится. Влада коснулась его локтя. — Дыши, Макс. Запах ведёт, но решать должен ты. Он повернулся к девушке, и это было ошибкой. От Влады пахло не менее ярко. В лесу этот аромат становился ещё мощней: женская кожа, серебристые волосы, след трав на руках, кровь, тонкая нотка женского пота под воротом. Метка тут же вскипела, а внизу живота кое-что меняло форму. Максим разозлился на собственную реакцию и прорычал: — Давайте вашего Бэмби, пока я не передумал. Они начали красться. Шаг за шагом. Максим постарался двигаться тихо, но тело не слушалось. Человеческая координация ставила стопу по-прежнему, перенося вес через пятку. Новая же сила тянула иначе: чуть ниже и мягче, через носок, с расслабленными коленями и готовностью в любой момент прыгнуть. От этого диссонанса стало ломить суставы. Сначала пальцы. Потом запястья. Следом челюсть. Зубы заныли, словно кто-то потянул их изнутри тонкими крючьями. Зрение дёрнулось, мир стал чуточку резче, потом поплыл, затем снова собрался. Листья на расстоянии пятидесяти метров вдруг стали детализированными, вплоть до жилок, а вот лица Влады и Ярны на периферии потеряли резкость. Резкое движение впереди притянуло взгляд Ветрова. Олень. Молодой самец стоял у прогалины, опустив голову к пожухлой траве. Ветров видел дрожание мышц под шкурой, слышал дыхание и ловил ритм оленьего сердца. Собственное тело откликнулось голодом. Да таким сильным, что стало противно. Он же не хотел есть. Он хотел просто схватить его. — Тише, — прошептала Влада. — Не торопись! И разуйся… Максим снял сапоги, выдохнул и сделал первый шаг. Ветка под ступнёй тут же предательски хрустнула, и олень стремительно повернул голову в сторону чужаков. Дальше всё произошло слишком быстро. Зверь рванул в сторону, Ярна выругалась, Влада дёрнулась, а Максим побежал. Побежал так, как не бегал никогда раньше. Даже в школе, сдавая нормативы на ГТО. Его будто прижало ближе к земле неведомой силой. Ступни сами находили корни, камни и мягкие места в почве. Воздух бил в лицо, а лес распахивался рывками. Боль в боку вспыхнула, но тут же утонула в яром приступе голода. Олень был молод и быстр. Максим же казался быстрее, чем должен был, но медленнее, чем требовало новое тело. На повороте Ветрова занесло. Он не рассчитал вектор, врезался плечом в ствол дуба, разбил губу о торчащую ветку и рухнул на колени. Собственная кровь наполнила рот, зубы в котором заныли ещё сильнее. И тут мир вокруг вспыхнул красным. Суставы мужчины скрутило, пальцы всех четырёх конечностей выгнулись, а ногти начали больно распирать кожу изнутри. Где-то глубоко в горле зарождался рык. Максим успел испугаться не звука, а того, как естественно он просился наружу. Влада тут же оказалась рядом, схватив обеими руками лицо Ветрова. — Максим… Ты слышишь? Посмотри на меня. Он смотрел и одновременно видел слишком многое. Зрачки Влады. Пульс на её шее. Тонкую жилку у виска. Запах её тревоги. Запах самки. Запах своей пары. — Дыши, — сказала она. — Не гонись за кровью. Дыши вместе со мной. — Дерьмовая вышла охота, — с трудом выдавил Макс. Губа всё ещё кровила, отчего слова вышли глухие, почти рычащие. Ярна подошла сбоку. В руке у старушки блеснул нож. — Владана… Если бросится — бей под дых. Не жалея. — Ну спасибо, — прохрипел Макс. — Как поддерживающе! — Я поддержу тебя, когда перестанешь выглядеть как щенок при первой луне. Влада не отпускала мужского лица, продолжая шептать как заклинание: — Ты здесь… Ты человек… Ты Максим… Ты отец славной девочки… Ты мой… Последнее слово ударило через метку, как хорошая оплеуха. Максим зажмурился, и голод тут же отступил на один шаг. Потом ещё на один. Он сплюнул на землю кровь. — Олень-то свалил? — Ещё бы, — ответила Ярна. — Пока ты обнимался с деревом и строил из себя угрозу всем деревенским. — Значит, охота провалена? — Напротив. Мы узнали много полезного. — Что я плохо бегаю? — Что ты слишком быстро разгоняешься, плохо тормозишь, а кровь будит в тебе зверя раньше, чем мозги успевают подать жалобу. Для первого урока неплохо. Максим сел на землю. Его трясло от остатков силы, которой было слишком много для человеческого тела, но слишком мало для реального оборота. Влада присела рядом и вытерла кровь с мужской губы большим пальцем. Потом посмотрела на красную полосу на своей коже. На секунду лицо девушки изменилось. Её внутренний зверь заметил кровь пары и возмутился. Влада спрятала эту реакцию с опозданием. Макс заметил. — Тебя тоже ведёт? — Ага. — Звучит утешительно. — Мы же связаны. Ярна спрятала нож. — Из-за этой связи вас никогда не оставят в покое. Влада резко вскинула голову на учителя. — Ярна. — Что? Он должен понимать, во что вляпался. Максим посмотрел на старую лекарку, потом на Владу и уверенно произнёс: — Скажите мне правду. Ярна присела перед мужчиной на корточки. Вблизи лицо старой женщины казалось собранным из морщин, упрямства и багажа знаний. — Метка истинной пары — очень редкая вещь. А метка с чужаком из другого мира — почти невозможная. Метка, завязанная на древнюю кровь Владаны, — приманка для всех, кто умеет думать дальше собственного хвоста. Радмир охотится на неё не только потому, что считает своей. Её кровь откроет альфе то, что лучше держать закрытым. — Портал? — Все раны этого мира, переходы или старые узлы. Называй их как хочешь. Она чувствует границы. Ты теперь с нею связан. Через тебя могут ударить по ней, а через неё — по тебе. А если в твоём мире осталась древняя кровь… Максим поднял на Владу удивлённый взгляд. — Алиса? Девушка стремительно побледнела. — Отвечайте!!! — Не рычи на меня, щенок, — тихо, но решительно произнесла лекарка. — Я не враг тебе. Просто не люблю, когда глупость приходит под видом надежды. Если у твоей девочки есть хоть слабый наследный след, Радмир учует его. Или… кто-то похуже. В лесу вдруг стало слишком тихо. Максим осторожно поднялся. Ноги дрожали, но тело удерживало. — Тогда… мне нужно научиться всему как можно быстрее. — Это уж точно, — кивнула Ярна и улыбнулась. — Теперь ты начал понимать.

***

В избу троица вернулась уже в темноте. Ярна, подкинув дров в печь, выставила на стол горшок с похлёбкой. — Не печалься. Твои мышцы перестраиваются быстрей, чем координация, — сказала она, когда Максим мрачно уставился в миску. — Это нормально. Месяц-другой — и тело догонит инстинкты. — Месяц-другой, — повторил он. — А если у меня нет этого месяца? — Какой смысл сейчас об этом переживать? Чем больше дёргаешься, тем дольше будет восстанавливаться. Чем больше злишься, тем хуже будешь слышать землю. А чем хуже землю слышишь, тем слабей твоя новая сила. Примитивная арифметика. После ужина Ярна, как обычно, ушла в свою комнату — травы перебирать. Влада села у печки и снова принялась зашивать рубаху Максима. Ткань расползалась по швам, но девушка упорно пыталась вернуть её к жизни. Макс лёг на лавку и закрыл глаза. Тело гудело от усталости. Суставы ломило, а дёсны ныли так сильно, что он непроизвольно тёр их языком. Аромат Влады медленно заполнял избу, смешиваясь с ароматом сушёной мяты и горячей золы. — Ярна говорила о древней крови, — внезапно начала Влада, не поднимая глаз от шитья. — Так вот… Она не всё тебе рассказала. Древняя кровь — не просто редкость. Это проклятие. Она даёт силу чувствовать всё живое, лечить плоть и открывать границы, но она же делает своего носителя мишенью. Радмир не единственный, кто жаждет её заполучить. Есть и другие. Люди, которые верят, что кровь древних линий может исцелять болезни. Маги, которые пытаются изучить её для использования в ритуалах. Другие стаи, готовые убивать, лишь бы подобная кровь не досталась врагу. — Поэтому ты и сбежала в наш мир? Не только из-за Радмира? Влада кивнула. — На твоей земле я впервые почувствовала себя… никем. Просто странной женщиной с острым нюхом и познаниями в медицине. Никто не знал, кто я такая. Никто за мной не охотился. Я даже задумалась о том, чтобы спрятаться у вас навсегда, но тут появился ты… — И всё испортил? — Всё изменил. — Девушка отложила шитьё и посмотрела на Ветрова долгим взглядом. — Я ни о чём не жалею, Макс. Он протянул к ней ладонь, и она вложила в неё свою. Метка тут же отозвалась волной тепла, и даже боль в суставах слегка отступила. — Я постараюсь тебя защитить, — сказал Максим. — От Радмира и… всех остальных. — Знаю. Но сначала… тебе нужно научиться догонять оленей. Он усмехнулся и притянул к себе девушку. Влада пересела на край лавки, а Макс приподнялся на локтях, сел и коснулся губами её виска. От девушки пахло чем-то глубоким, истинным, от чего сразу перехватило дыхание. Она замерла, потом выдохнула и подалась навстречу. — Ты же ещё слаб, — прошептала она, пристально вглядываясь в пару оценивающим взглядом. — Проверим? Он поцеловал её осторожно, потом сильнее, ощущая, как женские губы раскрываются под его губами. Вкус поцелуя был травяной, с горчинкой от местного взвара, который они пили за ужином. Язык Влады скользнул по его языку, и по телу Максима прошла дрожь той самой силы, которая связывала их через метку. Он ощущал её возбуждение так же отчётливо, как чувствовал собственное. Слышал через неё как бьётся женское сердце, как теплеет кожа и как учащается её дыхание. Влада слегка отстранилась, чтобы стянуть с пары рубаху. Женские пальцы скользнули по мужским плечам, груди и рёбрам, всё ещё слишком выпирающим под кожей. Она трогала его бережно, почти благоговейно. Это одновременно и умиляло и бесило Максима. — Я не хрустальный, — хрипло прошептал он. — Знаю. Просто… я так долго думала, что ты не выживешь. — Влада прижалась лбом ко лбу Макса. — Каждую ночь… целый месяц. Ты горел, бредил, звал дочь, звал меня, а я… ничего не могла сделать. Только держать тебя за руку и делиться силой через метку. — И только благодаря этому… я жив. Максим стянул с девушки рубаху, и серая ткань полетела на пол. Тело Влады в тусклом свете печи казалось бледным. Худые плечи, упругая грудь, мышцы под тонкой кожей, тонкая талия и шрамы повсюду. На боках, бёдрах и животе. Следы этого мира и жизни, о которой Влада почти не рассказывала. Максим провёл ладонью по её рёбрам, чувствуя, как девушка вздрагивает от прикосновений. Запах желания Влады стал гуще и ароматнее, ударяя в голову сильнее искусственного афродизиака. Он притянул Владу к себе и опрокинул на лавку, накрыв телом, потерявшим за время выздоровления килограммов десять-пятнадцать. Влада тут же обхватила его ногами, прижимая ближе. Бёдра соприкоснулись, и Макс застонал сквозь зубы от желания. Оно было намного острее, чем раньше. Ветров чувствовал каждую точку соприкосновения, малейший отклик от женской кожи под своими ладонями, каждый выдох и каждый удар её сердца. Влада, заигрывая, провела ногтями по его спине, и боль перемешалась с удовольствием так плотно, что Макс перестал различать их. Метка пылала огнём, и этот огонь растекался по всему телу, стягивая мышцы в узлы наслаждения. Макс резко вошёл в истекающее в ожидании лоно, и мир вокруг растворился, оставляя лишь запахи, звуки и ощущения. Аромат мускуса и общего возбуждения окутывал пару подобно второй коже. Дыхание Влады стало частым и рваным, а пальцы крепко вцепились в его плечи. С каждым новым толчком внутри самого Ветрова росли странные, незнакомые ощущения. Максим чувствовал, как что-то ломается и перестраивается. Не столько на физиологическом уровне, а глубже, в некой нематериальной точке, где его человеческая сущность теперь соседствовала с чем-то иным. Оргазм накатил без предупреждения, накрыв всё тело судорогами удовольствия и болью в пальцах. Резкой, короткой и неожиданной. Ветров посмотрел на руки и увидел, как ногти стремительно темнеют, вытягиваясь в когти. Не такие длинные, как у Влады, — короче и тоньше, — но уж точно не человеческие. Тут же дико свело челюсти. Резцы полезли из дёсен, протыкая внутреннюю поверхность губ. Максим зарычал от этой смеси боли и наслаждения. Рык прозвучал низко, гортанно и вибрирующе. Влада широко распахнула глаза и замерла, хотя метка подсказала Максиму, что оргазм ещё не отпустил девушку из сладкого плена. В серебряных глазах вспыхнуло изумление и нечто похожее на мрачное удовлетворение. Влада подняла руку и коснулась мужского лица там, где губы приоткрыли подросшие клыки. — Вот ты и проявил себя, — прошептала она. Максим смотрел на пальцы рук и не мог отвести взгляд. Когти были более чем реальными. Не иллюзией, не игрой света и уж точно не сном. Они воткнулись в ватный матрас и слабо блестели в свете печи. — Что со мной? — Ты принимаешь новую суть, — ответила Влада. Он посмотрел на её обнажённое тело, на серебристые волосы, на светящиеся волчьи глаза Влады и вдруг осознал, что всё действительно изменилось. И не в данный момент, а гораздо раньше. Тогда, когда клыки Влады вонзились в его метку, а полумёртвое тело пересекло разрыв между мирами. Обратного пути теперь не было, да и прежний мир не примет его новый образ. Обессиленно рухнув рядом с Владой, он уткнулся носом в её плечо. Когти втянулись обратно где-то через минуту. Клыки — через две. Но то незнакомое ощущение — странное, звериное, бодрящее — почему-то осталось. Максим лежал, обнимая Владу, и чувствовал, как внутри что-то ворочается. Опасное, но не страшное. Своё. Ещё не проснувшееся до конца. Ярна за стеной демонстративно загремела горшками и закашлялась, давая понять, что всё слышит. Влада, уткнувшись лицом в плечо Максима, тихонечко рассмеялась. — Она нас прибьёт, — прошептала она. — Пусть попробует. Теперь я с когтями. Как-нибудь отобьюсь.