Глава 6. Лунный Брод

Алиса не сразу сообразила сфотографировать окно. Застыв посреди комнаты в ночнушке, она не сводила взгляд от зловещего послания. Плечо горело, сердце колотилось, как у напуганного кролика. Подчерк на стекле казался детскими, но от этого легче не становилось, ибо страшные вещи выглядят страшно в любом виде. Девочка шумно сглотнула. Горло саднило после сорванного рычания. Она сама не поняла, как именно издала́ этот звук. Тот словно сам собой выбрался из груди. Алисе даже пришлось зажать рот ладонью, чтобы не разбудить мать. Если она проснётся и увидит кровь на окне, то для школьницы начнётся сущий ад. Полиция, истерики, бесконечная череда вопросов и запрет на выход из дома. Возможно, даже приём у психиатра. У взрослых в голове на все есть удобная кнопка: если событие не вписывается в картину их мира, надо срочно придумать ему оправдание. Придя в себя, девочка потянулась к сотовому, что лежал на зарядке. Пальцы тряслись так, что первый снимок вышел смазанным. Алиса выругалась, включила вспышку и сделала ещё три кадра. Потом подошла поближе и, вспомнив, как это делала Влада, принюхалась. Кровь, железо, сырая земля, псина и ещё что-то грубое. Что-то типа камня после дождя или мокрый подвал. Возможно… тоннель. Разблокировав телефон, она набрала нужный номер. Дядя Паша ответил не сразу. Лишь на шестом гудке в трубке послышался его хриплый голос. — Савельев у аппарата. — Дядя Паша, — прошептала Алиса. Сон из голоса полицейского исчез моментально. — Алиса? Что случилось? — Он… был здесь. Пауза продлилась меньше секунды, но девочка слышала, как у собеседника изменилось дыхание. — Где здесь? — У окна. Снаружи. На стекле кровью написано… — Она ещё раз посмотрела на буквы и вдруг почувствовала, что снова хочет рычать. — Своя. Савельев выругался. Тихо, но с такой яростью, что даже телефон будто нагрелся. — Фото сделала? — Да. — Отправляй мне сейчас же и слушай внимательно. Маму не буди. Алиса сжала телефон. — А что мне тогда делать? — Закрой шторы, запри дверь в комнату и ложись спать, будто ничего не случилось. Через окно он не проберётся. Телефон держи рядом. Если услышишь шорох у окна или в подъезде — сразу звони мне. Потом ори так, будто получила автограф от… Кто там сейчас у вас, молодёжи, в любимчиках? — А ты приедешь? — Уже одеваюсь. Осмотрюсь и буду сторожить во дворе. — Дядь Паш... — Что? Алиса посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Глаза показались ей странными и желтоватыми. К тому же зрачки снова вытянулись? Да нет… Показалось. Наверное. — Он считает меня своей? Савельев снова промолчал чуть дольше положенного. — Он может считать что угодно. Ты не его. Ты дочь Макса Ветрова. Запомнила? От этих слов у девочки защипало в носу. Слишком резко и слишком больно. — Запомнила. — Умница. Отправляй фотки. Утром вызовешься вынести мусор. Возле баков увидимся. Алиса переслала снимки и закрыла шторы. Потом села на кровать, поджав ноги, и всю оставшуюся ночь слушала. Мать за стеной. Холодильник на кухне. Сосед снизу, который вставал в туалет каждый час. У Зинаиды Петровны под утро что-то тихо звякнуло, потом старуха пробормотала себе под нос: «Доигрались». Заснуть у Алисы так и не получилось.

***

Савельев встретил девочку у дальнего входа во двор. Там, где мусорные баки надёжно скрывали их от окон. Выглядел капитан, мягко говоря, непрезентабельно. Небрит, в помятой фланелевой куртке, глаза красные и лицо человека, который ещё жив только благодаря кофе. В руках полицейского висела спортивная сумка с логотипом Adidas. — Мать ничего не заметила? — спросил опер. — Я сказала, что плохо спала из-за предстоящей контрольной. — Поверила? — Сделала вид. — Мудрая женщина. Алиса подозрительно огляделась. Двор толком ещё не проснулся. Дамочка выгуливала старую, поседевшую таксу, да дворник, дядя Коля, гонял по двору лопатой мокрую кучу прелых листьев. Всё как обычное, но именно это подростка жутко бесило. Как мир смеет оставаться обычным, когда кто-то пишет кровью на окнах восьмого этажа? Неподалёку, у той самой клумбы, где был обнаружен след, лежал дохлый голубь. Шея у птицы была свёрнута, а на серых перьях темнели капельки крови. Просто мёртвая птица, аккуратно положенная как… подарок? — Своя, — прошептала Алиса, и её передёрнуло. — Ты о чём? Она молча кивнула в сторону клумбы. Пашка подошёл, присел и несколько секунд разглядывал трупик. Потом выпрямился и вытер пальцы о штанину, хотя голубя он руками не трогал. — Это наверняка он, — сказала Алиса. — Возможно. А мои алкоинформаторы ни хрена не увидели. — Пашка закурил, достал телефон, сфотографировал голубя, потом повернулся к окнам восьмого этажа. — Надпись всё ещё там? — К утру дождь прошёл. Смыл. — Алиса покосилась на руку Савельева. — А в сумке что? — Слушай сюда, Лисёныш, — сказал опер, выпуская дым в сторону. — Я обещал твоему отцу присматривать за тобой. И я буду. Но и ты должна мне помочь. Потому что эта тварь умнее, чем кажется. Если он оставляет тебе послания, значит, ты ему зачем-то нужна. — Я уже догадалась. — Поэтому, — Паша полез в сумку и достал предмет, от вида которого Алиса замерла, — Держи. На ладони полицейского лежал пистолет. Компактный, чёрный, со слегка потёртой рукоятью. Алиса не раз видела такой у отца. Тот хранил табельное в сейфе и, с двенадцати лет, раз в квартал, возил девочку в тир, где учил стрелять. — Это мой… скажем так, запасной, — сказал Савельев. — Не табельный, а личный. Макарыч. Я его почистил, смазал и вымочил пули в коллоидном серебре. Патронов полный магазин. Умеешь пользоваться? Алиса взяла пистолет. Он оказался тяжелее, чем она помнила. Холодный металл лёг в ладонь, и пальцы сами собой нашли правильное положение. Девочка передёрнула затвор, проверила предохранитель, выщелкнула магазин, осмотрела патроны и вставила обратно. Пашка даже присвистнул. — Максова школа? — Папа мне не раз говорил: «Живёшь с опером, учись стрелять. Лучше не пригодится, чем пригодится, а ты не умеешь». — Умный мужик был. — Есть, — поправила мужчину Алиса. — Он есть! Савельев кивнул и полез в карман за запасной обоймой. — Держи вторую и спрячь так, чтобы мать не нашла. Ирка, конечно, женщина понимающая, но, если увидит, что я дал четырнадцатилетней девочке ствол, она меня из него же и пристрелит. Алиса протянула пистолет обратно. — Я не смогу ходить с ним в школу. — Не сможешь. И не станешь. Сегодня я отвезу тебя сам. Держи Макарыча в комнате и спрячь так, чтобы мать не нашла. Если эта дрянь полезет ещё раз — стреляешь через окно, в голову или грудь. Лучше в голову. Если промахнёшься, стреляешь ещё. — А если это окажется… человеком? Савельев ответил не сразу. — Тогда придётся жить с этим… Но, ты будешь – жить. Алиса сжала губы. Пистолет вернулся на место. Пашка застегнул молнию, вручил сумку девочке и сел на сломанную лавку. — Покажи плечо. — Нет. — Алиса. — Не надо. — Я должен понимать, что происходит. Она долго смотрела на опера, потом отвернулась, расстегнула куртку и стянула ворот кофты. Плечо после ночи до сих пор горело, и шрам стал темнее. От него вниз уходили тонкие прожилки, будто кто-то краской нарисовал под кожей паутинку. Савельев слегка побледнел. — Болит? — Чешется. Иногда ноет. Иногда… — Она запнулась. — Иногда кажется, что внутри кто-то шевелится. Алиса быстро натянула кофту обратно. — Дядь Паша. — М? — А если я стану… такой же, как Влада? Савельев пристально посмотрел на подростка. Усталость на лице опера стала ещё глубже. — Тогда и будем разбираться. Шаг за шагом. Твой отец бы так и сделал. — Не ври… Он бы начал орать. — Ну да… Поорал бы, потом разобрался, а потом снова орал бы уже на всех остальных. Алиса неожиданно фыркнула. — Это похоже на моего папку. — Значит, курс держим правильный. Топай домой, умывайся, завтракай и выходи. Жду в машине.

***

Берсерк выкрал чистую одежду из частного двора на краю города. Дом находился у самой границы леса, за высоким забором, с будкой для крупной собаки и тёплой машиной под пластиковым навесом. Кабе́ль был старый, подслеповатый и слишком умный, чтобы лаять на того, кто пахнет смертью. Он забился в будку, поджав хвост и скулил, пока Берсерк перебирал вещи на бельевой верёвке. Штаны оказались тесными в бёдрах, рубаха пришлась в пору, а вот куртка оказалась коротковатой в рукавах. Заношенные кроссовки, что валялись на крыльце, он возненавидел сразу же. Они душили пальцы, мешая чувствовать землю, и натирали кожу. Однако Берсерк хорошо помнил наставления Альфы. Люди с подозрением смотрят на босых людей. А когда они кого-то подозревают, приходят другие... Опасные… С железом, что лает жгучим пламенем. Теперь-то он уже знал: в этом мире нельзя рвать всех подряд. Не потому, что это неправильно, а потому что след становится громким. Оборотень прятался за остановкой, неподалёку от школы, где сильно пахло мокрым бетоном, сигаретами и озлобленными людьми. Берсерк смотрел через грязное стекло павильона на девчонку. Алиса. Он знал её имя, но оно для оборотня ничего не значило. Имена были лишь частью людского шума. Но вот запах щенка он узнавал сразу. Она пахла городом, злостью, слегка молоком, бумагой, железом крови под кожей и слабым следом волчицы, которого не должно было быть в человеческом теле. Да и след этот был какой-то… кривой. Дикий и неровный. Не стая. Не пара. Неполноценная кровь. Щенок, которого пометили чужие клыки и подвесили между двумя состояниями. Но… СВОЯ. Он написал это ей ночью, потому что должен был обозначить. Так делали с найдёнышами в лесу. Так делали с теми, кто не должен был потеряться. Берсерк не понимал, почему его тянет к ней. Самка слишком мала, да и тело её не приглашало к спариванию. Во всей её сущности не было жара гона. Привычного голода, от которого самцы сходили с ума возле зрелых волчиц. Запах девочки вызывал в Берсерке нечто иное. Более древнее и глубокое. Желание лечь между ней и опасностью и скалиться на любого, кто подойдёт. Или утащить туда, где тихо, тепло и можно спать рядышком, слушая дыханье друг друга. Стая. Слово плохо укладывалось в голове. У Берсерка стаи практически не было. Его держали на цепи, кормили мясом, выпускали на врагов и били, если он путал приказы. Радмир всегда пах Альфой, властью и болью. Это было понятно. Бор пах силой. Хмурый — ложью и гнилью страха и подозрений. Владана пахла запретной кровью, лекарством, луной и тем, что хозяин так отчаянно жаждал забрать. А эта девочка пахла… потерявшимся щенком. Утром Алиса приехала в школу с высоким самцом в чёрной куртке. Тот был… не стая, но пах её домом, страхом и решением убивать. Запах самца показался Берсерку очень знакомым. Он принюхался тщательнее. Точно! Тот самый, кого Альфа хотел принести в жертву ради портала. Из-за него оборотень чуть не погиб в том странном строении из железа! Крепкий самец. Хорошо, что он рядом с щенком. А за порчу шкуры Берсерка ответит… Как придёт время. День шёл. Людские массы текли по улицам, садились и выходили в движущиеся коробки, смеялись, ругались и жрали на ходу. Берсерк вполне уверенно двигался среди людей. Он уже понял: если идти прямо, люди заметят его рост, а если чуть ссутулиться, опускать голову и пахнуть грязью, они отворачиваются. В этом мире грязных старались не замечать. Весьма полезное правило. После школы девочка вышла одна и Берсерк тут же напрягся. Алиса шла быстро, придерживая рюкзак на одном плече, и постоянно оглядывалась. Услышала? Или почувствовала? Наверняка. Ещё немного, и точно услышит. Ещё немного, и научиться понимать, где он прячется. Но, пока этот мир для щенка был слишком уж громким. У самой остановки к ней направился самец. От него несло спиртом, несвежей одеждой, мочой, топливом и тупостью. Взрослый, грузный мужик с красным лицом и водянистыми глазами. Он загородил девочке путь и что-то сказал. Берсерк не разобрал слов, да и слова были лишними. Запах сказал всё: чужой самец хотел самку. Рука чужака потянулась к плечу девочки, но Алиса ловко увернулась. Берсерк насторожился, тихо зарычав. Мужчина нелепо засмеялся и шагнул следом. Девочка сказала ему что-то резкое, с раздражением в голосе. Щенок не боится стать добычей? Это хорошо. Потом подъехала железная коробка с людьми. Двери открылись, выпустив запах пота и мокрой одежды. Алиса скользнула внутрь быстро, почти по-волчьи, в самый последний момент. Мужчина попытался сунуться вслед, но двери закрылись перед красной рожей. Автобус ушёл. Пьяный самец плюнул на асфальт и выругался. Берсерк продолжил стоять в тени киоска. В груди оборотня поднималось новое, непривычное ощущение. Сначала он решил, что это голод. Потом осознал, голод другой. Голод идёт от пасти в живот. Это же шло в челюсти, плечи, глаза и когти. Злость. Чужой самец тронул члена его стаи. Берсерк направился вслед за мужчиной, свернувшим в глухой переулок между зданиями. Оборотень нагнал его у мусорного контейнера. Пьяный обернулся. В мутных глазах мелькнуло удивление, сменившееся страхом, когда он рассмотрел глаза преследователя. — Э... ты чё, братан? Я же это... ничего не... Когти на пальцах вылезли сами собой. Берсерк не стал тратить время на оборот. Хватило и человеческой формы с лёгкими изменениями. Он схватил мужчину за горло, слегка приподнял и вдавил в стену. Человеческий самец захрипел и задёргал ногами, пытаясь вырваться. Запах страха, обволакивающий нос оборотня, был кислым и противным. Совсем не таким, как у достойной добычи. Берсерк, без сомнений, сомкнул когти. Кровь брызнула на грязный бетон, на жёлтую стену и на ворот чужой рубахи на оборотне. Мужик тут же обмяк, и Берсерк отшвырнул тело в угол, где оно немного подёргалось среди окурков и пивных банок и затихло. Оборотень не стал его есть. Это охота была не ради пищи. Это было наказание. Берсерк наклонился, обмакнул палец в кровь и провёл им по стене, рисуя четыре линии, пересекающиеся в одной точке. Предупреждающий знак. Не трогайте то, что принадлежит его стае.

***

Ветров стоял босиком на мёрзлой земле и следил, как из пальцев медленно выдвигаются когти. — Медленнее, — велела Ярна. — Не ножик из ножен выхватываешь, а приказываешь телу вспомнить истинную форму. — Моё тело помнит только боль, — процедил Максим. — Значит, пусть помнит боль. Боль — это якорь. Когти вышли на половину длины и замерли. Неделю назад на это уходило как минимум три минуты, вкупе со вспышкой ярости. Сейчас же Максим действительно контролировал процесс трансформации. Медленно, неуклюже, но контролировал. Сосредоточившись, он заставил когти втянуться. Так же медленно, ощущая, как они входят обратно под кожу, оставляя после себя зудящее ощущение в фалангах. Руки дрожали, спина снова взмокла, но он сделал это. — Уже неплохо, — похвалила Ярна. — Для третьей недели тренировок — почти что прилично. — Почти — здесь ключевое слово. — Не будь идеалистом. Это раздражает. За прошедшие две недели Максим значительно изменился. Мышцы, наконец-то, начали набирать прежнюю плотность. Рёбра уже не торчали, как у узника из концлагеря, шея стала чуть толще, а на животе проступали первые намёки на пресс. Ярна гоняла бывшего капитана полиции каждый день. Схватки с Владаной, лунный отклик, контроль над частичным оборотом, бег по лесу, подъём тяжестей (тех самых, для которых понадобились ремни кожевенника) и снова схватки. Максим уже не пропускал каждый второй удар, а уворачивался от трёх из пяти. Бывало, что и сам доставал кулаком Владу, хотя та всё ещё была быстрее и опытнее. Но главное изменение происходило глубже. Он перестал бояться зверя внутри себя. Не подружился с ним, до дружбы было ещё далеко, но перестал считать его врагом. Зверь становился частью его тела, а тело перестраивалось в инструмент, который вполне можно было настроить. Влада вышла во двор, неся в руках дорожный мешок. — Ярна, мы готовы. Старуха кивнула. — Тогда выдвигайтесь сегодня же. До Лунного Брода два дня пути. В городе найдёте архивиста по имени Климент. Он работает в Доме Печати, но часто ночует в башне у Речного моста. Он поможет вам с липовыми документами на этого недоволка. Если старый сучок не вспомнит тебя, скажи, что вы пришли от Ярны из Кривых Сосен. — А если он не захочет нам помогать? — спросил Макс. — Захочет. Он тоже мой должник. Я вытащила его сына из болотной лихорадки шесть лет назад. — Да у вас полмира в должниках. — Возможно, это единственное, что удерживает меня в мире живых последние десять лет. А теперь идите и постарайтесь не вляпаться в неприятности. — Это вряд ли, — сказала Влада. — С нашим-то везением... Максим на слова пары только хмыкнул.

***

Ветров остановился на холме, глядя на раскинувшийся внизу город. Макс чувствовал, как в груди начинает что-то сжиматься. Здесь пахло рекой, дымом сотен печей, лошадьми, рыбой, дублёной кожей, свежим хлебом, мусором и кровью от бойни на окраине города. Запахи накладывались друг на друга, создавая плотный, оглушительный коктейль, от которого кружилась голова. — Дыши ртом, — напомнила Влада. — Я помню. — И глаза к полу. В этом месте много волков, и не все они дружелюбны. Если заметят, как ты пялишься, сразу поймут, что перед ними чужак. — Может, мне ещё и хромать для конспирации? — Было бы неплохо. Чем меньше на тебя будут обращать внимание, тем лучше. Сам Лунный Брод начинался с огромного моста. Широкого, каменного, вытянутого над мутной рекой, по которой шли лодки с мешками, бочками и связками леса. На всех четырёх опорах горели печати. По словам Влады, они отпугивали диких хищников, которые поднимались по реке из болотистых низовий. Над городскими воротами висели сразу два знака: круг с весами (Право Дня) и волчья лапа в кольце (Право Ночи). В Терра Люпус не было ни одного крупного города, где бы не висели оба этих символа. Перед мостом их встретили два людских стражника в серых кафтанах и волк. Оборотень был молод, широкоплеч и явно скучал. Причём так как скучают те, кто уверен, что любой конфликт закончится в их пользу. Он лениво поглядывал на путников и втягивал воздух носом, отмечая запахи. Внутренности Максима решительно собрались. Влада шла рядом, платок прикрывал её волосы, а плечи были опущены ровно настолько, чтобы выглядеть усталой лекаркой. — Дорожные записи, — приказал стражник. Влада протянула дощечку с печатью Ярны. Стражник приложил её к медной пластине на столбе. Пластина тихо звякнула и по знаку пробежал бледный свет. Максим невольно уставился на завораживающий спецэффект. — Это что было? Оборотень тут же посмотрел на Ветрова с подозрением, а Влада с силой наступила Максиму на ногу, что б заткнулся. Проверенный годами метод дипломатического воздействия. — Это родич мой… после горячки, — объяснила она «тупость» Ветрова. — Долго лежал. Разум в голову ещё возвращается... — Оно и видно, — произнёс волк. Максим улыбнулся и решил подыграть. — Зато ноги уже полностью восстановились. Обе чувствую. Влада надавила на его ступню ещё раз. Стражник вернул ей дощечку. — Вход до заката. После второго колокола чужаки без городской отметки не ходят. Ночью правит дозор. — Знаем, — сказала Влада. Волк вдруг шагнул поближе к Максиму и глубоко втянул воздух. У Ветрова по спине побежали мурашки. Он с огромным усилием заставил руки оставаться расслабленными. — Странно ты пахнешь, северный. — Болел долго, — ответил Максим. — Мне уже говорили, что и выгляжу соответственно. Оборотень прищурился. Влада положила ладонь на рукав Макса. Метка под кожей теплом приказала: заткнись. Волк отступил. — Проходите. Камень моста был загадочно тёплым, хотя солнце пряталось за облаками. В обе стороны текли потоки людей и телег. Толпа казалась Ветрову максимально разношёрстной. Мальчишки с корзинами, женщины с котомками, мужчины с примитивными сельхоз инструментами, пара оборотней в дорожной коже, да гружёные дровами ослики. От самой реки тянуло илом, рыбой и мокрыми верёвками. Пройдя мост, они зашли в распахнутые ворота, и город раскрылся перед путниками во всей красе. Лунный Брод шумел так, что Сухой Брод показался Максиму тихой кладовкой. Мощённые булыжником улицы спускались к реке, поднимались к магистрату и переплетались друг с другом мостками и переулками. Дома стояли плотно, стена к стене. Первые этажи из камня, всё что выше из дерева. Повсюду вывески, ставни с печатями, верёвки с бельём, лавки и мастерские. Над торговыми рядами висели колокольчики с вписанными в металл знаками. Они сигнализировали, когда мимо проходил кто-то с неоплаченным товаром. Максим увидел, как мальчишка попытался стащить яблоко, и колокольчик тут же звякнул. Продавец схватил паршивца за шиворот, но волчий патруль, проходящий мимо, даже не повернул головы. Слишком мелкое нарушение, да и Право Дня справится. Волчьих патрулей на улицах было немного, но все они выделялись. Высокие и широкоплечие. В тёмных кожаных плащах с нашитыми на плечо знаками кланов. Максим, вспоминая уроки Ярны, отметил патруль Серых Волков у моста и патруль Белых Клыков у рынка. Чёрных Скал видно не было, но это не означало, что их в городе нет. Влада же, натянув на глаза капюшон, старалась не пересекаться ни с кем взглядами. Её главная, серебряная примета была укрыта от глаз, но запах всё равно мог её выдать. Древняя кровь пахла иначе, и опытный следопыт мог учуять её даже в толпе. Ветров заметил, как возле торговца посудой один из оборотней провёл когтем по деревянному столбу. Влада шёпотом ответила на немой вопрос Макса: — Это смена дневной метки. Ночной дозор отмечает, что участок принят. — Обычной царапиной? — Царапина предназначена для людей! Для волков же такая царапина — запах и статус. Если ночью кого-то убьют на этом участке, спросят с дозора. — Прикольно. Нам бы такая система не помешала. Влада едва заметно улыбнулась. Ветров давно хотел увидеть магию Терра Люпус воочию, и крупный город предоставил ему эту возможность. Увы… не магическими фейерверками, не световыми шарами и прочими атрибутами из фильмов, которых Максим ожидал. Здешняя магия оказалась практичной, деловой и прочно вшитой в жизнь населения. На лавке хлебника особый знак на прилавке отпугивал мух. У водоноса на бочке светился узор, и вода внутри оставалась холодной, несмотря на жару. На дверях многочисленных мастерских висели печати тишины. Стоило створке закрыться, как грохот инструмента внутри помещений становился практически не слышен с улицы. А у сапожника, что трудился под огромной ивой, игла сама делала стежки после каждого движения пальцев. Хозяин лавки даже не смотрел, ругаясь с покупателем о цене. — Смотри, как люди держат город, — сказала Влада. Максим смотрел. Люди не выглядели забитыми статистами при власти клыкастых повелителей ночи. Они торговались, обманывали, смеялись, толкались, писали, считали, торговались, ругали налоги и плевали в сторону патруля, когда те не видели. Но, каждый раз, когда по улице проходил волк с меткой дозора, толпа слегка расступалась. Как вода в ручье разрезается камнем. — Удивительно… Люди и в самом деле живут с волками в мире, — сказал Максим. — Да. — Но… не вместе? — Иногда вместе. Если выгодно обоим видам. Например брак, или долг, или защита. Бывают общие дети или враги. Реальной любви между народами куда меньше, чем песен о ней. Они прошли мимо Дома Печати. Каменное строение с синими ставнями и длинной очередью, уходящей за угол. Люди держали в руках договоры, какие-то свёртки, метрики и долговые дощечки. В окошке приём вела женщина с острым, как у Бабы-Яги, носом и серебряным пером в правой руке. Она проводила им над листом, и чернила сами выстраивались в ровные строки. — Вот эта штука реально полезная. – сказал Максим, но времени на любование магией не было. Влада повела его дальше, к старому району у магистрата. Там пахло пылью, архивами, сухой кожей переплётов и… постоянным спутником библиотек – мышами. Волчьих запахов стало гораздо меньше, а человеческой магии больше. На углах стен повсюду стояли защитные знаки Белой Луны, а над узкими дверьми висели дощечки с именами писцов, нотариусов, счетоводов и составителей брачных договоров. Максим остановился у одной из вывесок. — «Дом родовых записей и подтверждения крови». Серьёзно? — Очень. — То есть здесь официально подтверждают, кто кому кем приходится? — Да. Для вступления в наследство, бракосочетаний, подтверждения кланового статуса, взыскания долгов, запретов на союзы и установления прав на землю. — А такие записи можно подделать? Влада посмотрела на Ветрова подозрительно. — Снова думаешь как полицейский? — Не без этого. Профдеформация на лицо. — Подделать-то можно… только это дорого и опасно. Они зашли в боковой проход между двумя архивными домами. Там было тихо, хотя центр города был не так уж и далеко. Влада постучала в неприметную дверь особым ритмом: два раза, пауза, ещё три. Спустя минуту дверь открыл старик. Низкий, сухонький, с седыми волосами до плеч и глазами, выцветшими от чтения чужих тайн. На пальцах мужчины чернильные пятна, а под ногтями въевшаяся пыль. На груди амулет Белой Луны и маленький волчий зуб на шнурке. — Дом закрыт, — пробурчал он. — Только для чужих, — ответила Влада. Старик всмотрелся и слегка побледнел. — Владана? — Климент. Он резко втянул её за руку внутрь, затем окинул Максима подозрительным взглядом. — А это ещё кто? — Моя пара. Старик замер. Обесцвеченные глаза стали ещё шире. — Пара? — Да, истинная, — сказала Влада, затаскивая Макса внутрь. — Из другого мира. Климент закрыл дверь за непрошенными гостями, задвинул засов и выдохнул так, будто ему только что подкинули в дом бочку с кипящим маслом. — Я стар. Но видимо недостаточно, чтоб умереть спокойно. — Климент, нам нужны документы и записи, — сказала Влада. — Кто б сомневался. Живые редко приходят к архивисту просто так. Мёртвые — тем более, хотя… от некоторых родо́в я уже ничему не удивлюсь. Максим впервые за этот день почувствовал к кому-то из местных симпатию. Комната Климента была до потолка завалена бумагами, свитками, дощечками и кожаными папками. На столе горела лампа с белым значком в основании. В углу стоял шкаф, перевязанный толстой цепью с витиеватой печатью. На подоконнике валялась толстая, дохлая муха, видимо, скончавшаяся от скуки среди документов. — Так Ярна жива? — спросил Климент. — Ещё как! Она велела спросить тебя о линии Серого Огня. О моей матери и вычеркнутых из летописей записях. Климент пристально посмотрел на девушку, потом перевёл взгляд на Максима. — А чужак знает, во что свой хвост сунул? — Чужак стоит рядом с вами, — ответил Максим. — И имеет привычку злиться, когда о нём говорят как о предмете мебели. Старик кивнул. — Голос у него есть. Это плохо. Мебель как раз дольше живёт. Он подошёл к «пленённому» шкафу, достал из-за ворота первый ключ, затем из рукава вынул второй и третий выудил из маленького кармана на поясе. Потом открыл цепь. Печать на шкафу вспыхнула белой искрой и погасла. — Родовые книги Серых Волков я не храню, но копии брачных запросов, лекарских реестров, храмовых записей и подтверждений крови из магистрата у меня есть. До войны с Чёрными Скалами их было много. После — стало гораздо меньше. Сейчас, почти не осталось. — Почему? — спросила Влада. Климент вытащил толстую папку, потом ещё одну, более тонкую, и разложил на столе. — Потому что кто-то вычищает твою линию Владана. Убрали все упоминания о родовой ветке в брачных книгах. Видимо, чтобы выдать тебя за обычную лекарку... Потом подчистили лекарски́е реестры, лишь бы древняя кровь не всплыла в официальных записях. Затем избавились от храмовых пометок самой Хозяйки Дорог. Влада сжала пальцы в волнении. — Хозяйки? — Тебе Ярна не говорила? Прабабка твоя была тесно связана с дорожными жрицами. А это уже не простая лекарская линия, а пограничная. Из тех, кто чувствует кровью раны мира. Максим склонился над документами. — А кто именно вычищал? Климент открыл тонкую папку. На верхнем листе стояло две печати: человеческого магистрата и волчья, с чёрным камнем посредине. — Такс… Посмотрим… Писец Варлам Острец. Работал при людском магистрате Лунного Брода. Одновременно получал деньги от Чёрных Скал. По бумагам — за консультации по брачным договорам южан, а на деле — за исчезновение неудобной крови. — Он ещё жив? — спросила Влада. — Нет. Утонул пять лет назад. В луже по щиколотку, если верить официальным записям. Популярная смерть для человека, который слишком много знает. Максим мрачно усмехнулся. — Как знакомо. У нас тоже часто так тонут, падают из окна или сами себя бьют затылком о нож. Климент посмотрел на Ветрова с интересом. — Твоя родина не скучнее нашей, да и люди там, похоже, такие же. Влада продолжала листать записи, и лицо девушки становилось всё бледней. — Здесь имени моей матери вовсе нет. — Есть. Вернее, была. Суда смотри! — Климент указал на строку, в которой чернила выскребли тонким лезвием. — Имя убрали, но оставили счёт и номер записи. По нему реально найти след в родовой книге магистрата. — Нам нужна эта книга. — Конечно. А ещё вам нужна новая жизнь, другие лица и способность не приводить убийц к моей двери. Но… начнём с книги. Он наклонился к Владе и прошептал: — Слушай внимательно, деточка. Тебя разыскивают не для брака. Влада подняла глаза. — Что? — Радмиру не нужна самка… Даже для сильных щенков. Это лишь прикрытие для старших, кланов и нужных договоров. Твоя кровь нужна ему для... Окно за спиной Климента тонко звякнуло, и тонкая стрела вонзилась точно в горло старика. Климент изумлённо схватился за чёрное древко, сделал шаг назад и врезался спиной в шкаф. Изо рта архивиста хлынула кровь. Густо, стремительно, с мокрым бульканьем. Глаза старика смотрели на Владу с некой обидой, словно он расстроился из-за того, что не успел договорить. — Ложись! — рявкнул Максим, сбивая девушку с ног в тот самый миг, когда вторая стрела, пролетев над её головой, вонзилась в полку. Из разбитого окна зазвучали команды, не оставляющие сомнений о судьбе пары. Казалось, все прилежащие к зданию улицы мгновенно пропитались агрессией. К топоту ног присоединились хлопающие двери, чей-то визг, волчий рык из соседнего переулка и колокол магистрата, ударивший один раз. Потом второй. Влада рванулась к Клименту. — Назад! — Максим попытался удержать её за плечо. — Он ещё жив! — Стрелок же снаружи! — Знаю! Она вывернулась, подползла к архивисту и прижала ладонь к его горлу. Ярость вспыхнула в глазах девушки, но кровь продолжала просачиваться между пальцами. Стрела сидела слишком глубоко, Климент попытался что-то сказать, но получилось только хрипеть. Максим прижался к стене у окна и осторожно выглянул. На улице скапливалась небольшая толпа. На крыше здания напротив мелькнула тень. Человек или оборотень? Слишком быстрый. Климент сжал запястье Влады и начал на нём что-то царапать. Тонкие ногти оставляли на светлой коже девушки какие-то знаки. Губы старика шевелились. — Не... брак... — Что? — Влада наклонилась ближе. — Климент, кто? Зачем? Старик с трудом прохрипел слово. — Ячейка... Пальцы архивиста разжались, и седая голова безвольно поникла. Влада выдохнула, убрав руку от раны. Максим смотрел на стрелу в горле несчастного старика и понимал: Лунный Брод только что перестал быть городом, где можно было запросто затеряться в толпе. Теперь толпа станет для них с Владой ловушкой. До слуха Максима долетел сопротивляющийся грохот засова. Влада, не реагируя, продолжала смотреть на ладонь. На запястье, там, где архивист в предсмертной судороге сжимал её кисть, проступали три царапины, крючок и точка. Входная дверь содрогнулась под градом ударов, и кто-то снаружи закричал: — Перекрыть переулок! Женщину с северным запахом брать живой! Чужака живым, только если получится! — Живым, — криво усмехнулся Максим. — Приятно, когда к тебе честно обозначают уровень симпатии. Влада будто очнулась и перевела взгляд на Максима. Серебро в глазах девушки вспыхнуло холодно и зло. — Это архивная метка. — И что она значит? — Номер ячейки... Или счёт сохранения. Снаружи заколотили в дверь так, что с потолка посыпалась штукатурка. В разбитое окно влетела очередная стрела, отрикошетила от края стола и вонзилась в стопку из папок. Бумаги вздрогнули, словно живые, и посыпались на пол. Максим машинально дёрнул Владу за плечо пригибая. — Хорошая новость: стрелок ещё там, — сказал он. — Плохая: он очень хочет продолжить знакомство. — Тогда ищем чёрный ход. — А он здесь есть? Влада посмотрела на Ветрова так, будто мужчина спросил, умеют ли рыбы плавать. — У любого уважающего себя архивиста в Терра Люпус есть чёрный ход. Начинай искать. Макс на секунду закрыл глаза. Очень хотелось сказать что-то неприличное, но времени на это не было. Внизу снова ударили в двери. На этот раз каким-то железом. Замок не выдержит долго. На улице множились голоса, и среди них слышалось волчье рычание. У дверей заднего входа точно был один волк, двое ломали парадную дверь, а стрелок на крыше напротив ждал удачного момента для нового выстрела. Расчудесная диспозиция. — Думай, Ветров, — процедил он себе под нос. – Думай! Опер быстро осмотрел комнату. Человеческая логика подсказывала: тайный ход может располагаться за шкафом, под ковром, под столом или в стенке. Искажённая в Терра Люпус логика, добавляла к перечню примет печати, кровь, метки и любовь местных к неудобным решениям. Максим заставил себя смотреть не туда, где выход хотелось найти, а туда, где тот мог оказаться удобен. За шкафом? Слишком очевидно. К тому же шкаф был перевязан тяжёлой цепью и стоял вплотную к стене, без следов движения на полу. Под полом? Дом возле реки, сырость, бумага и переплёты. Архивист не спрятал бы выход там, где каждую весну всё могло залить водой. За книжными полками? Часть полок пыльная, крайние папки лежали ровно, паутина не порвана. Может, через чердак? Нет. Наверняка там уже ждут. Очередная стрела ударила в лампу на столе. Белая печать треснула, и по комнате разлился запах горючего масла. Влада рванула к шкафу, но Максим перехватил её за локоть. — Стой. — У нас нет времени. — Поэтому и постой. Он смотрел на небольшую железную печку в углу. Казалось бы, ничего необычного. Узкая, пузатая, с маленькой дверцей и трубой, уходящей в стену. Но в комнате было полно легковоспламеняющихся материалов. Ставить открытую печь в архиве, как закурить на складе с ГСМ. При этом возле печки не было ни дров, ни угля, ни остатков золы. Максим переполз к печке и провёл пальцем по полу. Пыль возле ножек лежала неровно, а две короткие борозды уходили к стене. Печку двигали. Не часто, но двигали. Он потянул носом и поймал слабую струю воздуха. Сырость, известь, речная глина и старый клей. — Влада. — Что? — У вас архивисты часто топят печи среди бумаг? Она замерла. Потом медленно повернулась к печке. — Возможно, это печка для брака. — Для чего? — Испорченные записи, ложные копии, снятые печати. Их сжигают при свидетелях. — Свидетелей у нас сейчас в избытке. Помогай. Снизу снова ударили, и раздался жуткий треск дерева. Кто-то крикнул: — Доламывайте! Они от нас уже не сбегут! Влада метнулась к печке и провела пальцами по боковой стенке. Там под слоем копоти, проступил почти стёртый знак Белой Луны, перевёрнутый вниз. Она выругалась. — Хитрый старый сучок. Девушка приложила к знаку окровавленное запястье. Ничего не произошло. — Не моя кровь, — сказала она. — Здесь нужен ключ. — Климент? Максим посмотрел на мёртвого архивиста. Он быстро вернулся к старику, обшарив его пояс, рукава и ворот. Ключей не было. Взгляд зацепился за чернильные пальцы Климента. На ногте указательного пальца запеклась кровь Влады и собственная кровь старика. Максим осторожно сжал мёртвую руку. — Прости меня, дед. Ветров подтащил тело к печке и прислонил палец Климента к знаку. Железо тихо щёлкнуло, и печь плавно отъехала от стены на ширину ладони, открывая чёрную щель. — Ну конечно, — сказал Максим. — Чёрный ход через зольник. Влада распахнула ход до конца и заглянула внутрь. — Там узко. — Класс. Я как раз мечтал умереть, застряв задницей в дымоходе. — Сначала я. — Первая хорошая новость за сегодня. Если застрянешь ты, я хотя бы умру, наслаждаясь шикарным видом. Влада сверкнула глазами, но уголок губ дрогнул. Она фыркнула и решительно полезла в узкий лаз. Максим успел заметить, как ловко девушка согнула плечи, втянула живот, упёрлась коленом в нижний выступ и исчезла в темноте. Изнутри донеслось глухое: — Не тормози! Судя по грохоту снизу, входная дверь потерпела окончательное поражение. Максим схватил папку со стола, сунул её за пазуху, потом плеснул остатками масла из лампы по полу возле окна. Пусть нюхают. Возможно, решат что беглецы полезли на крышу. После этого он подтащил к выходу тяжёлую табуретку и с силой швырнул её в сторону лестницы. Грохот вышел шикарный. — Наверх! — заорал кто-то снизу. — Они на чердак уходят! Ветров нырнул в щель следом за Владой, закрывая за собой ход ногой. Камень болезненно ободрал плечо. Внутри копоть воняла так плотно, что заслезились глаза. Проход шёл вниз и вбок, под стену, а потом резко сворачивал. Максим протискивался на локтях, чувствуя, как теснота давит на сознание и рёбра. За спиной в комнате что-то треснуло: дверь всё-таки вынесли. — Здесь мёртвый! – послышался мужской голос. Проход закончился деревянной решёткой, и Влада уже возилась с засовом. С другой стороны решётки сильно воняло рыбой. Девушка с силой толкнула решётку плечом, и та вывалилась наружу. Она выбралась в узкий промежуток под навесом сушильни. Над головой висели связки вяленой рыбы, рядом чернела вода из канала, а по мосткам, совсем близко, бежали люди. На щеке Влады чернела сажа, на руках подсыхала кровь Климента, волосы выбились из-под платка, но при этом, девушка бы ла прекрасна до боли. Максим выбрался следом, выхаркивая копоть из лёгких. — Уважающий себя архивист, значит. — Я же говорила. В доме Климента наверху послышался крик: — Нет их на чердаке! Влада схватила Максима за руку. — Уходим... До того, как волки поймут, что запах ушёл в золу с рыбой. — И куда нам? Она посмотрела на мокрые мостки, потом на крышу, затем на галерею над каналом и на толпу, что начинала хаотичное, паническое движение у дома мёртвого архивиста. – Наверх!