Глава 7. Цена имени

Савельев положил на стол перед Лебедевым три листа распечатки, флешку с видео и конверт с фотографиями. — Что это? — спросил майор, покосившись на документы. — Докладная. — Вижу, что не любовное послание. Что в ней? — Отчёт. Следы Берсерка. Фото надписи на окне Ветровых. Смазанный силуэт с камеры. Схема передвижений. И мои выводы. Лебедев снял очки, протёр их об край рукава, снова надел и взял верхнюю фотографию. На ней окно восьмого этажа с размазанным кровавым словом «СВОЯ». Майор долго смотрел на снимок, потом перевёл взгляд на Пашку. — Надеюсь, ты понимаешь, что мне это прикладывать некуда? — Понимаю. — А если я покажу это начальству, меня отправят на пенсию по состоянию психического здоровья, понимаешь? — Понимаю. — Тогда за каким хреном ты мне это принёс? Пашка подался вперёд. — Потому что хочу, чтобы вы знали. Не как начальник, а как человек, который два месяца назад закрыл дело про террористов, и с тех пор старательно делает вид, что сам верит в эту хрень. Лебедев побагровел и откинулся на спинку кресла. — Ты договоришься, Савельев. — Уже… договорился. — Пашка не отводил взгляд. — Вы тогда сами сказали: «правда пойдёт туда, где от неё будет польза». Для меня польза в том, что вы в курсе и не спите спокойно, пока эта тварь нарезает круги вокруг дочки Макса. — Не тебе упрекать меня в бездействии! — Лебедев встал. — Я после сраного ангара ещё месяц объяснял людям в погонах, почему в деле нет ни слова про зубы, шерсть и трупы, не похожие на человеческие. Месяц, Савельев. Я врал генералам, прокурорам, журналистам. Я подписал результат экспертизы, в котором значилось «неустановленное биологическое оружие». Я сделал всё, чтобы наш отдел не подвесили за яйца, а тебя с младшей Ветровой не отправили в психушку. А ты… приносишь мне это? — Да. Потому что я не знаю, что ещё делать. Повисла тишина. Лебедев повернулся к окну, за которым моросил ноябрьский дождь со снегом. Майор подошёл к умывальнику в углу кабинета и включил воду. Затем повернул ручку старого радиоприёмника, который зашипел громкой статикой помех. — Сядь, — сказал он. Пашка сел. Лебедев вернулся к столу, взял фотографии и стал просматривать их одну за другой. — Знаешь, зачем я включил воду? — Чтобы нас не подслушивали? — Именно. Хочу поговорить с тобой не как начальник, а как человек, который многое видел внутри системы. Этот человек говорит тебе: делай что нужно, но только тихо. Без бумаг, официоза и протоколов. Если ты втянешь Алису, то она станет официальным объектом расследования. Понимаешь, что это значит? — Понимаю. — Никаких официальных допросов. Никаких упоминаний в рапортах. Для всех она дочь погибшего сотрудника. Точка. Оборотень, порталы, кровь на окне — этого не существует. — Тогда как мне её защищать? — Так же, как и раньше. Своим временем и оружием. Но не документами. Пашка кивнул. Лебедев откинулся в кресле и устало потёр переносицу. — Что ещё? — Ничего. — Врёшь. Ты принёс бы всё это и без моего разрешения. — Мне нужны серебряные пули. — Чего? — Обычные эту тварь не возьмут, Степаныч. Мы с Максом проверяли. Нужны серебряные. В вещдоках есть изъятое серебро с дела о контрабанде двухлетней давности. Я хочу переплавить его в пули. Лебедев долго смотрел на подчинённого, потом махнул рукой. — Забирай. Всё равно никто не хватится. Дело давно закрыто, контрабандисты сидят, серебро лежит мёртвым грузом. Оформим как утилизацию. — Спасибо. — Иди работай. Пашка встал и уже взялся было за ручку двери, когда Лебедев окликнул его. — Савельев. — Да? — Если найдёшь эту тварь, постарайся убить. Без предупредительных выстрелов в воздух или попыток задерживать. Просто – убей и избавься от тела. Пашка вышел из кабинета, ничего не ответив. Ответ и так был очевиден. Вечером ему пришло голосовое от Валеры Косого. Пашка открыл его, сидя в машине у дома Ветровых. «Капитан, тут этот твой… бо́сый чудит... Профессор почапал проверить…» — голос Валеры был напряжённым, но не паническим. Следом раздался хрип. Короткий, влажный, оборванный на полуслове и тишина. Пашка нажал повтор и прослушал сообщение ещё раз. Потом ещё. На четвёртый он лихорадочно заводил мотор.

***

Максим считал, что погони устроены одинаково в любых мирах. Толпа кричит, носится сломя голову, мешая друг другу. Силовики перекрывают улицы. Кто-то обязательно падает, кто-то лезет под ноги, а виноватым в итоге назначают того, кто не успел убежать. В Терра Люпус к человеческой панике добавилась магия, волчий нюх и уверенность местных, что чужак без нужной печати заранее виноват. Всегда! По земле им было бы не скрыться, потому поспешили взобраться на деревянную галерею соседнего строения. Та пошла ходуном. Из окна высунулась полная женщина с руками в тесте по самые локти. — Куда прёте, бешеные? — Простите, дамочка, — автоматически сказал Максим. – На вызов спешим… Влада оглянулась на него. — Ты издеваешься? — Рефлекс. Увидев, что за нарушителями порядка гонятся, женщина ойкнула и захлопнула ставни. На створке ярко вспыхнул защитный знак, и голубые линии быстро сошлись в идеальный круг. Двери и окна по всей улице тут же начали закрываться. Лавочники дёргали шнуры, опуская решётки и активируя печати. Где-то хлопнула медная пластина, и узкий проход между домами перекрыло светящееся плетение из подсвеченной магией проволоки. Максим даже замер любуясь. — Что это? — Временный барьер. — Для кого? — Для таких, как мы. Или воров. — А у вас тут… отличное чувство общности. Влада схватила Макса за шиворот и потащила вбок. Они соскочили с галереи на навес рыбной лавки, оттуда — на телегу с пустыми корзинами. Плетёные изделия затрещали под весом Максима, а внизу завопил хозяин. — Да чтоб вас хворь речная взяла! Это же товар! — Запишешь стоимость на магистрат, — бросила Влада. Нырнув в ближайший проулок, они с Ветровым оказались в торговом ряду. В нос ударило рыбой. Свежей, тухлой, копчёной, солёной и потрошёной. Если даже для человеческого обоняния запах был сильным, то для обострённого нюха Макса он предстал невидимой глазу стеной. Горло свело, слюна мгновенно собралась под языком, а желудок сжался в голодной судороге. Влада тут же заметила. — Забыл? Дышать только ртом. Она толкнула пару в очередной проход, услышав шум погони где-то сзади. Дневной патруль, по всей видимости, огибал их широким полукругом, отрезая от улицы. Максим тоже слышал тяжёлое дыхание преследователей. Как минимум троих… Хотя нет, четверо. Один выше и тяжелее. Двое со стальными накладками на сапогах и ещё, где-то неподалёку, носа достиг знакомый запах… стрелка? Тонкий аромат машинного масла, что исходил от стрелы в шее архивиста. Максим схватил Владу за рукав и резко замедлился. — Он где-то рядом. — Кто? — Тот, кто стрелял в нас. — Как ты понял? — Да хрен его знает. Влада смотрела на Ветрова не понимая. Они выбрались на площадь перед небольшим каналом, где народ стремительно разбегался в разные стороны, пытаясь уйти с открытого места. Кто-то прикрывал голову, кто-то тащил детвору, кто-то ругался на стражу. И только один человек двигался против потока слишком уж ровно. Серый плащ, натянутый на глаза капюшон, правая рука близко к боку. Человек, а, судя по повадкам, это был человек, не озирался, а двигался целенаправленно. — Это он, — сказал Максим. — Уверен? — Слишком уж он спокоен для обычного гражданина. Серый плащ свернул к лестнице, ведущей на крытую галерею, пересекающую канал. Максим рванул следом. Влада выругалась и побежала за ним. — Макс, нам надо сваливать из города! — И потом каждый миг ждать, когда этот тип снова выстрелит? — Ты что, хочешь его задержать? — Желательно. — У нас не действуют ваши законы! — Я это заметил. Тут даже нормального кофе не существует. Впрочем, и ненормально тоже. Стрелок оглянулся на долю секунды, и Максим увидел его лицо. Узкое, гладковыбритое, с тёмными глазами и шрамом по глазом. Точно, человек. Никаких волчьих признаков. Но двигался киллер быстро и очень уверенно. Плащ бросился вверх по лестнице, Максим за следом. Очередная галерея над каналом, пересекающим город, была узкой и влажной. Под досками плескалась мутная вода. Лодочник, перевозивший мешки с зерном, поднял голову и заорал: — По галерее нельзя бегать! Печати собьёте! Стрелок перемахнул через перила и приземлился на крышу соседнего дома. Максим прыгнул следом, слишком сильно оттолкнувшись от мокрых досок. Ноги коснулись черепицы у самого края, и подошвы сразу же поехали вниз. Влада успела схватить мужчину за пояс и дёрнуть к себе. Макс рухнул на колено, больно ударившись ладонью, зато остался на крыше. — Спасибо. — Потом поблагодаришь. Если не свернёшь себе шею. — Как оптимистично. Позади внезапно завыли волки. Не обычным воем, а коротким сигналом. На мостах Лунного Брода задвигались дозоры. Максим увидел сверху, как у реки двое стражников разворачивают медную рамку с натянутой проволокой. Печатник, худой мужчина с измазанными мелом пальцами, быстро чертил знак прямо на камне. В воздухе пахнуло озоном и мокрой известью. Проход вспыхнул бледным барьером. — Они перекрывают дороги, — сказала Влада. — Тогда движемся поверху. — Верх тоже скоро перекроют. — Значит, валим быстрее. Стрелок бежал по крышам в сторону старого печатного ряда. Он явно знал город. Не метался, а выбирал удобные переходы, мастерски используя уступы и навесы. Макс начинал злиться. Киллер заранее продумал отход. Влада двигалась рядом. Лёгкая, быстрая и почти бесшумная. Капюшон слетел с её головы, и серебристые пряди, выбившиеся из косы, развивались как знамя. Стрелок резко остановился. В его руке показался короткий арбалет. Всё произошло настолько быстро, что Максим не успел подумать. Тело само дёрнулось, и он пихнул плечом Владу, сбивая её за печную трубу. Стрела прошла там, где секунду назад была грудь девушки. — Да сколько же у этого гада стрел? — рявкнул он. — Всяко меньше, чем наших проблем. Стрелок повернулся и побежал. Максим почувствовал, как от выброса адреналина, когти начинают давить изнутри. Нет. Только не сейчас! На крышах когти могли помочь, но зверь вряд ли станет ловить. Зверь захочет убить, а Ветров уже хорошо помнил разницу. Они нагнали стрелка возле узкого перехода между двумя крышами. Там лежала старая доска, перекинутая через промежуток шириной в два метра. Внизу — проулок, грязь и навесы. Стрелок перебежал первым и развернулся, поднимая арбалет. На этот раз он целился в Макса, но тот решительно бросился вперёд. Доска под ногами хрустнула. Ветров пролетел последние полметра прыжком и врезался в киллера всем своим телом. Оба рухнули. Арбалет ушёл чуть в сторону, стрела свистнула в воздух и исчезла в небе. Стрелок тут же ударил Макса локтем в скулу. В глазах вспыхнули белые звёздочки, но опер ответил кулаком в печень киллера, пытаясь прижать наёмника к черепице. — Руки за спину! Ты арестован! Команда из прежней жизни. Привычная, служебная, почти успокаивающая. Стрелок ответил резким движением. Поджав колено, он отбросил Максима и перекатился на бок. Из-под правого рукава в ладонь выскользнул узкий стилет. Значит, арбалет был далеко не единственным оружием. Ветров успел схватить противника за запястье. Остриё лезвия замерло между ними, в нескольких пальцах от его живота. Стрелок оказался сильнее, чем выглядел. Он давил молча, стиснув зубы, понемногу разворачивая кисть. За спиной Макса заскребли сапоги, это Влада перебралась через доску. Взгляд наёмника метнулся поверх плеча Ветрова. Киллер резко вывернул руку наружу и ринулся атаковать Владу, направляя лезвие снизу, под рёбра. Макс перехватил предплечье стрелка обеими руками, дёрнул руку противника на себя и довернул запястье. Лезвие вошло наёмнику сбоку под челюсть. Тот судорожно выдохнул, пальцы разжались, но Ветров ещё несколько секунд удерживал руку с лезвием, чувствуя, как под ладонью слабеют мышцы. Потом вытащил нож и отшатнулся. Стрелок завалился на черепицу. Кровь быстро протекла под ворот плаща, собралась в желобке между пластинами и поползла к краю крыши. Влада замерла в двух шагах от тела. Капитан смотрел на мёртвого человека и не мог разжать кулаки. Когти так и не вышли. Зверь не перехватывал тело, не затуманивал разум и не требовал крови. Максим сделал всё сам. Убил… Хладнокровно. — Макс, — тихо позвала она. Он поднялся. Руки дрожали, хотя схватка закончилась. — Надо уходить. Голос Ветрова прозвучал хрипло и глухо. — Макс… — Я сказал, уходим. Он наклонился к телу, стараясь не смотреть на кровь и тем более не дышать ею. Под распахнувшимся плащом висела небольшая металлическая пластина с двумя затёртыми знаками: печать магистрата и чёрный камень в кольце. — Человек магистрата, — сказала Влада. — Работал на Чёрные Скалы. — Значит, Климента убрали не только волки. Снизу донёсся очередной вой. Уже ближе. Влада схватила Максима за руку. — Теперь идём. И он пошёл. Ноги слушались, тело выполняло команды, а голова продолжала отмечать маршруты, проходы, запах реки и подозрительные места в ограждении. Вот только внутри было пусто и непривычно холодно. Спустя полчаса блужданий по крышам Влада привела их в заброшенную красильню на северной окраине. Окна были заколочены, но крыша цела. Внутри стояли пустые чаны и кучи тряпья. Относительно безопасное место, чтобы переждать. Перевернув чан, Влада села на него и вытянула ноги. Максим опустился рядом и долго молчал, глядя в стену. Потом поднял ладони и начал разглядывать их. — Я не жалею, — сказал он наконец. — Вот что самое странное. Я не жалею. Я убил человека и чувствую только... пустоту. — Это потому что ты убил не человека, — ответила Влада. — Ты убил врага. Разница есть. — Для меня — не очень большая. — Привыкнешь. И это не комплимент. Это правда жизни в Терра Люпус. Он посмотрел на девушку. В сумраке красильни её глаза слабо светились, а на щеке темнел грязный след. Максим взял тряпку, смочил водой из фляги и принялся осторожно стирать пятно с её лица. Влада замерла, позволяя, потом взяла его ладонь и прижала к себе в области сердца. — Ты спас меня. Дважды за один день. Сначала от стрелы, потом от ножа. Я это запомню. — Я помню, что ты спасла меня больше, чем я могу сосчитать. Мы ещё даже не квиты. — Мы не квиты. Мы пара. Она поднесла мужскую руку к губам и поцеловала костяшки. Максим прикрыл глаза, и в груди что-то ноющее отступило. — Дай… посмотрю знак, — попросил он. Влада развернула запястье. Царапины, оставленные ногтем Климента, уже затянулись, и линии были хорошо видны. Две вертикальные, одна поперечная, кривая черта. — Два, два, один… и что-то ещё. — Это дополнительный индекс. В старых переписных лавках, что работают с магистратом, есть платные ячейки. Клиенты оставляют в них копии документов на случай, если основные архивы... скажем так, пострадают. Климент, видимо, знал, что за ним идёт слежка, и спрятал запись заранее. — Значит, нам нужна попасть в переписную лавку у Речного моста? — Да. Но сейчас туда не попасть. Лавка днём активно работает, да и нас ищут. — Тогда пойдём ночью. Влада подумала, кивнула и потянулась к своей котомке. — Хорошо. Нужно перекусить.

***

Ночь в Лунном Броде пахла совершенно иначе. Запах товаров, еды, пота и вьючных животных сменили другие слои: мокрый камень, дым печей, нечистоты в каналах, волчьи метки на углах и страх людей, которые после второго колокола старались не выходить из домов без нужды. Максим с Владой двигались по крышам уже спокойнее. На перекрёстках горели ночные печати. Двери лавок и таверн, закрытые после дневной тревоги, светились тонкими линиями. Иногда где-то звякали колокольчики от краж, и в темноте раздавался быстрый топот. Переписная лавка располагалась на Лунной Площади. Днём в ней принимали договоры, копировали записи и хранили чужие тайны за деньги. Ночью здание выглядело как хорошо запертый сундук. На ставнях печати, на двери двойной знак, а под порогом медная полоса. — Через двери нам не пройти, — сказала Влада. — Печать снимет кусок кожи с ладони, если ладонь не владельца. — Суровая система безопасности. — Потому долговые записи и не воруют. — Наши банкиры бы вам обзавидовались. Влада указала на боковую стену, где к крыше примыкала узкая деревянная башенка для просушки бумаги. — Пойдём через сушильную трубу. Максим посмотрел на отверстие. — Ты серьёзно? — Ты похудел. — Это сомнительный комплимент. — Зато для нас сейчас очень полезный. Девушка пролезла первой. Максим, проклиная местных архитекторов, полез следом. Труба была тесной, пахла пылью, сухим клеем и старой бумагой. Один раз он застрял плечом, второй — едва не чихнул. Влада внизу шикнула. — Если ты сейчас чихнёшь... — То умру героически, я уже понял. Они вывалились в тёмную комнату, заставленную ящиками. Влада тут же подскочила к стене и прислушалась. Внизу было тихо. Где-то в глубине здания тикал механический счётчик печатей. На полках лежали свёртки, дощечки и связки листов под грузами. Возле внутренней двери висела табличка с аккуратной надписью: «Ячейки платного хранения. Доступ по метке, счёту, печати». — А Климент был осторожным, — сказала Влада. — Климент был живым, пока мы не пришли. Она замерла. Максим понял, что ляпнул лишнего. — Прости. — Нет. Ты прав. — Не прав. Просто мой язык иногда действует раньше головы. Влада молча посмотрела на царапины на запястье и нашла нужный знак на деревянной панели у стенки. Три косых штриха, крючок, точка. Рядом — маленькое углубление для пальца. — Нужна кровь, — сказала она. Максим протянул руку. — Бери мою. Мне не жалко. — Метку поставили мне. Она быстро уколола палец переписным ножиком и прижала его к углублению. Дерево впитало каплю. Внутри стены щёлкнуло, и одна из панелей выдвинулась на ладонь. В ячейке лежала тонкая восковая пластина, завёрнутая в серую ткань. Влада достала её осторожно, почти благоговейно. Максим был на стороже, слушая здание. Внизу по улице кто-то прошёл. Волк? По ритму шагов — молодой. Он остановился у двери и принюхался. Максим поднял руку, и Влада замерла. Волк снаружи сделал ещё один вдох. Потом шумно сплюнул и пошёл дальше. Видимо, запахи переписной лавки были такими плотными, что чужой след терялся среди бумаг, воска, чернил, пыли и следов прикосновений сотен рук. Только когда шаги стихли, Влада развернула ткань. На пластине остались тонкие строки, но бо́льшая часть была стёрта. Уцелевшая была выдавлена так глубоко, что пережила даже попытку зачистки. Влада поднесла её к слабому свету из окна. — Линия Серого Огня... дорожные жрицы... узловая кровь… — читала она шёпотом. — Подтверждён отклик на переходные места... чувствительность к ранам ткани... пригодность... Девушка запнулась, и Максим подошёл ближе. — Что? Влада побледнела. — Здесь написано «пригодность к удержанию врат». Слова повисли в тёмной комнате, и даже дом будто замер в испуге. — То есть, Климент говорил правду, — сказал Максим. — Да. — Радмиру ты нужна для ритуала. — Да. — А брак, щенки и клановый союз лишь прикрытие? Влада смотрела на пластину, но глаза девушки были пусты. — Удобные слова. Красивые для старших и приличные для договоров. На самом деле ему нужна была моя кровь, которая удержит разрыв. Максим взял пластину из рук девушки. Очень осторожно. Строки были мелкими, местами размазанными, но смысл угадывался. Переходные узлы. Хозяйка Дорог. Серый Огонь. Дверь. Он вдруг вспомнил Алису и шрам от укуса на плече дочери. Сердце почему-то сжалось так, будто кто-то дёрнул за одну из артерий. Влада почувствовала это через метку и резко подняла голову. — Что не так? — Не знаю. — Алиса? — Не знаю, — повторил он, уже тише. — Просто... мне плохо. Влада закрыла ячейку. — Тогда уходим. — Пластину берём с собой. — Да. Она сунула находку во внутренний карман. Максим помог ей подняться к трубе, но, перед тем как лезть следом, обернулся. В переписной лавке было тихо. Ряды ячеек хранили чужие долги, браки, имена, сделки, права на землю и, возможно, ещё сотню смертельных тайн. В его мире за такие вещи убивали не меньше. Просто без лун, печатей и волков на мостах. Зато здесь убивали жёстче и намного быстрее.

***

Здание старой котельной располагалось у теплотрассы. Место, в котором город давно махнул рукой на порядок. Ржавые трубы, бетонные блоки, лужи с масляной плёнкой и осеннее небо, которое даже днём выглядело грязным. Паша оставил машину за углом и пошёл, доставая на ходу табельное. Он уже по запаху понял, впереди его встретит кровь. Горячая, тяжёлая, с примесью страха, дерьма и алкоголя. Валеру Косого он нашёл первым. Тот лежал у стены котельной, лицом вбок. Как человек, который прилёг поспать и забыл, как дышать. Куртка на груди была разодрана. Горло вскрыто так, что Савельева замутило. Мозг попытался привычно заслониться от шокирующей картинки. Не помогло. — Валера... Голос капитана прозвучал глухо. Гена Профессор… вернее, его разодранный труп находился за трубами. Его протащили метра три по грязи. Очки валялись неподалёку, одно стекло выбито. Кнопочный телефон нашёлся у бетонного блока, раздавленный в хлам. Паша присмотрелся. Давили не ногой. Пальцами. Корпус вмят внутрь, пластик треснул, а батарея вылезла чёрным языком. Дыхание у Савельева вдруг резко перехватило, а сердце сжалось. Он попытался присесть, но колени почему-то не желали сгибаться. Он ведь сам направил мужиков на смерть с командой: «Походите, посмотрите, но только близко не лезете». Дал им телефон, сигареты и денег на еду, которые те наверняка потратили на бухло. Сам решил, что эти двое будут куда полезней официального наряда. А теперь эта «полезность» лежала под ногами капитана полиции бездыханная. Пашка выдохнул через зубы и силой заставил себя работать. Следы на грязи у трубы. Босая ступня, крупная, с кровью по краям. Второй отпечаток смазан, будто тварь резко развернулась. Дальше царапины на бетоне. От когтей. На стене возле Валеры — четыре кровавые полосы, пересечённые пятой. Такой же знак, как рядом с убитым мужиком у остановки, о котором успели сообщить из отдела в соседнем районе. Предупреждение? Савельев принялся фотографировать всё, и руки опера уже не тряслись. Что, казалось, было ещё хуже. Если бы тряслись, можно было бы списать на живую реакцию. А так он механически двигался, снимал, замерял расстояния шагами, отмечал угол нападения. Будто на земле лежали не знакомых тела, а очередной протокол. Телефон завибрировал. Лебедев. — Нашёл? — спросил майор. — Да. — Живы? Пашка промолчал. — Понятно, — сказал Лебедев. — Слушай внимательно. Через десять минут туда приедет наряд по вызову о драке среди бездомных. Ты там оказался случайно, потому что проверял… старую ориентировку. Всё, что есть странного, снимай сейчас и прячь. Потом всё вокруг всё равно затопчут. — Николай Степанович. — Что? Пашка, говоря с шефом, смотрел на Валеру. Тот лежал с открытым глазом, будто до сих пор пытался понять, как такое вообще могло случиться. — Это же я их сюда направил. — Знаю. — Они тут… из-за меня. — Да. Честность ударила словно обухом, и Пашка зажмурился. — Ну бля… спасибо. — Не за что, Паша. И хорошенько запомни это чувство. Оно поможет тебе в следующий раз не отправлять людей туда, где ты должен действовать сам. Пашка хотел было послать шефа, который сам «связал» ему руки в этом деле, подальше, но не смог. Потому что Лебедев был в чём-то прав. — Берсерк определённо ходит кругами вокруг младшей Ветровой, — произнёс он, переключаясь в режим опера. — Убирает всё, что считает… грязью или угрозой. Себе, или ей… Непонятно. — Значит, главный вопрос прежний. Почему он не трогает саму Алису? — Он же написал об этом на окне. Потому что считает её… своей? На линии повисла тишина. — Тогда… точно держи девочку в стороне от протоколов. И от трупов. Особенно от трупов. — Поздно. — Так сделай так, чтобы в следующий раз поздно не было! Лебедев отключился. Савельев поднялся, подошёл к телу Гены и поднял с земли разбитые очки. Зачем? Сам не понял. Просто не смог оставить их валяться в грязи.

***

Алиса весь день прожила с ощущением, что её слух разделился на две составляющие. Одна часть обрабатывала привычный шум. Слова учительницы, скрип мела по доске, телефон одноклассника в рюкзаке, журчание батарей, да шёпот одноклассниц за спиной. Другая часть прислушивалась ко всему подозрительному. К резким звукам из коридора. К шуму с улицы, что преодолевал даже толщину школьных стен. К хаотичному ритму сердца Генки Кропоткина, что сидел перед ней. В результате всего этого слухового раздрая Алиса возвращалась домой вымотанной до предела. Ирина встретила дочь на кухне с тарелкой горячего супа и той напряжённостью взрослого, что много раз решался начать разговор на сложную тему и десять раз успел передумал. — Как контрольная? — Нормально. — Ела в школе? — Да. — Врёшь. — Разве что самую малость. Ирина показательно нервно пододвинула к ней тарелку. — Алиса, я не идиотка. Девочка замерла. Шрам на плече болезненно дёрнулся. — Я знаю. — Тогда объясни, что с тобой происходит. — Мам... — Хватит мамкать! Ты не спишь, дёргаешься от каждого звука, закрываешь окна, нюхаешь мясо перед готовкой, Савельев ошивается у нашего дома чаще дворника, а Зинаида Петровна смотрит на тебя так, будто уже прикидывает размер гроба. Я имею право знать, что происходит! Алиса устала. Страшно устала. Ей очень хотелось рассказать матери всё. Про окно. Про кровь. Про голубя. Про пистолет в сумке под кроватью. Про то, что она отчётливо слышит, как у женщины сейчас колотится сердце. Но, дядя Паша просил не будить панику. И Зинаида Петровна предупреждала, что лишние слова способны открыть лишние двери. А у них в квартире и так уже прилично сквозило. — Мне страшно, мам… — прошептала Алиса. Ирина сбилась и растерялась. Видимо, ожидая грубость в ответ. — Я… понимаю. — Нет. Не понимаешь… Но ты пытаешься. Это уже много для меня значит. Женщина подошла к дочери и обняла её. Алиса слегка напряглась. Запах от матери был тёплым, домашним, с примесью стирального порошка, крема для рук, кофе и усталости. Девочка уткнулась лбом ей в живот. На секунду Алисе захотелось снова стать маленькой. Той, которую отец сажал на плечи, а мать ругала его за то, что тот сломает малышке позвоночник. В соседней квартире что-то тихо стукнуло. Судя по звукам, Зинаида Петровна снова была у стены, подслушивая. — Я всё равно узна́ю правду, — твёрдо сказала Ирина. — Не сомневаюсь. — И если Савельев втянет тебя во что-то... — Дядя Паша мне помогает. Честно! Ирина ничего не ответила, только обняла дочь покрепче. Позже, когда мать ушла в душ, Алиса достала из-под кровати бутылочку с настоем от Зинаиды Петровны. Тёмная жидкость отдавала травами, горькой корой и чем-то… металлическим. На крышке наклейка от варенья: «Смородина 2019». Очень подходящее прикрытие для пойла от фиолетовой ведьмы. Девочка открутила крышку, понюхала и скривилась. — Если я сдохну от ботулизма, это будет невероятно тупо. Из-за стены отчётливо донеслось: — Не сдохнешь. Просто сделай пару глоточков, дурында. Алиса едва не выронила банку. — Да сколько можно подслушивать?! — Пока ты не перестанешь орать мыслями. — Я не ору! — Ну… теперь-то точно орёшь. Алиса показала стене средний палец, потом сделала три глотка. Назло! Настой был мерзкий на вкус. Горький, вязкий и с таким послевкусием, будто она лизнула гнилую доску в погребе бабушки. Зато через пару минут плечо стало гореть меньше. Звуки не исчезли, но словно бы отодвинулись. Мир перестал тыкать в уши Алисы своими «пальцами». Девочка легла и, впервые за двое суток, почти сразу же провалилась в глубокий сон.

***

Савельев закончил официоз на месте убийства только к одиннадцати вечера. Он вернулся во двор Макса и расположил машину так, чтобы видеть двор, подъезд, детскую площадку и часть тропинки к мусорным бакам. На пассажирском сиденье лежал термос, рация, пачка сигарет и старый бинокль покойного отца. После котельной он не смог поехать домой и переодеться. Домой было нельзя. Там тишина, а в тишине его преследовал бы образ погибших. Лучше на пост. Окна Ветровых на восьмом этажа были тёмными. Лишь в комнате Алисы был заметен слабый свет ночника. В соседнем окне, Зинаиды Петровны, лампа ещё горела. Старуха явно не спала. Пашка почти физически чувствовал её взгляд, хотя окна были полузашторены. Тепло от работающей печки машины обволакивало уютом. Он почти задремал, когда в половине первого у детской площадки мелькнула фигура. Сначала Савельев решил, что это запоздалый жилец. Высокий, сутулый, в плаще до колен и в шапке, надвинутой почти на глаза. Но, фигура остановилась у качелей и подняла голову к окнам. Слишком уж подозрительно. Пашка постарался открыть дверь машины без звука. Пистолет уже был в руке. Он не стал кричать, требовать документы или делать предупредительный в воздух. Савельев вышел, встал в стойку и поднял ствол. Фигура стремительно повернула голову в его сторону. В темноте глаза чужака блеснули жёлтыми молниями. Пашка выстрелил. Звук взорвал царящую во дворе тишину. В каком-то из окон вспыхнул свет. Фигура дёрнулась. Пуля, покрытая раствором серебра, попала в бедро или колено. Пашка увидел, как нога на секунду слегка провалилась, но существо не упало. Оно издало короткий рык, скорее от злости, чем от боли, и рвануло к кустам. Пашка выстрелил вслед ещё дважды. Одна пуля выбила щепки из деревянной горки. Вторая ушла в темноту. Фигура легко перемахнула через высокий забор, скользнула между машинами и исчезла за углом. Во дворе начали открываться окна. — Эй! Что происходит?! — Кто стреляет?! Новый год ещё не скоро! — Вызывайте полицию! Пашка сунул пистолет под куртку, поднял служебное удостоверение и заорал: — Полиция уже здесь! Всем по квартирам! Работает ОМОН! Это было враньё, но очень уверенное. А люди любят уверенное враньё. Оно даёт им повод почувствовать себя в безопасности, и потом рассказывать на работе, что они абсолютно всё видели. Сверху на восьмом этаже, дёрнулась штора. Пашка поднял голову. За стеклом на секунду показалось лицо Алисы. Белое и испуганное. Он покачал головой, мол, всё под контролем. Девочка кивнула и исчезла. Пашка подошёл к месту, где располагалась фигура. На резиновом покрытии у качелей темнело несколько капель крови. Совсем немного. Он присел, подсвечивая смартфоном. Кровь была густая и почти чёрная. Рядом отпечаток босой ноги. Он сфотографировал след, потом набрал Лебедева. — Нашёл? — спросил майор вместо приветствия. — Да. — Убил? — В ногу попал. — Добил? — Нет. Лебедев помолчал. — Окей. Сейчас вышлю наряд по вызову о стрельбе во дворе. Ты был рядом, услышал хлопки, вышел. Стрелял неизвестный. Ты никого не видел. — Николай Степанович. — Что? — Я видел. — По бумагам не видел. Пашка посмотрел на кровь у качелей. — Принял. — И это… Савельев. — Да? — Не особо геройствуй. Это приказ, который ты всё равно нарушишь, но я просто обязан его произнести. — Слушаюсь. Он отключился. Потом снова поднял голову к окнам. Свет в комнате Алисы уже не горел, но Пашка подозревал, что девочка теперь не уснёт... Как и он.

***

Убедившись, что дядя Паша держит ситуацию под контролем, Алиса вернулась в кровать. Настой от Зинаиды Петровны продолжал работать. Тело казалось тяжёлым, будто завёрнутым в мокрое одеяло, а в уши словно напихали ваты, приглушающей звуки. Да и плечо с укусом пульсировало куда реже. Алиса снова провалилась в сон, как в открытый канализационный люк. Сначала вокруг неё возник снег. Алиса стояла посреди незнакомого леса и оглядывалась. Деревья были невероятно высокими, тёмными, все с голыми ветками. Снег лежал толстым слоем, но под ногами совсем не хрустел. Воздух был густо пропитан запахами мороза, дыма, крови и хвои. Небо над головой давило своей пугающей серостью, и где-то там, за плотными облаками плыли две луны. Алиса не видела их, но точно знала об этом. Впереди, словно кистью художника, «нарисовался» мужчина в грубой, деревенской одежде. Он шёл тяжело, будто каждый шаг давался ему через боль. Левая рука в крови, которая стекала по пальцам, оставляя на белом снегу зловещий след. На плечах тёмный плащ, на голове отросшие волосы и худое, но до боли знакомое лицо. Алиса узнала его сразу. — Папа? Но голоса не было. Она произнесла слово как бы внутри, но мир сна всё равно услышал. Мужчина остановился и медленно повернул голову, давая Алисе в подробностях разглядеть родной профиль. Щетина, сжатые челюсти, знакомая складка между бровями. Ветров стоял и будто прислушивался. Не ушами, а всем своим телом. — Папа! — снова позвала Алиса. Он обернулся к ней почти целиком, и в этот момент снег вокруг отца пошёл красными пятнами. Из леса донёсся волчий вой. Далёкий. Чужой. Агрессивный. Потом второй. Ближе. Максим сделал шаг на встречу дочери. Алиса бросилась вперёд, но ноги вдруг провалились в снег по колено. Она пыталась выбраться, хватая руками ледяную корку, царапая наст пальцами, но расстояние не сокращалось. Отец слышал её, она это чувствовала. Потом между ними открылась тёмная трещина, из которой пахнуло рекой, рыбой, дымом и кровью. Максим резко поднял руку, будто хотел предупредить дочь. — Лис... Сон порвался. Алиса открыла глаза, лёжа на полу возле кровати. Щека на ковре, ночная рубашка, насквозь пропитанная потом, прилипла к спине. Сердце девочки колотилось так, что пульс отдавал даже в зубы, а вот ноги не слушались. Она попыталась подняться, но тут же села обратно, потому что колени дрожали. За стеной во сне тихо кашлянула мать. В соседней квартире Зинаида Петровна что-то шептала, но Алиса не разобрала. Она приложила ладонь к плечу. Шрам был горячим. Однако впервые за все дни страх в сердце девочки разжал свою хватку. Не исчез. Просто рядом с ним появилось другое чувство, тяжёлое, но ясное. Отец действительно жив! Максим Ветров шёл сейчас в лесу из чужого мира, и он услышал её! Алиса закрыла лицо ладонями и, уперевшись спиною в кровать, впервые за долгое время облегчённо заплакала.