Глава 29. Зов сокола.

Коридоры госпиталя вымерли для него. Время тянулось вязко, каждый удар сердца был громче шагов врачей за дверью операционной. Копирующий ниндзя не ушёл. Хоть обязанности Хокаге требовали принятия отчётов, встреч, решений, он оставался здесь, будто привязанный невидимой нитью. В глубине души он понимал — пока она на грани, всё остальное не имеет значения. Иногда он вставал и проходил по пустому коридору, останавливаясь у окна, пытаясь вдохнуть свежий воздух. Но каждый раз возвращался к той самой двери. Часы шли. Операция длилась слишком долго. Даже для Цунаде. Наконец, не выдержав, он вышел наружу, вдохнул ночной воздух, в котором пахло дождём и соснами. Небо затянуло тучами, луна пряталась за ними, и только редкие звёзды мерцали. И тогда он увидел силуэт. Сокол скользил в ночном воздухе, резко опустился, оставив в воздухе перо, и взмыл снова. Его взгляд был направлен прямо на Хатаке, будто птица искала именно его. Саске. Пепельноволосый напрягся, в памяти вспыхнули слова Паккуна: следы Учихи у места засады. «Так значит, он всё это время был рядом…». Сокол сделал круг, снова взмыл ввысь и направился к лесу за деревней. Знак был ясен. Хокаге сжал кулаки. Часть его рвалась вернуться в операционную — дождаться исхода. Другая — требовала следовать за вестником, потому что только там он мог найти ответы. Сердце цеплялось за госпиталь, за каждый светящийся прямоугольник окон. Если уйду — а вдруг в эту минуту она… Но ноги не двинулись. Коридоры за спиной звали обратно — там решалась судьба розоволосой куноичи. Он стиснул зубы, выдернулиз подсумка кунай и быстрым движением полоснул по пальцу. Кровь закапала на ладонь. — Кабан. Пёс. Птица. Обезьяна. Баран. Серия печатей — и ладонь ударила в каменную гладь двора. Земля вздрогнула, окуталась густым дымом. — Йо, — пробасил Паккун, встряхнув ушами. За ним один за другим проявились остальные — верные тени, окружив хозяина. — Что случилось, босс? — рыкнул один из псов, вскинув нос к небу. — Следите за соколом, — коротко приказал копирующий ниндзя. — Если это ловушка — возвращаетесь немедленно. Паккун фыркнул, но в янтарных глазах мелькнула тревога: — Всегда одно и то же, да? Ладно… идём, парни. Стая растворилась в ночи. Хатаке остался один. Ветер принёс запахи из госпиталя — крови, лекарств, дыма. Он поднял глаза к небу, туда, где исчез силуэт птицы. Если это знак… я должен узнать правду. Но смогу ли уйти от её двери?

***

В лесу. Стая двигалась цепью, прижимаясь носами низко к земле. Каждый пёс ловил запахи, когда ночная тишина казалась слишком густой. — Воздух пропитан гарью, — пробормотал один из младших, втягивая носом воздух. — Но это не обычный огонь. Паккун остановился, ткнулся носом в оплавленный камень, задержал дыхание и глухо добавил: — Чёрное пламя. Здесь горело аматэрасу. Недавно. Ветки вокруг осыпались в пепел при малейшем прикосновении, земля хранила остаточное тепло, будто место дышало огнём ещё мгновение назад. Дальше запахи стали тяжелее. Один из псов резко остановился, прижал морду к земле: — Кровь. Её кровь. След сильный… Крови было много. Запахи смешивались: железо крови, едкая гарь и липкая вонь чужой чакры. От неё шерсть вставала дыбом. — Заражённые шли через это место, — прорычал Паккун. — Их было много. Стая замерла. Вожак вдруг напрягся, повернул голову в сторону выжженной поляны и хрипло сказал: — И ещё… мальчишка из проклятого клана. След был слабым, но узнаваемым: тяжёлые, уверенные шаги. Он шёл за ней, но там, где аматэрасу выжгло всё подчистую, след обрывался — словно кто-то нарочно стёр дорогу. — Он был здесь, — заключил Паккун. — И не хотел, чтобы мы знали, куда ушёл дальше.

***

Во дворе госпиталя дым рассеялся, и Паккун вместе с остальными опустились на камни. Их морды были напряжённы, шерсть на загривках топорщилась. — Босс, там ад, — начал вожак стаи. — Всё выжжено чёрным пламенем. Камни оплавлены, деревья в пепел. Запах крови везде. Её крови. И следов слишком много — заражённые кишели вокруг. Хатаке нахмурился, но молчал, слушая дальше. — И ещё… мальчишка. Его запах вёл за ней до самого пепелища. А потом исчез, будто стёрт специально. Тишина упала тяжёлым грузом. Наконец Хатаке кивнул. — Отдыхайте, — сказал он, и взгляд его потемнел. — Свою работу вы сделали. Собаки исчезли в облаке дыма, но он поднял руку, остановив одного. — Ты идёшь со мной, — тихо сказал он. Паккун фыркнул, но кивнул. — Покажу дорогу. Но предупреждаю: место дерьмовое, Какаши. Очень дерьмовое. Шестой поправил повязку на глазу, глубже запахнул плащ и направился к лесу. … Следуя за Паккуном, Хатаке вышел туда, где лес будто стёрли с лица земли. Фонарь в его руке выхватывал из темноты искажённые картины: обугленные стволы торчали из земли, словно чёрные кости, а воздух был так насыщен гарью, что резало глаза и першило в горле. Под ногами потрескивали угли. Камни, на которые он ступал, ещё хранили жар — будто ад здесь бушевал совсем недавно. Ветер сквозил между почерневшими обрубками и выл так протяжно, что казалось, сам лес стонет от боли. — Чуешь? — пробасил Паккун, втянув воздух. — Здесь всё выжгло подчистую. Это не обычное пламя… оно пожирало до костей. Хатаке присел. Пепел лип к пальцам, осыпался тяжёлыми хлопьями. Он провёл ладонью по земле, и шаринган уловил остаточный след чакры — тонкий, багровый, в котором угадывался отпечаток ярости. Аматэрасу. Сердце сжалось, но он заставил себя подняться и двинулся дальше. Каждый шаг отзывался гулом в груди, словно земля под ногами хранила крики тех, кто погиб в этом аду. … Руины. Здание, или то, что от него осталось, возвышалось чёрным остовом. Балки торчали наружу, крыша обрушилась внутрь, а стены хранили отпечатки пламени, будто сама тьма прогрызла их насквозь. Какаши осторожно шагнул внутрь. Камни хрустнули под сапогами, и в тишине это прозвучало слишком громко. Фонарь выхватил из темноты стены, испещрённые трещинами. На одном из каменных блоков он заметил глубокие борозды — неровные, хаотичные, словно их оставили ногти. Он опустился на одно колено, позволяя шарингану вобрать в себя каждую тень, каждую вибрацию остаточной чакры. И картина начинала складываться, словно кровавый пазл. На камнях — засохшие капли. Не случайные брызги от боя, а потёки, струившиеся вниз, когда человек долго истекал кровью. Хатаке задержал дыхание: оттенок чакры в каждой частице был ему слишком знаком. Мягкий, но упрямый, словно всегда сопротивлялся миру. Она. Только она. Дальше его взгляд наткнулся на царапины в камне. Не хаос боя, а повторяющийся, рваный рисунок. Будто руки, прикованные печатями, снова и снова били в одно и то же место, пока ногти не ломались. Глубина борозд говорила о маленьких пальцах, женских ладонях. Он протянул руку и коснулся трещин кончиками пальцев. Камень был холодным, но от прикосновения по коже побежали мурашки. Перед глазами встала картина — как она бьётся, стиснув зубы, не позволяя себе закричать. В стороне лежал кусок обгоревшей ткани. Он поднял его осторожно, будто боялся порвать. Цвет почти исчез в гари, но знакомый стандартной для джонина униформы зеленый проступал у кромки. Сердце сжалось. Её жилет. Та же ткань, что я видел утром перед её уходом. — Босс… — голос Паккуна был хриплым, не похожим на обычное ворчание. Он втянул носом воздух и нахмурился. — Запах Сакуры. Сильный. Будто она днями или неделями сидела в этих стенах. Прикована. Какаши закрыл глаза на миг, но это не принесло облегчения. Наоборот — боль резанула глубже. Она действительно прошла через это. Всё, что я должен был предотвратить… Он поднялся, и взгляд его наткнулся на обугленные останки. Тела заражённых рассыпались в прах, но их искажённые силуэты ещё угадывались. Копоть въелась в камни. И среди этого ада он чувствовал другой отпечаток: бешеный, рваный след чужой чакры. Учиха. Он пришёл сюда. Нашёл её. В ярости сжёг всё вокруг. Задел и её. Стиснув кулаки, он едва удержал дыхание. Горечь подступала к горлу. И только тогда Какаши заметил: среди этого ужаса, среди следов огня и крови, едва уловимые частицы знакомой чакры. Она обрывалась внезапно — и исчезала. Зачем нужно было Камуи? Почему он вырвал её отсюда и бросил у ворот Конохи, если мог оставить умирать? Вопрос давил сильнее, чем запах пепла. Он выпрямился. Картина становилась слишком ясной: её держали здесь, пытали, потом Учиха нашёл и сорвался, обрушив чёрное пламя. В ярости задел и её. Но вместо того, чтобы оставить умирать, вырвал из этого ада и выбросил у ворот Конохи. Хатаке выпрямился, повязка на глазу снова упала на место. Палач или спаситель… или и то, и другое сразу? Он медленно вдохнул запах пепла, позволив этой мысли прожечь его изнутри. В груди пульсировала ярость, смешанная с виной. Я должен был быть рядом, а не он.

***

Возвращение в Коноху. Ворота деревни уже виднелись сквозь серое утро. Хатаке шагал медленно, почти не слыша звуков вокруг. Пепел ещё хранился в ладонях, запах гаря въелся в одежду, и даже прохладный воздух Конохи не мог его вытеснить. Аматэрасу. Камуи. Следы плена. Всё указывает на него. Но сердце сжималось не только от этого. В голове снова и снова вставал образ: её кровь на камне, царапины от ногтей, розовая ткань в пепле. — Какаши, — пробурчал Паккун, едва поспевая за ним, — что будем делать? Ты ведь понимаешь: если расскажешь всё так, как есть, шум поднимется такой, что стены закачаются. Какаши остановился у госпиталя. Слишком хорошо он понимал, что старейшины и совет Конохи схватят этот повод, чтобы выставить Учиху врагом снова. И в первую очередь это ударит по ней — по той, что сейчас лежала за стеной, разорванная между жизнью и смертью. Она и так едва держится. А если узнает, что теперь подозревают и его… Он глубоко вдохнул и только тогда ответил: — Пока это остаётся между нами. Паккун кивнул. — Как скажешь, шеф. Но рано или поздно… — Знаю, — оборвал тот. Он толкнул дверь госпиталя. В коридорах царила тишина, нарушаемая лишь шагами медиков. В операционной всё ещё горел свет, и он не двигался дальше, пока сердце не отозвалось тяжёлым ударом. Ты пережила то, что сломало бы любого. Но теперь и твой, и мой выбор будут иметь цену. Цунаде едва держалась на ногах. Из-под дверей операционной ещё тянуло запахом лекарственных трав и крови. Она вышла, и взгляд её был тяжёлым, как камень. — Она держится, — выдохнула бывшая Хокаге. — Но это чудо, что она вообще ещё дышит. Я вырвала её у смерти — ценой почти всего. Какаши уже открыл рот, но её голос стал резче: — И ты должен понимать, что часть её боли на твоей совести. Ты отпустил её одну. Он сжал кулаки, но ответить не успел. Коридор будто потемнел. В конце, у окна, стояла фигура. Чёрный силуэт, глаза в полутени, и в каждом шаге чувствовалась сталь. — Учиха… — прошептал Какаши. Саске остановился напротив, и тишина коридора стала гулкой, как пустая раковина. Его глаза — холодные, почти безжизненные — прятали бурю, которая грозила прорваться в любую секунду. — Хочешь правду? — его голос звучал ровно, но слишком тихо, и от этого слова резали сильнее. — Тогда слушай. Он отвёл взгляд в сторону, будто вспоминая шаги, которые уже не сотрёшь из памяти. — Я пошёл за ней тем днём. С самого выхода из резиденции. Догнал у ворот. Сказал… попросил взять меня с собой. Взгляд Какаши напрягся. Даже Цунаде, усталая после операции, выпрямилась — это был поворот, которого никто не ожидал. — Она отказала, — продолжил он, и в голосе мелькнула горечь. — Вежливо. Но твёрдо. Я видел её решение — такое же упрямое, как всегда. Я не стал давить. Оставил её… и позволил уйти. Его пальцы дёрнулись, будто он снова ощущал тот момент, когда сделал шаг назад. — Я думал — догоню. Позже. Но меня отвлекли. И когда вернулся к месту, где последний раз чувствовал её чакру… там уже был только хаос. Он прикрыл глаза, словно видел картину снова: — Сломанные ветки. Следы борьбы. Камни, пропитанные чужой чакрой. И ни единого намёка на то, что она ушла сама. Тишина в коридоре стала невыносимой. Какаши чувствовал, как сердце сжимается стальным обручем, а дыхание словно перекрыли изнутри. Цунаде стояла рядом, пальцы её дрожали, но взгляд оставался острым, как клинок. — Дальше, — глухо сказал Хатаке, голос сорвался на хрип. Учиха открыл глаза и кивнул. — Дальше я пошёл по следу. И пришёл туда, где ты видел пепел. Саске замолчал на несколько секунд, будто слова застревали в горле. Потом заговорил глухо, отрывисто: — Когда я нашёл её… я не смог сразу войти. Он поднял взгляд, и холод в его глазах дрожал от скрытой ярости. — Там было больше тысячи заражённых. Они стекались к зданию, как муравьи к приманке. Я рвал их клинком, прожигал катоном, но каждый поверженный рождал десяток новых. Чакра вокруг была вязкой, будто само пространство пыталось удержать меня снаружи. Голос стал тише, почти сорвался: — Я видел следы её чакры внутри, но не мог прорваться. И тогда… Он замолчал, вдохнул резко. — Тогда я сорвался. Чёрное пламя вырвалось само. Аматэрасу сожгло всё. Деревья, камень, плоть. Воздух трещал от жара. Я смотрел, как тысяча тел превращается в пепел, но… вместе с ними полыхнуло и здание. Цунаде нахмурилась, пальцы дрогнули. Какаши стоял неподвижно, но шаринган под повязкой словно вспыхнул в ответ. Саске продолжил, и в его голосе звучала вина: — Когда пламя опало, я понял, что внутри была она. Я рванул к руинам, отбрасывал балки, лез сквозь дым и искалеченные тела. Он на мгновение закрыл глаза, но тут же снова поднял их: — И увидел. Половина её тела — в ожогах. Другая половина — придавлена каменной балкой. Но она дышала. Она… чудом ещё держалась. Кулак дрогнул, и он отвернулся в сторону. — Я хотел отправить её прямо в госпиталь. Но после Аматэрасу и боя… сил не хватило. Камуи сработал неровно. Я смог перебросить только к воротам деревни. Дальше — всё, что у меня было, исчезло. Он замолчал. В коридоре разлилась тишина, нарушаемая только гулким биением сердец. Учиха видел её в аду. И вытащил из ада своими руками — даже если сам же вверг туда. Какаши стоял, не двигаясь. Каждое слово Саске ударяло по нему сильнее, чем любой кунай. Перед глазами вспыхивали картины, которые тот только что описал: волны заражённых, чёрное пламя, рухнувшее здание. И среди этого — она. В огне, под камнем, но всё ещё дышащая. Сердце билось так громко, что казалось, слышали все. Ты чуть не убил её… Но тут же другая мысль, такая же острая: Если бы не ты — её бы не было здесь вообще. Он медленно выдохнул, взгляд под маской дрогнул. — Значит, — голос его был глухим, — ты вытащил её. После того как едва не сжёг заживо. Саске не отводил взгляда. — Да. В этом «да» не было оправдания. Только сухая констатация. Цунаде перевела взгляд с одного на другого. В её глазах, уставших от операции, отразилось то, что не решался сказать ни один из мужчин: — Она жива благодаря вам обоим. И погибла бы из-за вас обоих. Тишина повисла. Слова наставницы разрезали воздух, но не принесли облегчения. Какаши опустил голову, ладони дрожали в карманах плаща. Я — Хокаге. Я должен был удержать её. Я должен был защитить. Вместо этого — она прошла через ад. И его руки оказались ближе к ней, чем мои. Он поднял глаза на Саске, и в них полыхнуло что-то опасное. — Если она не выживет… — голос прозвучал тише шёпота, но от него заледенел воздух, — я не прощу ни тебя, ни себя. Учиха не дрогнул. — Тогда молись, чтобы она выжила. Цунаде шагнула ближе, гулко стукнув каблуками по каменному полу. — Хватит. — В её голосе не было ни усталости, ни сомнений. — Если вы продолжите мериться виной, она умрёт, пока вы спорите. Какаши резко выдохнул, отводя взгляд, но пальцы в карманах плаща всё ещё дрожали. Саске стоял неподвижно, словно статуя, и только едва заметная тень гнева мелькала в глазах. И тут — мягкие, почти неслышные шаги. В коридоре появилась Хината. Её глаза светились белым огнём Бьякугана, но голос прозвучал твёрдо, совсем не так, как привыкли её слышать: — Мы можем это проверить. Все трое повернулись к ней. — Проверить? — Пятая сузила глаза. — Да, — кивнула Хьюга. — У Ино есть техника — «Трансфер разума». Она сможет погрузиться в воспоминания Сакуры и увидеть, что с ней произошло на самом деле. Кто держал её, кто сражался за неё, кто причинил боль. Какаши напрягся. Внутри всё похолодело: Если старейшины узнают… они используют это против Саске, независимо от результата. Хината будто прочла его мысли. — Старейшины не оставят это так. Им достаточно слуха, чтобы снова потребовать запереть Саске-куна. Но если у нас будут доказательства… мы хотя бы сможем контролировать ситуацию. Сенджу стиснула зубы, но молчала. Она понимала цену этих слов. Копирующий ниндзя поднял взгляд на Саске. Тот смотрел прямо, не отводя глаз. — Тебе нечего скрывать? — спросил Хатаке глухо. — Нечего, — ответил брюнет, и в его голосе звучало не оправдание, а вызов. … Закрытое крыло Госпиталя. Позже. Блондинка привыкла к вызовам разного уровня — от проверки чакры у раненого до сопровождения критических операций. Но этот раз был другим. Слишком много странностей: молчаливые взгляды дежурных, сопровождающий АНБУ без имени и знаков отличия, чья маска скользила в полумраке и не издавала ни слова. Коридор вёл вглубь крыла, куда простых медиков обычно не допускали. Почему именно я? Почему так секретно? Дверь за её спиной захлопнулась глухо, будто окончательно отрезала от остального мира. Внутри царила вязкая тишина, пахло стерильными бинтами, кровью и гарью. В центре комнаты — кушетка под ярким светом. Над ней склонилась легендарная целительница, руки по локоть в крови. Чуть в стороне стояла темноволосая Хьюга, удерживая сложный плетёный узор печатей; её белые глаза светились холодным пламенем Бьякугана. — Вовремя, — бросила бывшая Хокаге. Голос звучал устало, но в нём оставалась сталь, к которой привыкли все. — Нам нужно твоё вмешательство. Яманака нахмурилась, взгляд скользнул к лежащему телу. — Кто это? — АНБУ, — коротко ответила старшая. — Вернулся с миссии. В крайне тяжёлом состоянии. Девушка с бледными глазами чуть качнула головой и заговорила мягко, но твёрдо: — Его воспоминания могут быть ключом. Мы должны понять, что произошло на самом деле. Блондинка шагнула ближе. Свет лампы обнажил лицо, скрытое бинтами, и дыхание сбилось. Обугленные пряди, когда-то розовые, прилипли к щекам. Кожа — сплошь ожоги и повязки. Но черты, едва заметные под ними, слишком знакомые, слишком родные. — Н-нет… — сорвалось шёпотом. — Это не может быть АНБУ. Это же… Женщина в белом халате резко подняла ладонь, словно обрезала воздух. — Тсс. Ни слова. Никто в деревне не должен знать. Даже ты — пока мы не закончим. Горло перехватило. Сакура… — Вы хотите, чтобы я вошла в её сознание? — голос дрогнул, но постепенно крепчал. — Чтобы увидеть, что с ней сделали? Хьюга кивнула. Белый свет её глаз горел неумолимо. — Это единственный способ подтвердить или опровергнуть слова Учихи. И единственный шанс защитить её имя. Яманака снова взглянула на подругу. Ожоги, бинты, дыхание едва уловимое. Каждый нерв внутри кричал: это опасно, это вторжение, это может сломать и её, и меня. Но отступить она не могла. — Хорошо, — выдохнула блондинка. Губы дрожали, но глаза горели решимостью. — Но предупреждаю: если хоть один лишний человек узнает… я лично сотру ему память. Даже если это будет кто-то из совета. … Сознание Сакуры. Техника Яманаки развернулась плавно, но ощутимо — будто душу выдернули из тела и погрузили в чужую реку воспоминаний. Мир вокруг сложился заново, окрашенный в бледные, нереальные тона. Первое, что услышала блондинка — приглушённые шаги по деревянному полу. Запах старого дерева, бумаги, чернил. Стены резиденции Хокаге. За столом — знакомая фигура в плаще. Серебристые волосы, маска, повязка на глазу. Его силуэт слегка дрожал, будто картину воспоминания подёргивала плёнка боли. Перед ним — она. Розоволосая куноичи, спина прямая, пальцы сцеплены слишком крепко, чтобы оставаться спокойной. — Сенсей, отправь меня, — её голос звучал глухо, почти умоляюще. — Подальше. На долгую миссию. Сердце Ино сжалось. Она знала эту интонацию: когда Сакура собиралась до конца стоять на своём. — Почему? — голос Хатаке был мягкий, но в нём сквозила настороженность. Картина дрогнула, обострилась. Лицо подруги вдруг стало ближе, и Ино словно ощутила её мысли: холодные взгляды на улицах, чужие шёпоты за спиной. Она — угроза. Она — переносчик. Даже если это не так. — Потому что здесь… я мешаю, — шёпотом сказала девушка в воспоминании. — Люди сторонятся меня. Боятся. Даже друзья… даже те, кто когда-то верил. В груди блондинки защемило. Так вот что ты чувствовала, когда мы делали вид, что всё в порядке… Мужчина у стола долго молчал. Лёд и сомнения прятались за маской, но по лёгкому наклону плеча Ино поняла — это был не Хокаге, а мужчина, который боролся с собственными чувствами. — Ты уверена? — наконец произнёс он. — Год вдали от деревни — слишком высокая цена. Сакура подняла глаза, и в них горело упрямство, смешанное с болью. — Это лучше, чем каждый день чувствовать себя прокажённой. Воспоминание дрогнуло, искажаясь. Пол словно провалился, стены начали таять. Но слова, последние и самые яркие, ещё звенели в голове Ино: «Отправь меня. Иначе я задохнусь здесь». … Мир снова перестроился. Тени растворились, и перед глазами вспыхнула знакомая картина: ворота Конохи, огромные створки, уходящие в небо, лёгкий ветер треплет дорожную пыль. Розоволосая стоит неподвижно, держа сумку на плече. Сердце её бьётся слишком громко — Ино слышала его почти как своё. Шаги… кто-то идёт. Фигура в тёмном плаще. Чёрные волосы, резкий взгляд. Учиха. — Куда ты собралась? — голос его в воспоминании звучал сухо, но в нём чувствовалось напряжение. Сакура чуть вздрогнула. Она ожидала прощания, но не от него. — На миссию, — ответила ровно, хотя внутри всё сжалось. — Длительную. — Возьми меня, — сказал брюнет так, будто это была не просьба, а приказ. Картина дрогнула, и Ино ощутила боль подруги — воспоминание пропитано старой раной: когда-то она сама просила его взять её с собой. И получила отказ. Сакура опустила взгляд, пальцы сжали ремень сумки. — Нет, — тихо, но твёрдо. — Это мой путь. Ино услышала её внутренний крик: Если я соглашусь — снова стану тенью, снова буду ненужной. Я должна пройти это сама. Глаза Учихи сузились. Он хотел возразить, но так и не нашёл слов. Они стояли друг напротив друга, разделённые чем-то большим, чем расстояние в несколько шагов. Наконец, он отступил. — Делай, как знаешь. Но я буду рядом, даже если ты против. Он повернулся, и на миг его профиль застыл в солнечном свете — холодный, словно высеченный из камня. Сакура смотрела ему вслед, и Ино вдруг почувствовала весь её внутренний разрыв: желание позвать, удержать — и упрямую решимость отпустить. «Если ты не взял меня тогда… я не возьму тебя теперь». Воспоминание задрожало и снова начало таять, растворяясь в темноте. … Мир вновь перетёк, тени загустели. Дорога вела вдоль леса, песок хрустел под ногами. Солнце уже клонилось к закату, и каждый луч казался подозрительно ярким. И вдруг — голос. — Сакура! Блондинка внутри воспоминания вздрогнула. Этот голос был до боли знаком. Она обернулась вместе с хозяйкой памяти — и увидела фигуру в оранжевом плаще. Улыбка, голубые глаза, привычный порыв. Наруто. Сердце в груди Сакуры дернулось — но сразу же кольнула странность. Его шаги были слишком тяжёлыми, дыхание рваным, а улыбка — как нарисованная. Ино чувствовала этот миг так же остро, как и подруга: не он. — Что ты здесь делаешь? — спросила розоволосая, и голос её был твёрже, чем хотелось. Фигура замерла. Улыбка расползлась, а глаза вдруг потемнели. И тогда всё разорвалось. Вспышка — и десятки заражённых вырвались из тени. Их тела искажены, лица пустые, чакра вокруг густая и ядовитая. — Ловушка… — вырывается шёпотом. Паника стекает по венам, холодом цепляет сердце. Образ «Наруто» растворяется, будто дым. Вместо него остаётся пустота. Мутные силуэты тянутся ближе. Пальцы, как когти, цепляют пространство, глаза светятся больным светом. Каждый вдох даётся рывком. Чакра вспыхивает, удары разрывают воздух. Она рвётся изнутри, пробивает печати, но силы тают быстрее, чем приходят. «Не сломаюсь. Даже если сотрут всё — не сломаюсь». Картина дёргается, будто разбитое зеркало: вспышки света, тьма, боль. Сопротивление оборачивается кровью и хрипами, а стены воспоминания смыкаются всё плотнее. … Следующее, что увидела Ино: Пол — каменный, холодный. Вокруг — круг печатей, сдерживающий движение. Шаги лидера, тяжёлые, размеренные. Голос из-под капюшона — низкий, искажённый: — Ты единственная, кого вирус не берёт. Значит, угроза. Если мы не сделаем тебя своей — уничтожим. Приговор, после которого началась пытка. Цикл пыток: Первый день. Гулкий звук ударов о камень. Каждое падение отдаётся в рёбра вспышкой боли. Хруст — и дыхание сбивается. Но прежде чем тело успевает обмякнуть, её вновь рвут за волосы, поднимают и бросают. Капли крови скользят по губам, оставляя горечь на языке. Вокруг — смех, будто звери наслаждаются её муками. — Поднимайся, — бросает один из искажённых голосов. — Мы хотим видеть, сколько ты выдержишь. Второй день. Жгучие нити чужой чакры впрыскиваются в вены. Они ползут по сосудам, словно яд, обжигая каждую клетку. Тело выгибается, зубы стиснуты до скрипа. Она хрипит, пытаясь не закричать. Но через несколько минут жар угасает. Вирус не держится. — Видите? — произносит капюшон. — Она чужая. Она не из нашего мира. Третий день. Зверь вдвое выше человека рвёт воздух когтями. Удар швыряет её в стену, по позвоночнику проходит разряд боли. Кожа разодрана, дыхание сбито. Руки скованы, чакра едва течёт. Но она рывком врезается лбом в челюсть монстра. Хруст, зверь отшатывается. — Даже без шансов дерётся, — слышится из-за спины. — Мы найдём способ сломать и это. Четвёртый день. Тьма. Нет ударов, нет еды. Только холодные шёпоты, ползущие по стенам, словно змеи. Силуэты заражённых ходят вокруг, пальцы касаются её кожи, и каждый раз по телу пробегает дрожь. «Ты чужая. Никому не нужна». Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. «Я — не вы. Я сильнее. Я доживу до утра». Пятый день. На коже новые символы. Каждый вдох превращается в пытку — лёгкие сжимаются, горло будто в тисках. Она кричит, но собственный голос отражается эхом сотни чужих глоток. Гул множится, превращаясь в хор боли. — Смотри, как ломается её дыхание, — насмешка лидера обволакивает пространство. — Даже выносливость не спасёт её. … И всё это время на лбу горел фиолетовый ромб. В тот момент, когда жизнь висела на волоске, резервуар раскрылся сам. Чёрные линии поползли по телу, будто сеть, охватывая каждую мышцу, каждый нерв. Это не давало умереть — сердце снова запускалось, переломы срастались, кровь останавливалась. Ино видела: её подруга жила только потому, что Бьякуго держал её на грани бессмертия. Но резерв истощался. И это было самое страшное. Запасов почти не осталось ещё до пленения. Несколько дней до этого — бесконечные бои с заражёнными, лечение раненых, защита Конохи, когда она тратила силы, не думая о последствиях. Здесь же каждый рывок Бьякуго стоил ещё одной капли из резервуара. И когда настал последний день — свет в ромбе угас. Линии втянулись, оставив лоб чистым. Поддержка исчезла. И тогда началось худшее. … Мир вокруг треснул, будто зеркало, и вместо холодного зала возникла другая сцена. На миг показалось, что пришёл спаситель. Силуэт в деревянной маске. Лицо, которому она верила, голос, который раньше означал защиту. Но движение — чужое. Руки тянутся не поддержать, а унизить, прижать к полу, отобрать последние силы. В глазах нет тепла — только холод. — Я пришёл не спасти, — прозвучало из-под маски. — Я пришёл показать, что даже доверие оборачивается предательством. Сакура закричала, но крик оборвался эхом. «Ямато» швырнул ее изнеможенное тело, грубо схватил ее за запястье, разодрал одежду в клочья и взял ее прямо там у холодной стены, разодрав при этом несколько внутренних тканей, затем сознание Сакуры на миг отключилось. Прошло несколько минут, куноичи пришла в себя и издала душераздерающий крик. Затем — новые фигуры. Наблюдавшая Яманака видит сама себя — из тьмы выходит подруга детства (она сама). Волосы цвета пшеницы, знакомый профиль. Но улыбка резкая, голос — как нож: — Ты всегда была тенью. Даже наша дружба — обуза. Я никогда не считала тебя равной. Сердце дрогнуло. Следом — голос, который когда-то поднимал на ноги. Солнечный, но искажённый в злобу: — Я всегда тащил тебя на себе. Но правда в том, что ты только мешала. Ты мне никогда не была нужна. Слёзы обожгли глаза. Шаг вперёд. Тёмные волосы, взгляд стальной. Голос холоден, будто лезвие: — Всю жизнь ты тянулась за мной. Но я презирал тебя. Ты — пустое место. Она стиснула кулаки, губы прошептали: — Замолчи… ты не он. Иллюзия не дрогнула. Дальше — тихий голос, который всегда звучал с теплом. Теперь же он стал ядом: — Я дала ему то, чего ты никогда не сможешь. Ты лишняя. Она отшатнулась, но стены тьмы прижали её обратно. Смех с ноткой ветра. Союзница, с которой она делила поле боя: — Даже в наших рядах ты чужая. Везде чужая. И наконец — ровный, ленивый тон, превращённый в приговор: — Ты была лишь инструментом. Теперь — бесполезна. Каждое слово ломало сердце. Но самое страшное ждало в конце. Из мрака шагнул он. Серебристые волосы, повязка на глазу, знакомый изгиб плеча. Он подошёл ближе всех. Его дыхание коснулось её кожи. — Я никогда не видел в тебе ничего, кроме оружия, — сказал тихо. — Твои чувства… ничто. Это резануло глубже, чем все удары вместе взятые. Колени подогнулись, дыхание сбилось, слёзы потекли сами собой. В тот миг Ино внутри воспоминания едва не сорвалась. Она чувствовала, как подруга ломается, как рушатся последние стены в её душе. «Нет! Это ложь! Это не мы!» — кричала она мысленно, но слова тонули в вязкой тьме. Сакура почти рухнула, почти поверила. Но в глубине её сознания ещё теплилась искра. … Слова серебристого силуэта ещё звучали эхом: «Твои чувства — ничто». В груди что-то хрустнуло. Не кость, не мышца — сердце. Она упала на колени, ладони дрожали. Вены на руках проступили синим, дыхание стало рваным. Ино, связанная с её памятью, почувствовала это так, словно сама оказалась в круге печатей. Фиолетовый ромб на лбу — последний маяк, что держал её живой, — вспыхнул раз, другой… и угас. Чёрные линии, что раньше расползались по телу, исчезли. Резерв опустел. Бьякуго пуст. И впервые не было даже боли. Только пустота. Словно весь мир растворился, оставив её одну в тьме, с этими голосами. — Видите? — хрипло сказал капюшон, наблюдая со стороны. — Даже самые сильные ломаются. Нужно лишь правильно выбрать орудие. Тени вокруг загудели, эхом повторяя его слова. Она не подняла головы. Не осталось сил. Даже мысли стали вязкими, как грязь. Ино чувствовала это — ощущение, что подруга не то чтобы сдаётся… она просто больше не видит смысла вставать. «Может… они правы? Может, я и правда пуста? Никому не нужная?» — эхом пронеслось внутри неё. Эта мысль была хуже всех ударов, хуже яда и когтей. Ино закричала внутри, как будто могла докричаться до неё: «Нет! Это не ты! Это они ломают тебя!» Но голос не достигал. Мир памяти дрожал, превращаясь в липкий кошмар, где розоволосая лежала на каменном полу, с чистым лбом и пустыми глазами. Это и было окончательное падение. … Когда ромб на лбу угас, фигуры вокруг оживились. — Сейчас, — прошипел лидер. — Когда сопротивление ослабло. Впрысните вирус глубже, до самого ядра её чакры. Чужая энергия вошла в тело, как игла. Она извивалась, но уже не могла вырваться: силы уходили с каждым ударом сердца. Вены налились чёрным, дыхание рвалось. И вдруг — резкий треск. Вибрация, будто сам воздух загорелся. Огонь. Но не обычный — чёрный, без дыма, пожирающий всё. Он разгорелся мгновенно, охватывая стены и фигуры вокруг. Вопли искажённых голосов заглушили всё остальное. Аматэрасу. Она почувствовала, как пламя коснулось кожи, оставив ожог, и в тот же миг сверху рухнула тяжёлая балка. Половина тела оказалась придавлена камнем, другая — обожжена. Боль была ослепительной, но длилась миг. Сознание отключилось. … Ино вырвалась из чужого сознания так резко, будто её вытолкнули в ледяную воду. Воздух в груди обжёг, крик сорвался сам собой. Пальцы всё ещё судорожно сжимали ладонь розоволосой — она была холодной, влажной от пота, и казалась хрупкой, как тонкое стекло. Мир вокруг возвращался постепенно: запах йода и крови, мерное гудение чакры, направленной в печати. Свет операционной резал глаза. Над телом склонились две фигуры — сильные, собранные, но в напряжении. — Ты слишком долго задержалась, — голос Цунаде прозвучал глухо, но твёрдо. Она даже не отвела взгляд от раненой, ладони её сияли мягким золотым светом. — Больше не вмешивайся. Яманака попыталась что-то ответить, но голос не слушался. В горле стояли обрывки фраз, услышанных там: «Ты пустое место. Ты чужая. Ты бесполезна…» Они цеплялись за её собственное сердце, хотя она знала, что это были лишь иллюзии, созданные для того, чтобы сломать. Она отшатнулась на шаг, прикрыла рот ладонью, стараясь не выдать дрожь. Взгляд метнулся к Хинате: та стояла неподвижно, глаза горели белым светом Бьякугана, по лицу струился пот, но руки оставались устойчивыми. — Она держится, — тихо сказала Хината, будто для самой себя, но слова подействовали как якорь. Блондинка сглотнула, пытаясь вернуть контроль. Но знала: после увиденного она уже не сможет смотреть в глаза тем, кого любила и уважала, так же, как прежде. Образы из иллюзий наложились на лица друзей, и разорвать эту связь будет не так просто. — Она… — голос дрогнул, но Ино всё же нашла силы закончить, — сильнее, чем мы думаем. Но ей нужна не только ваша чакра… ей нужны мы. Настоящие. Пятая впервые подняла глаза, встретилась с её взглядом. В них горел огонь несломленного воина: — Тогда не дрожи рядом. Докажи, что ты друг. Иначе её жертва станет пустой. Слова были жёсткими, но они вонзились глубже, чем любой кунай. Яманака выпрямилась. Голоса в голове не исчезли, но стали тише. Теперь её долг был очевиден. … — Ты видела больше, чем мы, — голос старшей прорезал шум чакры. Он был твёрдым, как лезвие, и не оставлял пространства для отказа. — Покажи. Блондинка вздрогнула, пальцы на миг ослабили хватку. — Что?.. — слова застряли в горле. — Воспоминания, — повторила наставница, не отрывая рук от раненой. Ладони её светились золотым сиянием, удерживая жизнь, но в глазах отражалась сталь. — Ты прошла сквозь её разум. Ты знаешь, что с ней делали. Мы должны это увидеть. Я, Хьюга… и нынешний Хокаге. Эти слова ударили сильнее любого приказа. В груди блондинки всё сжалось. Перед внутренним взором тут же вспыхнула та сцена — серебристые волосы, маска, искажённый голос, холодные слова, которые врезались глубже, чем боль. — Нет… — она едва нашла силы выдохнуть. — Это слишком личное. Она… она не простит меня, если узнает. Наставница резко подняла голову. В её взгляде не было сомнений, только решимость: — Здесь вопрос не в прощении. Если мы не поймём, что они пытались сделать, мы потеряем её. Повисла тишина, прерываемая лишь ровным гулом чакры и тяжёлым дыханием. И тогда мягкий, почти неслышный голос прозвучал сбоку: — Ино… — глаза Хьюги светились белым пламенем. — Пожалуйста. Я должна знать, насколько вирус проник в её тело. Если ты видела это… это поможет нам. Слова были без давления, но именно в этом заключалась их сила. Блондинка прикусила губу до крови. В груди всё сопротивлялось: «Если я покажу это… я предам её. Снова. Второй раз». И тут шаги. Глухие, медленные, словно весь коридор знал, кто идёт. В проёме появился высокий силуэт. Тень маски скрывала половину лица, но один-единственный глаз горел тревогой, которую он уже не мог скрыть. Он вернулся, несмотря на запрет. — Я тоже должен это знать, — прозвучало тихо, но так, что возразить никто не осмелился. — Чтобы понять, через что она прошла. Блондинка закрыла глаза. Перед внутренним взором снова вспыхнули обрывки: смех, шёпот, холодные руки. Она вдохнула и выдохнула, медленно, будто сбрасывая с себя груз. — Хорошо, — прозвучал её голос, хриплый, но решительный. — Но после этого… вы никогда больше не посмотрите на неё так же как прежде. Мгновение тишины. Наставница подняла взгляд, и в её глазах зажёгся огонь. — Мы уже не смотрим, — произнесла она глухо.