Глава 27. Хищники в тени. В плену экспериментов.

Холод пробирал до костей. Каменные стены подземелья сочились влагой, и капли медленно падали с потолка, сливаясь в ритм, от которого сжимались виски. Запах сырости вперемешку с железом крови бил в ноздри, напоминая, что это место давно видело боль. Сознание возвращалось медленно. Первое, что почувствовала куноичи — острую, тянущую боль в боку. Там, где когти заражённого скользнули по плоти, теперь пульсировала рана. Попробовала пошевелиться — тело не слушалось. Чужая печать держала каждую мышцу, каждое сухожилие, будто невидимая паутина, впившаяся в кожу. Не просто силовой барьер. Техника рассчитана, чтобы ломать изнутри. Она попыталась сконцентрировать чакру, но едва собрала крошечный поток — по нервам прошёл жгучий удар, словно тело окунули в раскалённый металл. Девушка стиснула зубы, чтобы не закричать. По углам копошились тени. Их тела были искривлены, движения судорожные, но синхронность выдавалa в них чужую волю. Пустые глаза светились мутным сиянием, дыхание — тяжёлое, рваное, больше похожее на рычание зверей. Настоящий хищник прячется в темноте. И словно откликаясь на её мысль, шаги раздались из глубины коридора. Медленные, размеренные, каждый удар подошвы по камню отдавался в груди. Тени-заражённые мгновенно пригнулись, будто звери перед вожаком. Вскоре из мрака вынырнула фигура. Черты скрывал капюшон, голос — глухой, искажённый. — Харуно Сакура. Единственная, кто не поддалась вирусу, — голос эхом разнёсся по каменному залу. — Ты — ключ к нашему триумфу. Если сломаем тебя, не останется тех, кто способен нас остановить. Сердце куноичи гулко билось в груди, но взгляд оставался прямым. В этом холодном свете факела розоволосая впервые увидела, что за маской чудовища скрывается ум — расчётливый, безжалостный. Они не просто зараженные. У них есть хозяин. И он пришёл за мной. Она стиснула зубы и, несмотря на боль, выпрямилась насколько позволяли печати. — Ты ошибаешься. Даже если я одна — у меня всё ещё есть выбор. Слова дались тяжело, но в них звенела сталь. Фигура тихо усмехнулась, и заражённые за её спиной отозвались жутким шипением. — Сломанная игрушка всегда верит, что ещё может сопротивляться, — голос скользил, будто яд. — Но твоя сила — бесполезна. В ответ Сакура закрыла глаза, сосредоточилась, чувствуя, как чакра рвётся из глубины тела. Печати тут же вспыхнули алым, и боль пронзила её, как тысяча игл. Лицо вспотело, дыхание сбилось, но она не прекратила попытку. Я не позволю тебе. Никогда. На миг розовое свечение прорвалось сквозь чужие узоры, треснувшие линии техники засияли. Заражённые всколыхнулись, будто что-то пошло не так. Но усилие оказалось слишком велико. Сеть печатей сомкнулась снова, болью вогнав её в каменный пол. Воздух вырвался из лёгких, и тело дёрнулось в агонии. Фигура склонилась ниже, голос звучал с ядовитым удовлетворением: — Вот видишь? Даже твоя решимость — ничто перед силой, которой мы владеем. Куноичи с трудом приподняла голову, губы дрожали, но в глазах горела всё та же ярость. — Ты можешь… связать меня. Но ты никогда… не сделаешь меня своей. Её слова прозвучали хрипло, но твёрдо, и на мгновение в подземелье воцарилась тишина, в которой даже чудовища будто замерли. … Первый день превратился в бесконечную карусель боли. Её держали в круге печатей, линии которых светились глухим алым сиянием. Каждая попытка сдвинуться отзывалась вспышкой жжения, сковывающего тело. Искажённые фигуры выходили по одному, словно бойцы на арене. Они двигались рывками, но удары наносили точные, выверенные, будто кто-то управлял ими извне. Кулаки, когти, удары в живот, по рёбрам, в лицо. Камень под ней всё чаще окрашивался тёмными пятнами. Каждое падение заканчивалось тем, что её хватали за волосы, рывком поднимали и с хрустом снова бросали оземь. Гулкий звук ломаемого тела наполнял подземелье. В ушах звенело, дыхание сбивалось, но она не позволяла себе издать стон. Кровь стекала по виску, капала на камни, смешиваясь с влагой. В какой-то момент, едва различая лица мучителей, она поймала себя на том, что смотрит им прямо в глаза — пустые, стеклянные, лишённые человеческого. И тогда губы дрогнули, выдав шёпот, хриплый, но ясный: — Всё, что вы делаете… бесполезно. Слова эхом отразились от стен, и даже шипение заражённых будто сбилось на миг. Фигура в капюшоне, наблюдавшая из тени, слегка склонила голову. — Удивительно, — произнёс искажённый голос. — Она всё ещё дерзит. И тут же новый силуэт шагнул в круг. … На второй день пытки сменили характер. Силу ударов заменили на холодный расчёт. Её уложили на каменную плиту, руки и ноги связали печатями так, что ни один мускул не мог пошевелиться. В воздухе тянуло сыростью, но сильнее всего бил в нос запах гари — вирусная чакра, сконцентрированная в сосудах из чёрного камня. Тонкие иглы, покрытые символами, впивались в кожу. Впрыскивали чужую энергию — вязкую, вонючую, липкую, словно сама тьма пыталась пролезть в её кровь. Нити расползались по венам, прожигая их изнутри. Сакура выгибалась от боли, зубы стиснуты так сильно, что скрип стоял в ушах. Казалось, кости ломаются под давлением этой силы. Но тело не ломалось. Нити угасали. Минуты превращались в вечность, пока мерзкий жар внутри не растворялся, оставляя её живой, хоть и едва дышащей. Она тяжело втянула воздух, сердце колотилось, но взгляд оставался упрямым. Из тьмы выступила фигура в капюшоне. Взгляд скрывался, но голос прозвучал отчётливо, будто каждое слово было ударом: — Так и есть. Ты — чужая для этой болезни. Он медленно обошёл её, касаясь пальцами светящихся линий печати, словно музыкант, проверяющий струны. — И это делает тебя опасной. — Пауза. — Значит… ты либо станешь нашей силой, либо нашей жертвой. Она повернула голову, глаза блеснули, несмотря на слабость: — Я никогда… не стану вашей. Голос её был хриплым, сорванным, но прозвучал как клятва. Фигура замерла на мгновение, затем тихо усмехнулась: — Посмотрим, сколько дней ты ещё сможешь повторять это. … На третий день её снова выволокли в зал, больше похожий на арену. Каменные стены, утыканные старыми следами когтей, испещрённые пятнами крови, отражали холодное сияние факелов. Её руки были скованы печатями за спиной, чакра текла тонкой струйкой, едва позволяя держаться на ногах. Из тени вывели существо. Вдвое выше человека, с серой кожей, исполосованной трещинами. Руки — больше лап, когти блестели в огне, глаза горели пустым белым светом. Оно рычало низко, как зверь, которому показали добычу. Первый удар отбросил её к стене. Камень пробил кожу на спине, дыхание вырвалось с хрипом. Второй удар когтями рассёк плечо, тёплая кровь брызнула на камни. Монстр поднимал её, бросал, рвал одежду и плоть. Каждый миг был болью, но в голове звучала одна мысль: Не сдаться. Не показать слабость. Когда очередной рывок швырнул её к центру зала, она упала на колени, кровь капала с подбородка. Зверь шагнул ближе, поднимая лапу для последнего удара. И тогда, собрав последние силы, она рывком подалась вперёд и ударила лбом в его челюсть. Хруст кости, монстр взвыл и отшатнулся, сотрясая арену. Зал наполнился шипением. Заражённые, наблюдавшие по краям, задвигались, словно их охватил голод. Из тьмы шагнула фигура в капюшоне. Шаги её звучали гулко, медленно. — Ты не сдаёшься. Даже без шансов, — голос был холоден, но в нём сквозило что-то вроде интереса. Он остановился рядом, склонился, будто изучая её, и после короткой паузы произнёс: — Прекрасно. Мы найдём способ сломать и это. Она подняла взгляд сквозь кровь и боль. Губы дрогнули в кривой усмешке: — Попробуйте. Фигура выпрямилась. Шипение заражённых усилилось, словно сама тьма ждала приказа. … Четвёртый день превратился в безмолвный кошмар. Её бросили в камеру без факелов. Абсолютная тьма давила, как второе тело, тяжёлая и липкая. Здесь не было ударов и крови — только ожидание. И оно оказалось страшнее. Живот сводило от голода, губы трескались от жажды. Каждое движение отзывалось слабостью. Но хуже всего был звук. Шёпоты. Они словно сочились из камня, текли по стенам, врывались в голову. Иногда казалось, что это просто ветер, но слова становились всё явственнее: — Сда-а-айся… — Ты — одна… — Никто не придёт… Заражённые не нападали. Они выстраивались кругом, едва различимые силуэты, скользящие в темноте. Иногда кто-то касался её кожи холодными пальцами — медленно, как змея, ползущая по плоти. От этого по телу прокатывалась дрожь, будто яд проникал глубже любой раны. Сакура зажмурилась, стиснула кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Не позволю им забраться в голову. Не позволю. Слова звучали внутри, сначала глухо, потом яснее: Я — не вы. Я — сильнее вас. Я доживу до утра. Она повторяла это снова и снова, как мантру. Каждое слово вытесняло чужой шёпот. Каждое повторение поднимало её из бездны, не давая раствориться во мраке. И когда казалось, что ночь не кончится никогда, сквозь щели прорвался первый луч света. Маленький, слабый, но настоящий. Сакура глубоко вдохнула. Её тело было измождено, но взгляд оставался живым. Я дожила. А значит, смогу и завтра. … На пятый день пытки превратились в агонию. К её печатям добавили новые символы. Каждый вдох стал пыткой: чужая чакра сжимала лёгкие, словно стальные обручи, не позволяя втянуть воздух до конца. Каждый её безмолвный крик отдавался эхом — сотня голосов повторяли её мучение, будто весь зал издевался над ней. Но ни разу из её уст не сорвалось слова просьбы о пощаде. И вдруг всё изменилось. Движения заражённых стали нервными, хаотичными. Они торопились, словно кто-то подгонял их невидимой плетью. И тогда лидер сделал шаг вперёд, вытянул руку, и воздух вокруг заискрился. Иллюзия обрушилась, захватив её разум. Сначала куноичи подумала, что теряет сознание от боли, но когда сквозь мрак проступил знакомый силуэт, сердце дрогнуло. — Капитан Ямато…? — выдохнула она, и сердце дрогнуло. Спасение? Наконец? Он подошёл ближе. Его глаза, когда-то спокойные и надёжные, были холодными и пустыми. Рука хватает ее локоть, ладонь касается её подбородка, заставляя поднять голову. Прикосновение — не забота, а власть. — Сакура, ты подвела всех — прошипел он, обнажая клыки. Несмотря на свои оковы, подавляющие чакру, Сакура пыталась бороться, пока ее прижимали к стене. Тот, кто выдавал себя за Ямато, грубо сорвал с нее одежду, обнажив ушибленное тело. Медика душили крики и слезы, пока остальные зараженные держали ее на месте. Она закрыла глаза, пытаясь блокировать боль и унижение жестокого нападения. Когда они наконец закончили, Харуно свернулась в клубок, чувствуя себя разбитой и оскорбленной. Даже после нападения, когда куноичи лежала, трясясь и пытаясь прикрыться, «Ямато» склонился ближе, дыхание обжигало ухо и насмешливо сказал ей, что никто никогда не захочет ее после столь тщательного осквернения: — Ты думаешь, кто-то придёт за тобой? Никто. Даже тот, ради кого ты живёшь. — Его пальцы скользнули по её щеке, превращая доверие в мерзость. — Никто не спасёт тебя. По кругу разнёсся хохот, заражённые тени вторили его словам, и этот звук рвал её разум сильнее любого удара. — Ты никому не нужна, — прошептал «Ямато». — Я оставлю тебя умирать. Глаза наполнились болью. Она понимала умом: это иллюзия. Но сердце всё равно ломалось. Вспышка розовой чакры прорвала путы иллюзии, картинка разлетелась осколками, оставив её тяжело дышащей, но живой. В тени фигура в капюшоне злобно процедила: — Даже это не сломало тебя. Что ж… теперь придётся действовать иначе. … На шестой день боль изменила облик. Её тело уже едва держалось — израненное, ослабленное, но врагов это больше не устраивало. Они решили сломать не мышцы и кости, а разум. Печати на полу вспыхнули новым узором, линии будто зашевелились, ползли по камню, тянулись к её телу. Тьма вокруг сгустилась и начала менять форму. Из глубины коридора шагнула первая фигура. Тяжёлые шаги, силуэт, знакомый до боли. Цунаде. Женщина, которую она называла второй матерью, ориентиром, светом. Та, кто вложил в неё всё: силу, терпение, умение стоять, когда все падают. — Ты подвела меня, — голос был не грозным, не сердитым. Он был холодным. Глухим. Тяжёлым, как каменная плита, падающая на грудь. — Я отдала тебе годы. Отдала знания, веру, надежду. А получила лишь слабость. Разочарование. Ты не достойна называться моей ученицей. Каждое слово било сильнее удара кулаком. Сакура застыла. Грудь сжала пустота, дыхание оборвалось. Сердце колотилось, будто пытаясь вырваться из клети рёбер. Она знала, что это не может быть правдой, но взгляд — её взгляд — хотел верить. Хотел услышать привычное: «Вставай. Ты сможешь». А слышал: «Ты ничто». В глазах защипало, губы дрогнули. — Шишоу… — голос сорвался на шёпот. Но потом, сквозь слёзы и дрожь, она выпрямилась. Стиснула зубы до боли, пальцы вцепились в ладони так, что ногти впились в кожу. — Ложь… — выдохнула она, и голос стал твёрже. — Моя Шишоу никогда не скажет этого. Никогда не бросит меня. Иллюзия дрогнула, как зеркало, в которое бросили камень. Лицо Цунаде исказилось, расплылось и растаяло в дыму. Тишина вернулась. Но боль осталась, жгучая, как свежий ожог. Розоволосая закрыла глаза, позволив слезе скатиться по щеке. Она не сдалась — но в душе зияла трещина, через которую враг видел, как глубоко можно ранить. … Ино. Из тьмы вынырнуло новое очертание. Лёгкая походка, знакомый силуэт, голос, который всегда звучал рядом — то язвительно, то поддерживающе. Подруга детства. Вечная соперница. Та, с кем они прошли через вражду, ревность и наконец обрели настоящую дружбу. — Ты всегда была в тени, — шипение прорезало тишину. — Даже наша дружба была для меня обузой. Я никогда не считала тебя равной. Слова резали, как нож. Розоволосая ощутила, как в груди что-то сжалось. Пальцы сами вонзились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Кулаки дрожали, но взгляд оставался твёрдым. — Нет, — выдавила она, голос дрогнул, но не сломался. — Это неправда… Ты бы никогда не сказала так. Иллюзия исказилась, её черты растаяли в дымке. Из мрака тут же начал выступать новый силуэт. Широкоплечий, шумный, с дерзкой улыбкой, которую она знала наизусть. Друг, что всегда шёл впереди. … Наруто. Из мрака вышел новый силуэт. Широкие плечи, стремительная походка, словно каждый шаг был вызовом самому миру. Его голос всегда гремел громче остальных, а улыбка могла согреть даже в самые тёмные дни. Символ надежды. Брат по духу. Но сейчас улыбки не было. Лишь холод и усталость. — Я всегда тащил тебя за собой, — слова сорвались резко, будто плеть. — Но правда в том, что ты мне никогда не была нужна. Ты только мешала. Звук этих слов врезался в сердце сильнее, чем удар. Она почувствовала, как внутри всё обрывается. Слёзы предательски блеснули на ресницах, обожгли глаза. — Нет… — её голос был хриплым, надломленным. — Ты бы никогда не сказал так. Никогда… Тьма сомкнулась снова, сметая его силуэт, и на его месте проступила новая фигура. Тёмные волосы. Профиль, знакомый до боли. Глаза — будто высеченные из камня, холодные и непоколебимые. … Саске. Тьма сгустилась и из неё выступила фигура — тонкий силуэт, прямой взгляд, холодная осанка. Черты лица были слишком знакомыми, словно вырезанными из мрамора. Тот, за кем она тянулась сквозь годы. Тот, кого пыталась вернуть из бездны. Его голос прозвучал ровно, без капли эмоции: — Ты гналась за мной всю жизнь. Но я презирал тебя. Для меня ты всегда была пустым местом. Эти слова ударили сильнее любого когтя монстра. Сердце сжалось так, что боль отдалась в висках. Она вскрикнула, и голос её дрогнул, но не потерял силы: — Замолчи! Это не он! Ты — тень, искажённое отражение! Печати вокруг дрогнули, тьма заколебалась, словно сама иллюзия не выдержала накала её эмоций. Но силуэт не исчезал. Он сделал шаг ближе, глаза горели мраком. — Ты сама выбрала этот путь, — продолжал фантом. — Всегда слабее. Всегда позади. Грудь сдавило, дыхание стало рваным, но Сакура, стиснув зубы до боли, рванулась вперёд, хотя цепи печатей удерживали. — Нет! — её голос прозвучал с отчаянием и яростью. — Он бы никогда не сказал так! Никогда! Иллюзия вздрогнула, контуры исказились, словно зеркало пошло трещинами. На миг в глазах «Учихи» мелькнула пустота, и он рассыпался в пепел, растворяясь во мраке. … Хината. Из клубящейся тьмы проявилась новая фигура. Тихая поступь, мягкие линии силуэта, глаза цвета лунного света. Та, кого ирьенин всегда считала воплощением искренности и тепла. Та, что нашла счастье там, где сама она не смогла. — Я дала Наруто то, чего ты никогда не сможешь, — слова прозвучали мягко, но в этой мягкости скрывался удар. — Ты лишняя. Каждый звук впивался в сердце, как игла. В груди вспыхнуло чувство, будто её вычеркнули из самой жизни. Губы дрогнули, дыхание сбилось. На миг Сакура почувствовала, что не имеет права ни на место в этом мире, ни на ту любовь, которой так жаждало сердце. Но затем, сквозь боль, её взгляд зажёгся сталью. — Ты… не она, — прошептала куноичи. — Настоящая Хината никогда бы не унизила чужую боль. Никогда. Фантом вздрогнул, лунные глаза померкли, и фигура растворилась во мраке. … Темари. Тьма сдвинулась, шаги зазвучали твёрдо и уверенно, будто ступала по камню сама пустыня. Силуэт проявился в свете печатей: высокая фигура с веером за плечами, глаза цвета степного ветра. Темари. Союзница. Женщина, которую Сакура уважала за силу и честность. Голос прозвучал ровно, без капли эмоции: — Даже в Суне, куда тебя отправили как спасительницу, никто по-настоящему не ждёт. Ты для них лишь инструмент. И в Конохе тебе нет места. Ты чужая везде. Слова ударили холодом, сильнее клинка. В груди болезненно сжалось: да, в родной деревне её обходили стороной, боялись её уникальности. А в союзной деревне… разве действительно кто-то ждал её там как близкого человека? На миг дыхание сбилось. Мысли кольнули: А вдруг правда? А вдруг везде я всего лишь временный солдат, лишняя среди своих, ненужная среди чужих? Пальцы дрогнули, ладони побелели от напряжения. Но затем — воспоминание. Темари, стоящая рядом в бою. Темари, которая никогда не прятала правду за спиной, даже если она ранила. Сакура подняла голову, взгляд полыхнул. — Нет, — прошептала она, голос сорвался, но в нём прозвучала сталь. — Настоящая Темари сказала бы это прямо в лицо, но никогда бы не лгала, чтобы унизить. Она уважает союзников. Фантом дёрнулся, его черты поплыли, словно песок в пустынном ветре, и растворились во мраке. … Следующий силуэт возник почти бесшумно. Узкие глаза, вечно ленивое выражение лица, руки в карманах — вид, до боли знакомый. Так стоял тот, кто всегда смотрел на мир со стороны, оценивая каждое движение, каждую вероятность. Его голос прозвучал без эмоций, словно расчёт вслух: — Ты была инструментом. Средством для выполнения задач. Но теперь… ты бесполезна. Ни укора, ни злобы. Только сухой вывод. Констатация факта. Эти слова ударили в самое уязвимое. Сакура чувствовала, как цепь мыслей сжимает горло сильнее печатей. Она ведь и правда знала, что Нара умел видеть людей как фигуры в своей стратегии. А если для него я и правда просто пешка, которую можно вычеркнуть? Грудь обожгло, пальцы затряслись. На миг дыхание стало неровным, а голова опустилась. Но потом что-то внутри вскипело. Она вспомнила, как он сам, ленивый гений, однажды сказал: «С тобой проще сражаться рядом. Ты надёжная». И эта память пронзила тьму ярче любой иллюзии. Она подняла голову, глаза блеснули сквозь слёзы. — Нет. Ты не Шикамару. Настоящий слишком умен, чтобы лгать так грубо. Он бы мог сказать правду в глаза, но никогда не опустил бы меня до уровня вещи. Фигура дрогнула, искажения пошли по лицу фантома, и в следующий миг он исчез, растворившись в дыме. … Он подошёл ближе всех. Свет печатей высветил серебристые волосы, повязку на глазу и холодный взгляд сквозь щель маски. Не сенсей. Уже давно — мужчина, к которому она тянулась так, как боялась себе признаться. Его голос был тихим, почти спокойным, но от этого слова резали глубже любого клинка: — Ты думаешь, я видел в тебе женщину? Нет. Лишь солдата, который выполняет приказы. Всё остальное — иллюзия, которую ты сама придумала. Сердце сжалось так, что дыхание перехватило. Боль хлынула волной, слёзы обожгли глаза. Всё её тайное, тщательно спрятанное, оказалось растоптано одним холодным предложением. Она пошатнулась, колени дрогнули. На миг показалось, что мир действительно рушится, и бороться больше нет смысла. Может быть, правда? Может, всё это было только во мне? Иллюзия тянулась ближе, её дыхание обжигало кожу. Сакура почти сломалась. Почти поверила. Но в глубине что-то вспыхнуло — яркое, упрямое, несломленное. Её собственный голос, не позволивший чужим словам стать истиной. — Ложь, — выдохнула она. — Он бы никогда так не сказал. Розовое сияние прорвало печати. Иллюзия дрогнула и разлетелась клочьями дыма. … Утро не принесло света. Каменный зал всё так же поглощала тьма, разрезаемая лишь мерцающими печатями на полу. Но в этот раз не было иллюзий. Ни теней друзей, ни холодных голосов. Вместо этого к ней приблизились двое в искажённых масках. Их руки светились мрачной чакрой, похожей на жидкий дым. — Иллюзии не работают, — прохрипел лидер, стоявший в глубине. — Придётся искать истину в её теле. Символы на полу вспыхнули ярче, сковывая её сильнее. Кожа обожглась, словно к ней прижимали раскалённые цепи. Один из масочников коснулся её руки, и в вену вошла игла из чистой чакры. Сакура резко дёрнулась ― горячая волна чуждой энергии хлынула внутрь. Она чувствовала, как вирусная сила рвётся по сосудам, пытается разорвать ткани изнутри. Не поддавайся. Не дай им победить. Тело выгнулось в судороге, губы едва не сорвались криком. Она закусила их до крови, не позволяя себе выдать боли больше, чем нужно. — Ничего… — холодно констатировал наблюдатель. — Её клетки не заражаются. Она отторгает яд. Но если увеличить концентрацию… Вторая игла вонзилась в шею. На этот раз боль была невыносима. Сакура закричала ― крик эхом разнёсся по каменному залу, и стены будто дрогнули. Силуэт в капюшоне не отвёл взгляда. — Ломайся. Сдавайся. Ты всё равно станешь нашей. Она упала на бок, тяжело дыша, кровь стекала на камень. Но даже сквозь мучение выдавила хрип: — Я… не… ваша… … Параллель. След Учихи. Где-то в лесах неподалёку, тьма колыхалась иначе. По ветвям бесшумно скользил силуэт ― чёрный плащ с высоким воротом, холодные глаза. Он следил. Уже несколько дней. Сначала ― издалека, осторожно, выискивая следы похитителей. Теперь же он видел их логово, видел охранные барьеры, слышал даже приглушённые крики изнутри. Пальцы сжались на рукояти катаны. Лицо оставалось непроницаемым, но в груди поднималось чувство, которое он гнал прочь: злость. Почему она? Почему именно её они выбрали мишенью? Он сделал шаг вперёд ― но остановился. Слишком много противников, слишком сильные печати. Если ворвётся сейчас, не только не спасёт, но и погубит обоих. Глаза вспыхнули шаринганом. Он искал слабость барьера, лазейку, шанс. Возвращение к пленнице. В это время в зале печати обвили тело розоволосой плотнее. Её дыхание рвалось на клочки, но сердце всё ещё стучало. Она чувствовала, что силы уходят. Чувствовала, что враги приблизились к цели ― превратить её уникальность в оружие. Но глубоко внутри пульсировала упрямая искра: Я не сломаюсь. Даже если вырвете мою душу из тела. Я не дам вам того, чего вы хотите.