Глава 4. Знаки дня, следы ночи

Утром, проснувшись, Макс минут пять разглядывал свои руки, пытаясь убедить себя в том, что вчера ему показалось. Ладони по всем внешним признакам выглядели обычными. Мужские, жилистые, исхудавшие после болезни, с костяшками, ободранными на неудачной охоте, и тонкой царапиной у основания большого пальца. Ногти тоже обычные. Короткие, неровно подстриженные, и чуть потемневшие. Ни единого намёка на когти, никакого звериного ужаса, никакой мясной биологии монстра, которая вчера выбралась из него вместе с оргазмом. Вот только старый ватный матрас под ним был продран в четырёх местах. Глубоко. Чётко. Так, словно кто-то играл на нём в ножички. Максим провёл пальцем по разрывам и выдал единственное, что подходило к ситуации: — Ну… охренеть. Со стороны печи донёсся сухой кашель. Ярна, разумеется, уже не спала. Старушка сидела у огня, перебирая связки трав, и делала вид, что не смотрит на парочку. Получалось херово. Вернее, у неё шикарно получалось делать вид, что ей плевать. Просто Макс после двух недель осознанного проживания в её доме научился отличать реальное безразличие Ярны от врачебного любопытства с густой примесью старушечьего злорадства. — Матрас лично зашивать будешь! — сказала она. — Вставайте. Отправитесь сегодня на рынок в Сухой Брод. Припасы нужно пополнить. Влада лежала рядом с Максом, завернувшись в стёганое одеяло до подбородка. Серебристые волосы девушки веером рассы́пались по подушке, глаза казались сонными, но внимательными. Вчера ночью она долго гладила его ладони, пока когти втягивались обратно с мерзким тянущим чувством. Клыки уходили ещё медленнее. От этого Макс почти минуту шепелявил, как вампир из провинциального театра, а Влада хихикала ему под мышку. Сейчас девушке было уже не смешно. Она смотрела на Ветрова взглядом лекаря, оценивающего рану, которая вроде бы затянулась, но под кожей ещё копит гной. — Болит? — спросила она. — Гордость? Да. — Я про пальцы. — Тянет… И в дёснах тоже. — Максим провёл языком по зубам. — Ощущение, будто тело решило сделать капитальный ремонт без предупреждения. — Значит, проявление закрепилось. — А варианты «перенервничали или массовая галлюцинация» уже не рассматриваем? Влада приподняла голову: — Рассматриваем. Вот только они не учитывают когти. Максим сел поморщившись. Рубцы на боку стянуло от движения, а в плечо с меткой будто воткнули тёплую спицу. После вчерашней близости собственное тело ощущалось гораздо живее, плотнее и опаснее. — И что теперь делать? — спросил он обеих женщин. Влада села, придерживая одеяло на груди. — Нужно подобрать тебе гардероб. — Мой настолько уж плох? — Твой пахнет кровью, мной и вчерашним полуоборотом. Если в нём выйти в свет, любой дворовый пёс учует. Да и волки поймут, что ты чужак… с меткой. — Так, я и есть чужак с меткой. — Вот именно. Но кричать об этом не стоит. Ярна направилась к сундуку, стоявшему у стены. Старый, потемневший от времени, с железными накладками. Крышка сундука открылась с протянутым, обиженным скрипом. Старуха порылась внутри и вытащила целый комплект одежды. Тёмные штаны из плотной ткани, рубаху, жилет из потёртой кожи и куртку с подбитым мехом, воротом. Влада слегка изменилась в лице. Почти незаметно, но Макс увидел. Он слишком хорошо изучил дыхание девушки, её взгляд и то, как она сжимает пальцы, когда начинает переживать. — Чьё это? Ярна держала одежду обеими руками, словно обняв. — Это моего сына. Максим знал, что пожалеет, но отступать было поздно. — А он... — Мёртв, — сказала Ярна. — Если хочешь узнать как, спроси сразу. Ненавижу, когда люди ходят вокруг темы смерти, как вокруг пролитого супа посреди кухни. Влада тихо произнесла: — Радмир. Ярна кивнула. — Не лично… Волки его. Семь лет назад. Сын возил лечебные травы через южный тракт. Чёрные Скалы решили, что лекарские сборы должны идти через их представителей. Мой олух решил, что у него есть хребет. Этот хребет ему и сломали. Максим нерешительно таращился на одежду в руках Ярны. От ткани несло затхлостью, старой кожей и слабым, почти растворившимся запахом мужчины. В этом запахе уже не было жизни, только память вещей. — Ярна... — Да не мнись ты, как де́вица у приданого. Одевай. Мёртвому одежда ни к чему, а живому ещё как пригодится. Если порвёшь, зашью. Если испачкаешь, отстираю. Если сгинешь в ней по своей глупости, передам следующему идиоту. — Как трогательно. — Я могу быть и ласковее, но тебе сразу станет противно. Влада помогла Ветрову переодеться. Максим сначала хотел сделать всё сам, но рубцы на боку и плечо доходчиво объяснили, что героизм лучше дозировать, иначе Ярна снова напоит отваром, после которого язык два часа ощущался сушёной лягушкой. Штаны оказались чуть коротки, зато удачно сели по бёдрам. Рубаха свободная, грубая, с завязками у ворота. Кожаный жилет скрыл худобу, а куртка добавила плечам прежней ширины. Когда Влада помогала затягивать ремень, Максим перехватил её взгляд. — И как я тебе? — Сойдёшь за местного… Если сильно прищуриться. Ярна бросила в сторону опера мягкие сапоги. — На рынке молчи, пока тебя не спросили. Если спросят — ты дальний родич Владаны с северной стороны. Болеешь. У меня лечился. В город никогда не ходил, людей не знаешь, поэтому и ведёшь себя как придурок. — Шикарная легенда. Особенно та часть, где я придурок. — Зато достоверная. — Ярна, вы же понимаете, однажды я полностью выздоровею и... — Очень на это надеюсь. Хоть воду из колодца будет кому натаскать. Старуха сунула Владе в руки потёртый кожаный кошель с медью. — Нам нужны соль, крупа, ткань на чистые бинты, железные иглы, настойка от судорог и корень лунника. Волосы спрячь и метку закрой. На рынке лишние глаза хуже оводов, кусают больнее. Девушка послушно убрала волосы под платок тёмного цвета и сразу же стала выглядеть иначе. Чуть уставшая, с мозолистыми руками и взглядом волчицы, с которой лучше не спорить. Максиму это не понравилось. Он привык к волосам Влады. К их манящему серебру, переливающемуся в лучах восходящего солнца. Прятать их казалось ему неправильным.

***

До человеческого посёлка шли пешком около двух часов. Дорога вилась через лес, потом спустилась в распадок, пересекала полузамёрзший ручей и упёрлась в старый тракт, мощённый битым камнем. Максим заметил, что тракт был проложен по всем правилам: камни лежали плотно, присутствовали желоба для отвода воды, а на обочинах торчали верстовые столбы с вырезанными на них знаками. Влада, перехватив его взгляд, пояснила: — Людские Печати. Люди дороги строят. Волки их охраняют. Каждый делает то, что умеет. Сапоги сына Ярны оказались невероятно удобными, а тело после вчерашней подзарядки словно поднялось ещё на одну ступень. Максим шёл и слушал, как под землёй шевелятся корни, как в кустах справа затаилась мелкая птица и как у Влады под курткой бьётся сердце. Последнее мешало сильнее всего. Каждый раз, когда ветер приносил её запах, тело отзывалось. Не так призывно, как ночью, но глубже. Голод и желание теперь обитали рядом, разделённые тонкой перегородкой. Ветрову приходилось мысленно встряхивать себя за шиворот, чтобы не превратиться озабоченного юнца. Наконец-то в поле зрения появились огороды, изгороди, дым от печей и человеческие голоса. Дорога вывела пару к посёлку. На въезде стоял шлагбаум — грубо сколоченный, но визуально крепкий, с вырезанным на перекладине знаком, отдалённо напоминавшим глаз. А ещё Печать. Максим почувствовал её раньше, чем увидел. От знака тянуло сухим теплом и чем-то похожим на запах ментола. — Что это? — Магия Знака. Человеческая. Защита от диких тварей, — ответила Влада. — Любой, кто войдёт в посёлок с дурными намерениями, будет замечен. Печать запоминает след. Если внутри случится убийство, магистрат узнает, кто пересёк границу перед смертью жертвы. — И это реально работает? — Против людей? Да. Против оборотней — не очень. Мы умеем прятать следы, если нужно. Несмотря на то что посёлок назывался Сухой Брод, воды вокруг было с избытком. Канавы блестели после ночного дождя, а у колодца стояла очередь с вёдрами. Дома низенькие, большей частью глиняные, многие с резными косяками, на которых виднелись знаки. Не украшения. Пока шли, Влада учила Максима различать их рабочие линии: защита от огня, сырости, дурного глаза и ночных гостей. На некоторых воротах висели пучки трав, на других стояли волчьи метки. Воняло так, что у Ветрова кружилась голова. Лошади, навоз, дым, печёный хлеб, прелая солома, человеческий пот, мокрая шерсть, травы, соль, рыба и страх… Очень много страха, исходящего от жителей. Они нервно поглядывали в сторону сторожевой вышки и умолкали, стоило пройти по улице человеку с волчьей пряжкой на поясе. — Дыши ртом, — тихо сказала Влада. — Тогда я не буду чувствовать эти запахи? — Именно. — Поздно. Я уже знаю, что вон тот мужик недавно чеснок жрал, а у женщины, что у колодца гниёт нога. — Тогда не отставай, — тихо сказала Влада, беря его под руку. Вид у девушки был расслабленный, но Макс через метку чувствовал, что Влада была напряжена до предела. — После рынка нам нужно успеть к кожевеннику. У него можно купить ремни для упряжи, которую Ярна починить хочет. — У старухи есть лошадь? Какого хрена мы тогда пёрлись пешком? — Нет. Ремни нужны для… другого. Для тебя. — Неужели, я на лошадь похож? — Ты похож на человека, которому понадобится упряжь для тренировок. Ярна хочет, чтобы ты тягал тяжести. Грубый способ нарастить мышцы, но действенный. У первого ряда их встретила торговка крупой. Полная женщина с красным лицом, ловкими руками и взглядом, который успевал посчитать навар с клиента раньше, чем покупатель открывал рот. — Владана? — удивилась она. — Так ты вернулась в наши края? Влада чуть напряглась. — Как видишь, тётушка Лойса. — Видеть-то вижу. Только глаза нынче врут чаще языка. А это кто? Жених? Лойса просканировала Макса взглядом от сапог до головы. В женских глазах дрогнуло любопытство. — Родич, с северной стороны, — сказала Влада. — После горячки. Ярна вытянула. — Худой какой, — вынесла вердикт Лойса. — Спасибо, — не удержался Максим. — Я старался. Торговка удивлённо моргнула, потом фыркнула. — Язык подвешен. Значит, выкарабкается. Влада незаметно наступила Максу на ногу. Легко, но с явным обещанием позже продолжить педагогическую работу. — Нам нужна крупа, соль, мука и сухари, — сказала она. Лойса сразу перестала улыбаться. — Соль? Осторожней сегодня с солью, деточка. Сегодня на площади с солью уже перебор. Влада подняла взгляд. — Кого-то взяли? — Данку Рыжего. Протащил два мешка мимо речной печати. Оправдывается, мол, для больной жены... Но сказки всё это. Все для больных жён таскают, пока волчий налог не заставят платить. Ветров слушал внимательно, мотая на ус информацию. Слова сами цеплялись за слух: речная печать, волчий налог, соль. В его прежнем мире соль была одним из самых дешёвых специй на кухне. Здесь же за «белую смерть», оказывается, можно было отхватить кучу проблем. — Кто судить будет? — спросила Влада. — Дневной магистрат. Только и дозор уже тоже на площади. Соль-то с южной дороги, а та до старого раздела была под Ночным правом Чёрных Скал. Теперь вроде как уже под Белыми Клыками, но кто там их хвосты разберёт. Человеческий судья прочитает запись, волчий старшо́й поставит метку. Удобно. — Ага, видимо всем, кроме Данки, — буркнул Максим. Лойса прищурилась. — Родич у тебя, больно уж говорливый. — Сами в шоке. Видно, после горячки язык первым отрос, — ответила Влада. Торговка хмыкнула, развернулась и начала отмерять заказ. В голове Ветрова постепенно складывалась юридическая картинка. Днём в Терра Люпус судит человек. Волки рядом, потому что дело пахнет дорогой, налогом и территорией. Красивый договор между двух юрисдикций. В переводе на привычный язык — два начальника на одну шею, и оба умеют давить. Дальше отправились к мяснику. Там Максиму стало хреново. Разделанные туши свиней висели на крючьях. Тёплая кровь стекала по деревянному жёлобу, а жир маняще блестел на свежих срезах. Мясник, сухой мужик с лысой головой рубил кость топором. Аромат свежей крови разбудил в Максе то, что вчера гнало́сь за оленем. Он шумно сглотнул. Влада встала поближе, заслоняя пару плечом от прилавка. — Не сюда, — тихо велела она паре. — Смотри на меня. — Я в порядке. Мясник поднял взгляд. — Владана? Рад видеть тебя среди здравых. Чего требуется? — Сухого мяса на три дня, дядя Симеон — сказала Влада. — И костей для отвара. Мясник посмотрел на Максима. — Очередной хворый? — Да. — Бледный какой… Ему бы печень. Свежую. Кровь вернуть. Максим в очередной раз чуть не съязвил, но вовремя прикусил язык. Вот только прикусил слишком сильно. Во рту появился вкус крови, и мир дрогнул. Мясо на крючьях вдруг подозрительно начали приближаться. Звук топора стал громче на пару тонов. Сердца посетителей рынка забились разными, но такими манящими ритмами. Влада быстро схватила Ветрова за подбородок и повернула к себе. — Макс. — Я здесь. — Глаза. — Что? — Зрачки поплыли. Считай! Он закрыл глаза и заставил себя считать про себя. Один. Два. Три. Мясник молча завернул мясо в серую ткань. — После горячки, говоришь? — спросил он у Влады. — После очень сильной горячки. — Тогда не води его мимо крови. В таком состоянии звериный дух может пристать. Влада бросила на прилавок монеты. — Спасибо, учту. Кожевенник оказался сухим, жилистым мужиком с руками, покрытыми шрамами и въевшейся в кожу краской. Он долго разглядывал Максима, потом перевёл взгляд на Владу и понимающе хмыкнул. — Родич, значит? — Дальний, — подтвердила Влада. — С севера. Горло повредил. — Вижу, что дальний. — Кожевенник сплюнул на землю коричневую от табака слюну. — Одет в вещи с чужого плеча, смотрит на всё, как на диковину, да молчит. Либо ты прячешь его от кого-то, либо он сам прячется. Мне, впрочем, всё равно. Ремни вон, на стенке. Выбирай. Они выбрали три крепких полосы с медными пряжками. Влада расплатилась и пара уже собиралась уходить, когда Максим заметил у выхода кожевенной мастерской небольшой алтарь. Глиняная фигурка. Женщина с поднятыми руками, в которых она держала две луны, стояла на полке, окружённая пучками сушёных трав и огарками свечек. Перед алтарём лежала щепотка соли и пара медных монет. — Это кому? — спросил Максим, ненароком нарушая легенду. Кожевенник удивлённо поднял бровь, но ответил: — Хозяйке Дорог. Смотрящей Между Мирами. Это если по-нашему, по-человечьи. Волки зовут её по-другому. Не знаешь, что ли? — Он из глухомани… лютейшей, — быстро вмешалась Влада. — Там культы другие. — Ну да, — Кожевенник посмотрел на Максима ещё раз. — Ты, северянин, помни главное. В наших краях Хозяйку весьма уважают. Даже волки чтут нашу богиню, хотя и по-своему. Она границы держит. Если границы рухнут — все умрём. И люди, и нелюди. Максим поспешно кивнул, и, забрав покупки, они с Владой вышли. За воротами лавки Ветров тихо спросил: — Что ещё за Хозяйка? — Она из старых богинь, — ответила Влада. — По слухам, была первой, кто провёл границу между мирами. Её именем давным-давно скрепляли старые договоры, а её жрицы когда-то были хранительницами порталов. — Когда-то? — Радмир уничтожил последний храм Хозяйки на юге. Сказал, что границы нужно не хранить, а ломать. На площади перед невысоким зданием магистрата собралась небольшая толпа. Здание было каменное, с белёными стенами и тёмной, черепичной крышей. Над дверью висела дощечка с вырезанным знаком: круг, весы и открытая ладонь. По обе стороны двери стояли двое мужчин в длинных серых кафтанах, на груди у каждого висела серебряная пластина. Людская власть. Право Дня. Рядом, у столба с волчьей меткой, стояли трое из дозора. Оборотни. Максим понял это не по физиологическим признакам. Парни выглядели почти что людьми, но пахли иначе. Плотнее. Шерстью под кожей, лесом и уверенностью того, кто привык, что толпа перед ним всегда расступается. Высокие, широкоплечие, в куртках из кожи, с ножами на поясе и короткими копьями. Один постарше, с проседью в бороде и волчьей пряжкой на поясе. Двое моложе. Они смотрели на людей так, как ППСники смотрят на подвыпившую компанию у подъезда. Спокойно, но мысленно уже готовясь тащить всю компашку в отдел. У столба находился рыжий мужик лет тридцати пяти. Руки связаны перед собой, лицо разбито, губа прилично опухла. Возле ног преступника лежало два серых мешка. Из одного просыпалась соль, сверкая на грязной площади снежными крупинками. На крыльцо вышел судья. Тощий мужик, в тёмном кафтане, с длинной цепью на груди, а в руках папка из плотной кожи. Он раскрыл её и начал читать. Речь показалась Ветрову странной. Макс понимал слова, но многие термины цеплялись за слух. Речная печать, обходной сбор, ночная доля, вторичная контрабанда, семейное ходатайство. — И что ему будет? — тихо спросил Максим. — За первый раз — штраф с конфискацией груза, — ответила Влада. — За повторный — клеймо обходчика и каторга на дороге. А если волчий дозор докажет, что соль шла через ночную тропу, добавят плеть. Или сломают пальцы. Зависит от старшего. — За обычную соль? — У нас соль — это налоги, дорога, право на провоз и защита караванов. Когда человек тащит соль мимо сбора, волки считают, что он пользуется дорогой, но не платит за клыки, которые её охраняют. Максим посмотрел на обвиняемого. Тот стоял, сгорбившись, но молчал, не пытаясь оправдываться. В толпе зарыдала дамочка с отпрыском на руках. Скорее всего, женщина рыжего. Ребёнок внезапно зашёлся в приступе кашля. Вот тебе и «больная жена». Ветрову всё стало ясно: парень хотел заработать на лекарство, решил обойти налог и попался. Судья дочитал обвинения и повернулся к старшему волков. — Право Дня признало подлог провозной записи и обход речной печати. Право Ночи подтверждает нарушение троп? Старший оборотень вышел вперёд. Голос его прозвучал низко, но площадь услышала каждое слово. — Ночная тропа отмечена. След мешков был на нашей земле до рассвета. Долг перед дорогой подтверждаю. Рыжий вдруг вскинул голову. — Я жене нёс! У неё жар третий день. А магистр не принял без оплаты. Я бы вернул сбор после ярмарки! Молодой дозорный вдруг ударил мужчину в живот. Быстро, почти лениво. Рыжий согнулся и захрипел, а женщина в толпе испуганно вскрикнули. Старший волк даже не головы повернул. — На дорогах не торгуются после поимки, — сказал он. Судья лишь поморщился. Видимо, людская власть не любила, когда волки демонстрировали свою силу. Макс же почувствовал, что пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. На Земле тоже били. Только там хотя бы делали вид, что так делать нельзя. Здесь же, даже видимости никому не требовалось. Влада тихо сказала: — Не надо. — Я ничего не делал. — А пахнешь так, словно сейчас сделаешь. Судья звучно объявил наказание. Конфискация соли, двойной штраф, две недели работ на дороге и семь ударов плетью от дозора за нарушение волчьей тропы. Толпа продолжала молчать. Женщина с ребёнком охнула, но тут же зажала рот свободной ладонью. С рыжего стянули верх и привязали к столбу. Первый удар плети рассёк воздух мокрым хлопком. Максим даже дёрнулся всем телом. Кожа на спине преступника разошлась красной полосой. Второй удар лёг рядом. На третьем мужчина застонал. На пятом колени мужчины подломились, но верёвки удерживали вес. На седьмом волчий дозорный отступил и хмыкнул. Судья поставил на лист приговора печать. Старший волк провёл когтем по столбу рядом с головой Данки, оставив зарубку. — Долг записан, — произнёс он. — Долг будет отработан. Толпа начала расходиться. Внутри Максима тихо бурлила ярость. Натура полицейского требовала пойти к судье, обозвать произошедшее пыткой, вызвать врача или местную прокуратуру, написать рапорт и завести дело. Другая часть, новая и ещё малопонятная, в это время оценивала силу волков, расстояние до ножа у ближайшего дозорного, запах крови на площади и слабость собственных ног. Влада посмотрела на Макса: — Теперь ты понял? — Что именно? — Почему люди кланяются волкам, даже когда ненавидят. Почему волки считают людей вечными должниками. Пусть люди и держат города, но дорога принадлежит тем, кто ночью может прийти за солью, кровью и даже плотью. Макс посмотрел на рыжего, которого в этот момент отвязывали от столба. Жена подбежала к мужчине, ребёнок на её руках продолжал кашлять. Никто из дозора им не мешал. Наказание было озвучено, долг записан, жизнь шла своим чередом. — Какой удобный мир, — проворчал Ветров. — Нет. Обычный. Он хотел было возразить, но слов не нашлось. В новом для него мире, видимо, всё держалось на страхе, долге и привычке. Максим осознал неприятную вещь: если он продолжит жить в Терра Люпус по земным принципам, его быстро убьют. Значит, придётся учиться. Не соглашаться, не принимать, а учиться. — Пошли, — сказала Влада. — Нам ещё надо в аптеку.

***

За последние дни Алиса стала оглядываться даже тогда, когда за спиной у неё никого не было. Ирина даже начала подозревать, что дочь реагирует не на звуки, а на что-то иное. Девочка могла сидеть за столом, ковыряя вилкой в тарелке, потом вдруг замирала, поднимала голову и смотрела в коридор. Или в окно. Или на потолок. Как кошка, смотрящая в одну точку. Словно кто-то позвал её, но беззвучно. За две недели, после обнаружения подозрительной слежки, Алиса, визуально, стала… тоньше. Не худее, хотя щёки старшеклассницы впали, а острее. Она плохо спала, всё чаще раздражалась из-за мелочей, закрывала окно даже в духоте натопленной комнаты и перестала пользоваться любимыми наушники на улице. — Музыка мешает, — ответила Алиса, когда мать заметила новый бзик. — Чему мешает? — Слышать. Ирина не стала уточнять, что именно дочь хочет услышать по дороге из школы. Она вообще старалась спрашивать Алису как можно реже. Любой вопрос натыкался на стену враждебности. Это пугало женщину. Согласно родительским форумам, мать, которая перестаёт задавать вопросы, обычно боится услышать правду. Вечером Алиса сидела на кухне и ела рубленую котлету. Вернее… как ела… Терзала несчастную вилкой, выковыривая середину и снова недовольно кривясь. — Она сухая. — Котлета как котлета, — сказала Ирина. — Она пережаренная. — Ты же раньше такие любила. — Раньше папа был жив, а я не чувствовала столовку из класса на втором этаже. Много чего раньше было. Ирина сжала пальцы на фарфоровой чашке с чаем. От таких фраз женщине хотелось кричать, но она понимала, кричать бесполезно. Алиса продолжала жить с оголёнными нервами. Любое резкое слово тут же превращалось в очередной скандал. — Могу сделать тебе омлет. — Не хочу. — А суп? — Мам, я же не маленькая. Не надо вокруг меня бегать, как вокруг больной лялечки. Ирина убрала тарелку, включила чайник и открыла старенький холодильник. В нём лежал кусок говядины, купленный для завтрашнего супа. Хороший такой кусок, свежий, тёмно-бордовый. Алиса стремительно повернула голову принюхиваясь. Ирина это заметила. — Что? — Ничего. — Алиса. — Пахнет сильно. — Мясо и должно пахнуть мясом. Девочка встала, подошла к открытому холодильнику и взяла пакет. Развернув край плёнки, она наклонилась и глубоко вздохнула. Не как человек, который проверяет свежесть продукта, а странно, словно животное. Ирина внезапно ощутила озноб. — Лис... Алиса вернула мясо обратно и захлопнула холодильник. — Нормальное. Только с солью не переборщи. — Я не собиралась сегодня его готовить. — Знаю. Родственницы подозрительно посмотрели друг на друга. — Мне надо доделать уроки, — сказала Алиса и стремительно покинула кухню. Ирина осталась одна и устало села на стул. Чайник, закипев звонко щёлкнул. На тарелке остывала разодранная в клочья котлета. Она вдруг вспомнила про шрам на плече дочери и тот Пашкин взгляд, разглядывающий видео, где промелькнула тень у гаражей во дворе. Максим, царство ему небесное, бывало,, приговаривал: «Если что-то выглядит плохо, скорее всего, оно ещё хуже». — Да чтоб тебя, Ветров, — прошептала Ирина. — Даже мёртвым умудрился оставить мне тут полный дурдом. Телефон завибрировал. Пашка. «Сегодня на посту появлюсь чуть попозже. Поставил двух наблюдателей у гаражей. Не выпускай Алису одну после темноты». Ирина ответила: «Ты считаешь, что я идиотка?» Ответ пришёл через пять секунд: «Нет. Поэтому и пишу». Она ещё долго смотрела на погасший экран. Потом спрятала телефон, встала и достала из холодильника говядину. Постояла, вращая холодный кусок плоти в руках, и положила обратно. Обсуждать новые подозрения с Алисой женщина пока не хотела. Но пугаться Ирина уже начинала всерьёз.

***

Савельев не любил работать с алкашами. Не потому, что был снобом. Просто те работали по собственному кодексу, в котором обещание, данное за бутылку, было священным ровно до следующего пузыря, после чего переходило в область алкофольклора. Увы, выбирать оперу было не из кого. К тому же у дворовых почитателей Диониса было одно важное качество: они видели окрестности получше любой камеры. Средства видеонаблюдения смотрят туда, куда направят объектив при установке, а колдырь туда, где можно хоть что-то приХватизировать. Потому вечером Пашка сидел на лавочке двора Ветровых между Валерой Косым и дядей Геной по прозвищу Профессор. Профессор когда-то работал электриком, читал советские журналы и мог на спор за минуту починить дверной звонок, если ему нальют и не будут мешать. — Значит так, мужики, — начал Пашка. — Нужны глаза за гаражами и путепроводом, что за ними. Причём ночью! И без геройства. Заметите кого необычного — сразу звоните мне. Но предупреждаю... Не подходить к необычному, не орать на него, не кидать в него камни и не звать третьим. Вопросы? Валера Косой почесал щетину: — А необычное — это как? Пашка достал распечатку стоп-кадра. Профессор посмотрел на картинку с умным видом и громко икнул. — Это что, нарик такой? — Типа того. — Какой-то… большой нарик. Валера прищурился. — А я что-то подобное уже видел. Пашка замер. — Где? — Под путепроводом дня три назад. Решил, что бомжара очередной. Бо́сый был… бедолага. А на дворе ноябрь! Я ему говорю: эй, брат, холодно же, а он на меня так посмотрел, что я чуть не обделался... Взгляд... как будто у мертвеца. — Валера поёжился. — Я сразу сообразил, что разговор у нас не заклеится, и свалил подобру-поздорову. — А чего не сообщил? — Кому? Вашим, что ли? «Алё... менты? У нас здесь новый бомж завёлся». Меня и так участковый не особо жалует. Пашка достал сигарету, но не закурил: — А что за тоннель? — Под путепроводом, за гаражами. Где теплотрасса идёт. Там старый лаз в коллектор. Пацаны раньше постоянно лазили, потом, один ногу сломал, так вход заварили. Но, как сам понимаешь, всё на соплях держится. Профессор кивнул. — Точно… Зато там тепло и сухо. Если кто и ночует, то только там. — А следы видели? — Только грязь, — сказал Валера. — Да босые отпечатки. Большие. Думал, это Толян Чугунный после запоя обувь посеял. Он мастак. Пашка вынул из кармана две сотенные купюры и положил на лавку. — Тогда сегодня просто смотрите. Издалека! Мне нужно время, направление и точное место, куда он уходит. Профессор посмотрел на деньги. — А если нас запалят? — Тогда представьте, что бросили пить, и бегите изо всех сил! Валера хмыкнул: — Понял. Бежать, значит. — И желательно до того, как он решит с вами познакомиться поближе. Пашка встал и уже через десять минут был у гаражей. Ветер тянул со стороны путепровода сыростью и мочой. Савельев включил фонарик на сотовом и направился вдоль стены, внимательно глядя под ноги. Следы обнаружились там, где асфальт переходил в грязь. Длинные и слишком глубокие для обычного человека. Пашка присел и сфотографировал. Потом положил рядом пачку сигарет для отражения масштаба проблем. — Ну, привет, неустановленное животное крупных размеров, — пробормотал он. — Сейчас мы тебе биографию-то напишем. В моём любимом жанре… уголовного дела. Со стороны путепровода потянуло холодом. Савельев задрал повыше фонарь. Луч скользнул по бетонной стене, подсветив старое граффити, пересёк ржавые трубы и выхватил на серой поверхности четыре знакомые, длинные царапины. Пашка нервно сглотнул и настороженно осмотрелся. Никого. Царапины были свежими, а ниже кто-то размазал грязью кривой символ. Не букву, и не рисунок. След. Почти лапа, только пальцы на ней уж слишком длинные. — Лебедев меня точно прикончит, — пробормотал Пашка.

***

«Дом сухого листа» – так гласила вывеска над небольшим зданием аптеки. Внутри было тесно и пахло, как должно было бы пахнуть в избушке на курьих ножках бабы-Яги. Всевозможным разнообразием трав и масел. Полки до потолка, ящики с надписями, связки корней, бумажные свёртки, стеклянные банки с порошками, сушёные ягоды и настойки в мутных бутылках. За стойкой дремал лысый старик с длинными седыми бровями и пожелтевшими пальцами. На шее амулет Белой Луны, а на запястье — кожаный браслет с небольшой волчьей меткой. Значит, торгует со всеми. Умный старик. Или трусливый. На звук дверного колокольчика аптекарь открыл глаза и приветливо улыбнулся. Влада передала ему список Ярны. Старик пробежал глазами и цокнул языком. — Лунника мало осталось. После последней луны почти весь разобрали. Сами понимаете, судороги у молодняка, срывы, дурные сны. Волки в это время часто нервничают. — Мне нужен чистый корень. — Чистый всем нужен, но есть только резаный, с примесью сон-травы. Зато дешевле. — Я сказала чистый! Аптекарь поднял глаза и сощурился. Узнал? Максим напрягся. Влада стояла невозмутимо. Платок прикрывал её волосы, но глаза спрятать было невозможно. — Северная? — спросил аптекарь. — Да. — От Ярны, что ли? — Да. — Тогда будет тебе чистый. За двойную цену. — За обычную, — спокойно парировала Влада. — Иначе Ярна узнает, что ты смешиваешь лунник с сон-травой для молодняка. Старик аж поперхнулся. Максим с интересом посмотрел на свою пару. Искусство переговоров во всей красе. Ни единого крика. Просто Влада аккуратно положила нож на стол лезвием к собеседнику, даже не доставая его из ножен. — У Ярны слишком уж длинный язык, — проворчал аптекарь. — И хорошая память. — Ладно, обычная цена. Но если кто спросит, ты заходила ко мне за крапиво́й. Пока старик собирал травы, в аптеку вошли две женщины. Молодая, с корзиной, полной яиц, и постарше, в тёмном платке и с лицом профессиональной сплетницы. — Говорят, гонцы с юга повсюду, — сказала старшая. — Лекарку ищут, сереброволосую. Влада даже не шелохнулась. Максим же, стоявший у противоположной стены, заставил себя рассматривать полку с сушёными ягодами. — А при чём тут наш Брод? — спросила молоденькая. — Не знаю. Приказ прошёл через старших. Коли сереброволосая женщина появится на землях людей, сообщить тут же дозору. Она вроде как украла… кровь клана, или нарушила брачный договор и привязала чужака… меткой! Аптекарь замер на секунду, затем продолжил заворачивать заказ. — Как это… меткой, да чужака? — ахнула молодая. — Да кто этих волков разберёт. Говорят, что чужак опасен, а лекарка будто бы в помутнении. Её надо вернуть в клан Чёрных для защиты. Магистрату Лунного Брода велено проверять всех северных без разбора. Теперь уже и людям волков придётся искать. Вот тебе и Право Дня. Влада неспешно приняла свёрток у аптекаря. — Сколько с меня? — спросила она. Старик назвал сумму. Даже чуть меньше обычной. Всё же узнал? Влада расплатилась и направилась к выходу, кивнув Ветрову. Когда они вышли на улицу, Максим схватил девушку за ладонь и потащил в узкий проход между домами. — Нас ищут… официально? — Да. — Из-за обычного, брачного договора? Влада сжала свёрток с травами. — Радмир умеет делать мерзость законной. Если он заявил, что я больна, украдена или связана ложной меткой, часть кланов сделает вид, что поверил. Магистраты людей любят бумаги, а старейшины кланов любят поводы. — Значит, охота на нас больше не тихая. — Она никогда и не была тихой. Просто теперь, у неё есть законное обоснование. Максим обернулся на улицу. Люди всё так же ходили по рынку, торговались, ругались, да тянули детей за руки. Обычная жизнь, в которую теперь внедрили их имена. Где-то по дорогам летели запросы, приказы и донесения. Радмир давил их системой, кланами, правом и страхом. Ветров вдруг отчётливо осознал: табельный в этом месте не решил бы и половины проблем. Даже если бы тот у него был. — Сваливаем? — спросил он. — И как можно быстрее. — Пройдём через рынок? — Нет. Через огороды, но там могут быть... Девушка договорить не успела, так как с крыши сарая спрыгнула тень. Высокий, худой незнакомец в тёмной куртке и повязкой на голове. Второй вышел из-за штабеля дров у забора. Плечистый, с короткими рыжеватыми волосами и шрамом через верхнюю губу. Оба пахли одинаково страшно: чёрный камень, мокрая шерсть и кровь. – Следопыты Радмира, – прошептала Влада и шагнула вперёд. Метка тут же отвесила Ветрову ментальный подзатыльник. — Макс. За спину. — Ещё чего. — Максим. — Я тебе не мешок с картошкой. Худой улыбнулся. Его зубы казались почти человеческими, только клыки чуть длиннее. — Владана Серого огня? Хозяин велел вернуть тебя целой и невредимой. А вот чужака… можно и по кусочкам. — Хозяин слишком много о себе думает, — ответила Влада. Голос девушки изменился, став ниже и чуть плотнее. — Лап не хватит, всё выполнять. Рыжий со шрамом шумно втянул носом воздух и посмотрел на Ветрова. — Он пахнет ею… и болью. Чую, как в нём просыпается кость. — Как мило, — сказал Максим. — Диагноз вместо вежливого «здрасти»? — Максим, — Влада даже не повернулась. — Не лезь под когти. — Я опер. Для меня это уже профдеформация. Рыжий кинулся первым. Быстро. Слишком быстро для человека. Максим успел прыгнуть в сторону, но тело всё ещё запаздывало за новым зрением. Удар вскользь задел плечо и отбросил опера к стене. Воздух вышибло из лёгких, а перед глазами вспыхнули белые точки. Зато руки хорошо помнили заповеди майора Егорова, преподававшего Ветрову самбо в учебке. Бросок вперёд, локоть в ребро, колено вперёд и разворот корпуса. Не ожидавший сопротивления Рыжий отскочил и оскалился. — Точно… просыпается. Влада встретила худого резким ударом в горло. Тот отлетел к сараю, но тут же вскочил, хрипло посмеиваясь. Пальцы оборотня вытягивались, ногти чернели, лицо стало уже, а скулы резче. Частичный оборот. Максим уже видел подобное. В собственном исполнении. Однако на чужом теле этот процесс выглядело неэстетично. Рыжий снова пошёл на капитана, но Ветров уже был готов. Почти. Он скользнул вниз, пропуская удар над плечом, схватил следопыта за куртку и врезал лбом в переносицу. Рыжий зарычал от боли и слепо полоснул Макса когтями. Куртка покойного сына Ярны разошлась на груди, а кожа под ней вспыхнула болью. Ветров быстро оценил повреждение. Царапина, но кровь проступила. Её запах ударил в нос не слабей хука боксёра. Тело Макса отреагировало мгновенно. Суставы пальцев свело. Ногти начали давить изнутри, а зубы заныли так, что он едва не потерялся в ритме боя. Рыжий, почувствовав это, оскалился ещё шире. — А вот и нутро… — Ты что, из любителей всё комментировать? — прохрипел Макс и врезал рыжему сапогом под коленную чашечку. На Земле такой удар нейтрализовал бы соперника на какое-то время. Но Рыжий только охнул и посмотрел вниз. Этого было достаточно. Ветров вцепился растущими пальцами в шрамированное лицо и с силой впечатал оборотня затылком в стену. Раз… второй… На третьем, отмахивающийся следопыт случайно попал ему в бок. Боль в ране вспыхнула ядерным взрывом, и Макс рухнул на одно колено, а Рыжий поднял руку для добивающего удара. Вдруг трансформированная рука оборотня «растворилась» в серебряной вспышке. Влада перехватила её, вывернула и сломала в локте, словно спичку. Хруст эхом разлетелся по всему переулку, а следопыт взвыл. Девушка находилась в полуобороте: глаза светились, клыки торчали наружу, а пальцы украшали длинные когти. Платок слетел, и серебряные волосы вырвались наружу. Худой бросился ей на спину, но Максим, не задумываясь, схватил с земли обломок доски и ударил его поперёк голеностопа. Оборотень запнулся, а Влада, стремительно развернувшись, распорола чужаку горло. Кровь веером брызнула на стену сарая. Худой захрипел, оседая, и схватился за шею. Влада пнула его ногой, чтобы не тот рухнул на Макса. Оглушённый рыжий пытался отползти, царапая мёрзлую землю когтями уцелевшей руки. Влада неспешно к нему подошла и, наступив на ногу, склонилась. — Владана... — прохрипел он. — Альфа... — Твоего альфы здесь сейчас нет! — Он знает... — Рыжий закашлялся. Шрамированную губу покрыли пузырики кровавой пены. — Знает, где кровь снова проснулась. Влада застыла. Максим поднялся, держась за бок. В животе всё ещё горело после удара, а рубец тянул так, словно его прострочили на швейной машинке грубой ниткой. — Какая ещё на хрен кровь? — спросил Ветров. Рыжий улыбнулся разбитым ртом. В этой улыбке не было силы, только злобное удовольствие гада, успевшего плюнуть ядом перед смертью. — Древня... — выдохнул он. — Альфа знает про старый узел и лекарку. Знает про твоего чужака... Вы сами приведёте его туда, где разрыв слышит новую кровь... Влада вдруг побледнела. Взгляд опытного опера отметил на лице девушки узнавание. Значит, следопыт высказал непустую угрозу. — Что ещё на хрен за узел такой? — спросил он. Рыжий дёрнулся, пытаясь вдохнуть, но ответить уже не успел. Когти Влады вошли под мужскую челюсть, хирургически точно, вырывая кадык, и следопыт тут же обмяк. В переулке сразу же стало тихо. Где-то за домами продолжал гудеть рынок, зазывали торговцы, кто-то ругался из-за цены на муку, и ржала лошадь. Жизнь в пятидесяти шагах продолжалась, не обращая внимания на смерть двух посланцев. Максим посмотрел на Владу, на щеке которой темнела кровь поверженного противника. Глаза девушки полыхали серебром зверя, но волчица уже отступала. — Влада, — сказал он. — Что он имел в виду? Девушка вытерла пальцы о куртку ещё тёплого следопыта, потом подняла с земли свёрток с травами. — В Терра Люпус существуют места, где ткань мира давно истончилась, — наконец объяснила она. — Лекарские хутора зачастую строили рядом с такими местами. Там легче вытягивать смерть из тела и удержать жизнь. Только проще и прорвать границу, если знать, чем конкретно ударить. — А ваш с Яроной хутор? — Возможно. — Ярна знает? — Наставница знает многое, вот только говорит только тогда, когда бывает поздно даже браниться. Из-за угла послышались шаркающие шаги. Максим поднял обломок доски и напрягся. Влада встала в стойку, но это был всего лишь аптекарь. Старик замер, увидев тела, серебряные волосы Влады, кровь на земле, и побелел. Влада недвусмысленно на него посмотрела. — Ты нас не видел. Аптекарь сглотнул. — Я... за крапивой ходил. — Умного человека сразу видно, — сказал Максим, выдохнув в облегчении. Вряд ли бы он выдержал ещё один раунд. Аптекарь стремительно развернулся и исчез быстрей, чем позволял возраст. Влада же схватила Максима за руку. — Уходим. Сейчас. — К Ярне? — Да. Если Радмир знает про старые узлы, хутор скоро станет паршивым укрытием. Максим в последний раз оглянулся на мёртвых следопытов. Потом на площадь, где ещё недавно человека наказывали за соль. Новый мир раскрывался перед ним слишком уж быстро, грубо и без всякого желания понравиться.