Глава 28. Слияние.

Восьмой день не принёс ни света, ни надежды. В подземелье стояла вязкая тишина, нарушаемая лишь капающей с потолка водой. На полу под ней загорелись новые знаки — не ровные линии, а живые, словно корни, что ползли по камню и сплетались в плотный узор. Они тянулись к груди, сходились в одной точке, будто готовились вырвать сердце. Фигура в капюшоне наклонилась ближе. Голос был сухим, лишённым эмоций: — Иллюзии оказались бесполезны. Эксперименты не сломили твоё тело. Значит, остаётся твоя чакра. Мы сольём её с вирусом. Ты станешь не пленницей — сосудом. В зале повеяло холодом, и Сакуре показалось, что сама земля под ней содрогнулась. Сосуд… они хотят переписать мою суть. Уничтожить меня изнутри. Её пальцы дрогнули, кровь проступила на губах, когда она выдохнула: — Даже если вы вольёте яд в мою душу… он умрёт вместе со мной. Но печати вспыхнули ярче, и чужая энергия потянулась внутрь, обволакивая её чакру липким, обжигающим мраком. ... Flashback. Они вышли из деревни вместе. Без лишних слов, без объяснений — только его короткая фраза у ворот: — Я пойду с тобой. Она не стала спорить. Лишь бросила короткий взгляд и пошла дальше. Так они шли бок о бок — под ночным небом, среди шороха листвы. Сначала путь был тихим. Но чем дальше, тем ощутимее становился странный груз в воздухе. Он заметил первым: следы заражённых были слишком ровными, слишком уж «удобными», словно кто-то специально их оставлял. Слишком очевидно. Это западня. Но слов не последовало. Он только сжал рукоять катаны, решив, что справится в случае нападения. И тогда мир дрогнул. Барьер сомкнулся внезапно, как ножницы на горле. Она исчезла в чёрной вспышке печатей, даже не успев крикнуть его имя. Он рванул за ней, шаринган вспыхнул кровавым светом, но магия встала стеной. Остался только её сдавленный вскрик, растаявший в тьме. End of flashback.

***

Настоящее. С тех пор он искал её. Ни один сломанный куст, ни одна капля крови на камне, ни слабый отголосок чакры не ускользнули от его взгляда. Он собирал всё — след за следом, словно выстраивал карту в своей голове. И теперь стоял на краю низины. Перед ним раскинулось логово — древний храм, почти поглощённый землёй и временем. Но вокруг него не было тишины: стены переливались вязкой, тёмной энергией, барьеры пульсировали, искажая воздух так, что пространство дрожало, будто смотрел через рябь воды. Учиха сжал губы. Его шаринган вращался, разрезая слои защиты, выискивая слабое место. Внутри чувствовалась знакомая чакра. Разорванная, истощённая, но упрямо цепляющаяся за жизнь. Она билась, как птица в клетке. И рядом — другая энергия. Вязкая, чужая, настойчивая. Она обволакивала, пыталась переписать её сущность, как будто изнутри вырывали душу и вставляли вместо неё что-то иное. Грудь сдавило. Перед глазами снова вспыхнула та секунда, когда он заметил слишком ровные следы и промолчал. Когда решил, что удержит ситуацию под контролем — и ошибся. Моя ошибка. Моя вина. Она там из-за меня. Пальцы вцепились в рукоять катаны так сильно, что костяшки побелели. Он сделал шаг вперёд, готовясь прорвать барьер. Шаг, который мог стать началом боя, которого он не избежит. ... Внутри. Печати сомкнулись плотнее, линии на полу ползли по её коже, обвивая руки и грудь. Символы жгли, словно раскалённое железо, и каждый новый знак будто впивался под кожу. Чужая чакра проникала внутрь, врастала в её собственные каналы. Она чувствовала её ― густую, липкую, чуждую. Словно чёрный дым заливал лёгкие изнутри, лишая дыхания. — Готово, — холодно произнёс один из похитителей, прижимая ладонь к её лбу. — Начинаем слияние. Сакура резко дёрнулась, но печати вонзились глубже. Ноги свело судорогой, спину выгнуло дугой. Вирусная энергия пыталась переписать её чакру, заставить её «принять» яд. Нет… не позволю… это моё тело. Моя сила. Моя жизнь. Она заскрежетала зубами, но крик всё равно вырвался наружу. Зал вздрогнул от её голоса, а похитители загудели: — Сопротивляется. — Держите поток! Она не должна разорвать печати! Символы на полу жили собственной жизнью. Печати то сжимались, то растягивались, как если бы дышали. Каждый их импульс отдавался в её теле, заставляя мышцы судорожно сокращаться. Волосы прилипли к вискам, пот и кровь стекали по подбородку. Казалось, тело давно должно было сдаться, но глаза оставались открытыми, упрямо горящими сквозь дым и боль. И именно в этот миг её чакра рванулась наружу, словно отчаянный зверь, бьющийся в клетке. Волна розового сияния пронеслась по печатям, вспыхнула и на секунду отбросила чёрную энергию. Каменный зал застонал, словно живой. По линиям печатей побежали трещины, стены задрожали. — Она ломает структуру! — сорвался голос одного из масочников. — Удерживайте её, иначе всё развалится! Они бросились к центру, накладывая новые символы, заливая её чужой чакрой, словно кислотой. ... Снаружи. Учиха видел всё это. Сквозь трещины в барьере шаринган выхватывал, как она дергается в центре ритуала, как её чакра пылает вопреки всему. Он чувствовал её крик — даже если губы едва шевелились, вибрация её силы била прямо в грудь. Символы дрожали, расползались по швам. Это был его шанс. Барьеры треснули, и Учиха рванул вперёд, катана сверкнула в руках. Но едва шагнул в проход, из темноты вырвались заражённые. Искажённые тела, кожа, покрытая язвами, пустые глаза, в которых всё ещё теплился человеческий ужас. Они бросались на него, не зная страха, не зная боли. Когти рассекали воздух, каждый удар сопровождался сиплым рыком. Десятки рук тянулись к нему, цеплялись за плащ, рвали кожу. Сталь пела, прорезая их плоть, но на месте каждого поверженного появлялись новые. Один удар прорвал его защиту — острые когти разодрали бок, горячая кровь хлынула по рёбрам. Второй резанул плечо, заставив его стиснуть зубы. И всё же он слышал сквозь рев толпы её крик. Глухой, пронзительный, рвущий душу. С каждой секундой слабее. С каждой секундой тише. Пальцы вцепились в катану, дыхание стало рваным. Но еще более десятка заражённых вывалились из леса, будто ждали именно этого момента. Они заслонили вход телами, двигаясь синхронно, без страха. Слишком много. Я потеряю её, если не прорвусь сейчас. Злоба ударила в виски. Внутри что-то сорвалось. Ярость смыла холодный расчёт, привычную сдержанность. Шаринган вспыхнул алым пламенем, зрачки почернели, и в груди поднялось неистовое желание сжечь всё, что стоит между ним и ею. — Аматерасу! Мир вспыхнул чёрным огнём. Черное пламя хлынуло на заражённых, пожирая их тела. Крики слились в хор безумия, воздух наполнился вонью горящей плоти. Но огонь не остановился. Он лизнул стены, сорвался к потолку, рванул внутрь зала. Учиха больше не контролировал его. Он жёг всё подряд, пока пространство вокруг не превратилось в раскалённый ад. Чёрное пламя продолжало жрать стены и балки, гулко потрескивая, словно смеялось. Дым заволакивал зал, прилипал к коже и лёгким, превращая каждый вдох в пытку. Камни под ногами плавились, трещали, сыпались раскалёнными осколками. Сквозь этот ад он ворвался внутрь. Катана взрезала последних заражённых, их тела осыпались пеплом, но он не видел их. Его взгляд застыл только на одном. В центре хаоса — она. Придавленная рухнувшими перекрытиями, тело изуродовано огнём. Половина кожи почернела, треснула, обуглилась, волосы обугленными прядями липли к лицу. Но губы всё ещё дрожали в дыхании. Слабом, хриплом. Мир на миг остановился. Это я. Мой огонь. Моя ярость. Словно балки рухнули и на его грудь — сердце сжалось, колени подкосились, дыхание перехватило. Он не позволял себе слабости годами. Но сейчас мир качнулся. Он рванулся вперёд, распарывая воздух. Но чёрные языки не отступили. Они тянулись, обвивали, шипели, как живые, словно наслаждались его мукой. — Чёрт… — сорвалось с его губ. Голос дрогнул, зубы скрипнули так, что в висках отозвалось болью. — Угасни. Угасни! Шаринган вспыхнул алым огнём, зрачки исказились в кривые спирали. Глаза жгло изнутри, словно сами они горели. Он сражался со своим же проклятием, упираясь изо всех сил. Пламя Аматерасу сопротивлялось, упиралось, рвалось к ней. Чёрное пламя, которое секунду назад жрало всё на пути, вдруг дрогнуло и погасло — так же резко, как и вспыхнуло. Оно рассыпалось пеплом, оставив за собой лишь дым и жгучий запах горелой плоти. Учиха рухнул на колени рядом. Его глаза жгло, будто в них вбили раскалённые иглы. Шаринган ещё светился багровым, но радужки наливались мутной болью. Он дотянулся до обломков и отбрасывал их голыми руками. Кожа трещала от ожогов, пальцы кровоточили, но он не замечал. Под обломками — её тело, изломанное и израненное, но ещё живое. — Слышишь? — его голос был низким, хриплым. — Я здесь. Я не отпущу тебя. Она открыла глаза едва заметно. Взгляд мутный, дыхание рваное. И губы дрогнули, сорвав шёпот: — …ты… как... всегда поздно… Эти слова впились в сердце глубже любого клинка. Она права. Я снова опоздал. Он сжал её ладонь, обугленную, но ещё тёплую, и на миг закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнула картина: она лежит в госпитале, а над ней склонились Цунаде и Шизуне. Там у неё есть шанс. Здесь — нет. Он поднял взгляд. Выбор был очевиден. Здесь он не сможет её спасти. Единственный шанс — Камуи. Веки дрогнули, шаринган загорелся, зрачок закрутился в воронку. Пространство вокруг начал стягивать вихрь, воздух дрогнул, словно сам мир не хотел отпускать её. — Держись. Только чуть-чуть. — Его голос сорвался. — Я верну тебя домой. Она попыталась возразить, но смогла только пошевелить губами. Он коснулся её лба, и на миг позволил себе больше, чем хотел: тёплый, почти нежный жест. — Прости. Вихрь сомкнулся, и её фигура исчезла, растворившись в чёрной воронке Камуи. Он остался один. Среди руин, пепла и запаха смерти.

***

Коноха. У ворот. Ночь лежала над деревней тихим покрывалом. Часовые у ворот дремотно переговаривались, лениво перелистывая свитки и следя за дорогой. Луна висела высоко, её свет серебрил камни стен, а воздух был прозрачен и неподвижен. И именно в эту тишину ворвался дрожащий, неестественный звук. Воздух перед воротами пошёл рябью, словно вода, воронка пространства затянулась в тугую спираль. — Что за…? — один из стражей рывком поднялся, хватаясь за копьё. Вихрь распахнулся, как рваная рана в воздухе, и из него с глухим ударом вывалилось тело. Тонкие розовые пряди волос блеснули в лунном свете. Кожа изуродована ожогами, одежда разодрана и пропитана кровью. Она рухнула на каменные плиты, ударилась боком и осталась лежать, едва шевелясь. — Сакура… — голос второго стража сорвался, превратился в крик: — Сакура! Они кинулись к ней, осторожно переворачивая на спину. Зрение подёргивалось мутной пеленой, грудь едва поднималась. Половина тела обуглена, кожа треснула и дымилась, губы изранены. — Она жива! — один из них закричал в ночь так громко, что эхо ушло в деревню. — Срочно в госпиталь! Зовите Хокаге! Зовите Цунаде-саму! Кровь хлынула им на руки, горячая, липкая. Они подхватили её, стараясь не причинить ещё больше боли, и бросились в сторону госпиталя. Над ними луна продолжала светить холодным светом. А там, где секунду назад зиял вихрь, уже не было ничего. Ни малейшего следа того, кто отправил её обратно.

***

Госпиталь Конохи. Двери распахнулись с грохотом, и стражи вбежали, держа на руках изуродованное тело. Медики кинулись навстречу, крики слились в хаотичный хор: — Жива! Жива, но дыхание слабое! — Давление падает! — Срочно! Нужна Цунаде-сама! Ожоги дымились, запах горелой кожи и крови ударил в нос так резко, что кто-то из младших медиков едва не выронил инструменты. Пятая вошла стремительно, взгляд упал на обожжённое тело — и её пальцы невольно сжались в кулак. На лице мелькнула тень ярости, но голос её был чётким: — В операционную. Немедленно! Медики торопливо расчищали ожоги, накладывали временные бинты, но вонь горелой кожи стояла такой густой, что младшие шиноби-медики едва сдерживали рвотный рефлекс. Кто-то дрожал от ужаса: Харуно, гордость поколения, лежала на столе словно вырванная из самого ада. Шизуне шагнула вперёд. Её движения были привычными — руки тянулись к инструментам, к флаконам с растворами. Но в последний миг пальцы замерли, дрожь пробежала по ладоням, и она резко отдёрнула руки, прижала их к груди. — Я не буду, — её голос прозвучал твёрдо, почти хрипло. Все головы обернулись к ней. Даже стоны раненой будто стихли. — Что?! — голос Цунаде разрезал воздух, словно удар кулака по камню. Шизуне не отвела взгляда. В её глазах не было страха, только застарелая боль и тень злобы. — Она угроза, — каждое слово звучало как приговор. — Ты сама знаешь. Слишком быстро учится, слишком сильна. Ты видишь в ней наследницу. И даже Какаши… — её губы скривились в усмешке, — даже он смотрит на неё иначе, чем на всех остальных. Медики онемели. Один из них выронил пинцет, и звук металла, звякнувшего о каменный пол, прозвучал громче любых слов. Сенджу побледнела, пальцы её сжались в кулак так сильно, что ногти врезались в кожу. — Она — не угроза, — каждое слово было камнем. — Сейчас она моя пациентка. И ты — мой помощник. — Нет, — перебила Шизуне, шагнув ближе. Её глаза блестели влажным гневом. — Я не стану спасать ту, кто вытеснил меня из твоей тени. Ты больше не смотришь на меня так, как раньше. С её появлением я стала… лишней. В зале повисла тишина. Медики не смели пошевелиться. Каждый чувствовал, что стал свидетелем чего-то страшного — раскола, который нельзя будет забыть. Цунаде медленно выдохнула. В её глазах загорелось не гневное, а ледяное пламя. — Убирайся. Шизуне вздрогнула, но не ответила. Развернулась и вышла, её шаги звенели по каменному полу как удары ножа. Пятая обернулась к остальным: — Немедленно позовите Хинату Хьюгу. — Пауза. — Только она сможет работать без эмоций.

***

Операционная. Дверь захлопнулась за спиной Хинаты, отрезав её от коридора и привычного мира. Здесь, под белым светом ламп, существовала только одна реальность: тело Сакуры, изломанное и обожжённое, и десяток рук, готовых творить невозможное. Её дыхание было едва слышно, губы сухие и потрескавшиеся, грудь поднималась с мучительным скрипом. Даже закалённые медики бледнели от вида её ран. Хината прикусила губу до крови и активировала Бьякуган. Вены вокруг глаз вздулись, мир изменился. Под кожей Сакуры открылась страшная картина: чакра текла рваными потоками, органы светились тусклым пламенем, в некоторых местах — почти угасавшим. Но ещё хуже было чужое свечение — вирусные сгустки, которые тянулись к её чакре, но не находили опоры и отваливались, как сорняки в пустыне. — Она держится, — Наследница Хьюга выдохнула. Голос дрожал, но она взяла себя в руки. — Но… ненадолго. Пятая бросила на неё короткий, острый взгляд, ладони её уже светились ядовито-зелёным. — Ты мои глаза. Следи за всем. Если скажешь слишком поздно — её уже не спасти. Хината сглотнула и кивнула. — Поняла. — В печени кровоизлияние, очаги тёмные, — отчеканила куноичи. — Нужно срочно перекрыть. — Держи стабилизацию на сосудах, — Цунаде опустила ладони, и мягкий свет прорезал тело, не оставив ни следа на коже, но внутри — сшивая и восстанавливая. Запах крови смешался с густым ароматом медикаментов. Кто-то из ассистентов едва не выронил инструменты, но Сенджу не позволяла панике прорваться наружу. — Лёгкие? — коротко бросила она. — Обожжены на треть, левая доля почти не работает. Поток чакры нестабилен, идёт прорыв к сердцу! — голос Хинаты стал громче, резче, она уже не дрожала. — Тогда усиливай контроль. Я возьму сердце. Ладони Пятой опустились глубже, зелёное свечение вспыхнуло ярче. Поток её силы был такой мощный, что медики рядом вздрогнули от жара, словно их обдало ветром. Цунаде сосредоточенно держала ладони над грудью пациентки, её чакра струилась ровно, но лицо оставалось мрачным. Девушка диктовала: — Поток стабилизирован. Давление чуть поднялось. Лёгкие реагируют… медленно, но реагируют. Кто-то из ассистентов, молодой медик, вдруг дрогнул, заметив тёмный узор на лбу Сакуры, частично скрытый обугленными прядями. — Погодите… — он сглотнул. — Метка Бьякуго. Она должна была раскрыться, когда её жизнь была под угрозой. Почему… она пустая? Все замерли на миг. Даже Цунаде подняла глаза. В её взгляде мелькнула искра непонимания, затем — осознания. — …Значит, она уже сработала, — тихо произнесла Хокаге. — Что? — не выдержала Хината, не отрывая взгляда от каналов чакры. — Эта метка… — Бывшая Хокаге стиснула зубы. — Она хранила запас чакры. Если он пуст… значит, он уже был потрачен. На что-то… очень долгое. — Тогда всё объясняется! — её голос дрогнул. — Именно это и поддерживало её во время пыток. Без Бьякуго она не выжила бы ни дня… Слова повисли в воздухе. Медики переглянулись, осознавая, что девушка, лежащая на столе, прошла через такое, чего никто не мог даже вообразить. Цунаде опустила глаза на обожжённое лицо своей ученицы, и в её взгляде мелькнуло нечто, чего никто не ожидал увидеть в глазах Пятой: боль. — Она сожгла всё, что копила годами. Ради того, чтобы вернуться… хотя бы в таком виде. В комнате повисла тишина, нарушаемая только шорохом инструментов и тяжёлым дыханием. Блондинка резко встряхнула головой, вернула голосу твёрдость: — Тем более мы не имеем права её потерять. — Да! — Хината выдохнула, усиливая контроль. Её глаза горели Бьякуганом, и в голосе впервые звучала твёрдость лидера. — Она уже выстояла там, где никто не смог бы. Мы доведём это до конца! Когда пульс стабилизировался, ассистенты немного отступили, но стоило убрать временные повязки — и по залу прокатился сдержанный вздох ужаса. На столе лежало тело, больше напоминавшее обугленную куклу. Кожа почернела и лопнула, местами её не осталось вовсе — оголились мышцы, где-то проглядывали сухожилия. Кровь сочилась сквозь трещины, пропитывая бинты, запах палёного впитался в стены. — Как мы это… восстановим?.. — сорвалось у одного из молодых медиков, его голос надломился. — Даже если она выживет… сможет ли она когда-нибудь встать? Тишина повисла над залом. Даже Хината, державшая активным Бьякуган, на миг закусила губу, пытаясь удержать себя в равновесии. Её глаза видели больше: не только сожжённые ткани, но и мельчайшие обрывки каналов чакры, которые трещали, как изломанные нити. — Повреждения слишком глубоки… — тихо произнесла она. — Ткани в ряде зон полностью мертвы. Цунаде выпрямилась. На миг в её взгляде мелькнула тень сомнения — даже для неё это было за гранью человеческого. Но голос Пятой Хокаге остался твёрдым, как сталь: — Мы будем выращивать заново. — Стальная женщина перевела взгляд на Хьюгу. — Ты мои глаза. Скажешь, где хоть малейший островок живых клеток. Я буду стимулировать регенерацию. Остальные — следите за кровопотерей, питанием и дыханием. Она подняла руки, и зелёный свет её чакры вспыхнул так ярко, что ослепил тех, кто стоял слишком близко. Свет этот был не мягким, а тяжёлым, давящим, как молот, готовый крушить и в то же время творить. Хината глубоко вдохнула и заговорила быстрее, отчеканивая каждую деталь, словно командир на поле боя: — Живые клетки остаются в районе предплечья… бедра… часть тканей вокруг сердца. В остальных зонах — почти ноль. Придётся выращивать слой за слоем. Цунаде кивнула. — Значит, будем работать миллиметр за миллиметром.

***

Тем временем. Дорога из Железной страны тянулась тяжело. Совет Каге оказался бессмысленным: много слов, ни одного решения. Ооноки вёл себя осторожно, Райкаге давил кулаком по столу, Мизукаге говорила о союзах, но в голосе сквозил страх. Никто не хотел брать на себя ответственность за новую угрозу, которая поднимала голову в тени. Пепельноволосый почти не вмешивался. Сидел молча, опершись щекой на ладонь, наблюдал за спорящими лидерами и думал лишь об одном: если они правы и вирус снова проявляется — Коноха окажется на линии огня первой. Именно поэтому, когда ночь укутала дорогу домой, его плечи давила не только усталость, но и тревога. Внутри всё время зудело странное ощущение — будто где-то он упустил деталь, не заметил угрозу рядом. «Вернусь в деревню, проверю всё лично. Только тогда смогу выдохнуть». Он шагнул через арку ворот, вдохнув запах влажной травы и дыма от костров. На миг сердце дрогнуло — воздух Конохи всегда пахнул домом. Но покоя не было. И словно подтверждение его мыслям — к нему сразу бросился страж. — Хокаге-сама! — голос дежурного дрожал, как струна на ветру. — Срочно в госпиталь… там чрезвычайное происшествие. — Говори прямо, — ледяной голос не допускал ни паузы, ни лишних слов. Шиноби сглотнул, пальцы сжались в кулак. — Час назад у ворот открылся разрыв в пространстве. Из него… выпала Харуно-сан. Вся в ожогах, еле живая. Мы перенесли её в госпиталь, состояние критическое. Мир вокруг словно оборвался. Даже ночной ветер стих. Разрыв… Камуи. Слишком знакомое и слишком опасное. Перед глазами сразу всплыл отчёт Паккуна. — Она вышла за пределы деревни, на неё двинулись заражённые, — тяжёлый голос пса резал память. — Я рванул за подмогой, но барьер сомкнулся прямо передо мной. Я не видел, чем кончилось… только запах крови и следы мальчишки Учихи. Тогда он позволил себе поверить: раз Саске был рядом — опасность миновала. И не отправил никого. А теперь её выбросило полуживой обратно в Коноху. Я знал. И не остановил. Он сжал плечи, взгляд потемнел под повязкой. — Ведите, — произнёс наконец, и голос был ровным, но за этой ровностью слышалась угроза всему миру, если окажется, что он опоздал.

***

Госпиталь. Хатаке добрался до операционного блока почти бегом. За стеклом — неподвижное тело на столе, залитое зелёным светом. Ему хватило одного взгляда, чтобы сердце сжалось в холодный комок. Он толкнул дверь, но тяжёлая ладонь остановила его. — Стой, — твёрдо сказала Пятая. — Тебя здесь быть не должно. — Она моя ученица, — ровно ответил шестой, хотя голос звучал глуховато. — Я обязан быть рядом. — Не лги себе, — в её глазах мелькнула боль, но слова были жёсткими. — Ты хочешь войти не как Хокаге или сенсей. А как человек, которому она не безразлична. Он опустил взгляд, пальцы дрогнули у края маски. Слова застряли в горле, потому что отрицать было бессмысленно. — Если войдёшь, — продолжила саннин, — твоё волнение собьёт меня. А одна ошибка — и мы её потеряем. Несколько долгих секунд он молчал, стоя в проёме. Внутри всё требовало шагнуть вперёд, но разум понимал: именно этим он подпишет ей приговор. Наконец он отступил, опустив руку. — Сделай всё, что сможешь, — сказал он тихо. — Я доверяю тебе. Цунаде коротко кивнула и вернулась за дверь, оставив его одного в пустом коридоре. Он остался стоять неподвижно, будто из камня, но под маской взгляд выдавал то, что он никогда не произнёс бы вслух.