ПостПТСРная любовь

Аланас стоял посреди кухни, всё ещё в лёгком ступоре. Он бросил взгляд на ванную, потом на коробки в кладовке, потом — на бутылку в руках. — Ну охуеть, — только и выдохнул он. Взял из шкафа два стакана. По - хозяйски. Из морозилки достал пакет с льдом, на автомате открыл холодильник - достал содовую. Содовая. Водка. Всё было как обычно. Почти. Он вышел на балкон. Лукас сидел на плетеном кресле. В руках — все - таки сиграета. Он не смотрел на Аланаса. — Ну что, по первой? — осторожно сказал тот. Лукас молча кивнул. Они выпили. — Ты… — Аланас прищурился. — Ты понимаешь, что ты мне, блядь, ничего не рассказывал? — Знаю, — выдохнул Лукас. — Я сам не понимаю, как это вышло. — Вышло? — фыркнул Аланас. — Чувак, у тебя тут чужие щётки, чужие коробки, чужие духи — и это не «вышло». Это, мать его, переселение душ. — Ал… — Да подожди, я не злюсь. Просто охуеваю. И хочу знать всё. Иначе водка не усвоится. - Пытался засмеяться тот. Лукас глубоко вдохнул, взъерошил волосы. Потом поднял глаза и сказал медленно: — Ты помнишь наш последний концерт? — Помню. Когда ты нас всех послал и не поехал на фестиваль. Самое странное твоё решение, кстати. — Не пожалел. Ни на секунду. Потому что… это, по сути, изменило мою жизнь. Аланас приподнял брови, подлил им обоим содовой, не перебивая. — Ну? Говори уже. — Это было после саундчека. Помнишь, мы пошли за бар выпить перед выступлением? — Конечно. Я тогда шутил, что как бы в нашем организме не оказалось больше пива, чем крови. Это что, та барменша?? — Да нет. Так вот после концерта, в гримерке, часа через пол после вашего отъезда, я вспомнил, что оставил кружку за тем столом в углу у окна на баре. Вернулся. А потом… потом заметил, что у окна за столиком сидела девушка. И она читала текст нашей песни. Пыталась петь или типа того... — Читал кто-то наши тексты? Уже странно. — И… она неправильно шепотом спела первую строчку. Ударение не туда. — И ты, блядь, не выдержал? — Я поправил. - он смутился как ребенок, который сделал глупость. — Лукас, ты, нахрен, перепутал её с Йокубасом? — расхохотался Аланас. — Серьёзно? — Я сам не верю. Но да. Я подошёл и… поправил. Как идиот. И мы заговорили. — Подожди… ты заговорил с незнакомой девушкой? — Я. Я сам охренел. Но это просто как будто само пошло. Мы говорили — и было легко. А потом… мы пошли в лес. — …Чувак. Ты… Ты точно не маньяк? — Нет! Она предложила. Она любит лес. И… это прозвучит странно, но это был лучший разговор в моей жизни. Там, в темноте, среди сосен. Мы говорили о жизни, о боли, о страхах. Без пафоса. — Ты не врёшь? — Ал, я бы не стал. Аланас налил ещё. Они чокнулись. Выпили. Молчание. Тёплое. Человеческое. — Она… отдала мне свой телефон. — ЧТО?! — Я как придурок сказал, что боюсь, вдруг она фанатка и сольёт что-то личное. И она… отдала. Сказала, что ей нечего прятать. — Чувак. Это… роман или начало психологического триллера? — Тогда я думал, что вообще всё это выдумал. Я вызвал ей такси. Она уехала. Я остался с её телефоном и ощущением, что всё это был бред. — Погоди, ты вызвал девушке такси? — Тебя именно это волнует? — Ну извини, не каждый день ты становишься заботливым мальчиком из ромкома. — И вот. Я пришёл домой. Смотрел в потолок. И понял, что всё. Нет ни номера, ни имени. Только её телефон. Который я взял как идиот. — Лукас… ты серьёзно.. и чего дальше? Тут он замер. Налил себе. Сделал глоток. Посмотрел на Аланаса. Медленно повернул голову, смотря вдаль: — Ты помнишь Юсте..? Аланас выпусил глаза настолько, насколько это вообще возможно: — No. Fucking. Way. — Да. Fucking. Way. — И она сейчас живёт с тобой? — Неофициально. Но да. Она осталась. И… я не могу перестать на неё смотреть. Я не знаю, как так вышло, но она… она настоящая. С ней — как дома. Даже когда молчим. — Ну ты даёшь. — Аланас мотнул головой. — И ты это всё держал при себе? — Потому что боялся. Потому что… это как будто впервые в жизни случилось что-то, что я не хотел разрушать словами. — Ты влюбился, Лукас? Тот не ответил сразу. Только закрыл глаза и кивнул, или просто сделал какое-то движение головой. Неуверенно. Как будто сам не знал, можно ли это признать. — Она чудо. И я… просто боюсь спугнуть. На несколько секунд повисло молчание. Аланас не отводил взгляда, но в лице что-то едва заметно изменилось. Как будто его толкнули в грудь — не сильно, не намеренно, но точно в чувствительное место. Он вдруг откинулся на спинку кресла, взял бутылку, налил себе, потом Лукасу. Смотрел вдаль. Он ведь действительно надеялся. Тогда, в студии, когда показывал Лукасу сторис Юсте из Паланги — в нем было не просто любопытство. Он помнил, как она смеялась в баре, как рассказывала о мечтах жить в Вильнюсе да и просто как улыбалась. Он ведь даже писал ей в Instagram, когда она ехала в поезде. Ответа не было на его последнее сообщение — и он быстро списал это на занятость. Но теперь… теперь всё сходилось. Он не знал, знал ли Лукас, что он тогда писал. Но это уже не имело значения. — Ну, тогда выпьем, — сказал он тихо, почти бесцветно. — За фанаток, которые поют с ошибками. Они чокнулись. Выпили. И только тогда Аланас вновь посмотрел на него по-настоящему. В глазах — всё сразу: лёгкая зависть, внутренняя борьба, искренность и настоящее тепло. — Ты счастлив, Лукас? — тихо спросил он. Лукас сжал губы. Потом чуть кивнул. — Впервые за долгое время. Да. Аланас кивнул. И выпил. Но на этот раз — до дна. ___ Юсте закончила последний звонок и, закрыв ноутбук, медленно потёрла виски. Голова гудела от цифр, писем, попыток казаться уверенной, даже когда внутри всё ещё вибрировала тревога. Сегодня она была на шаг ближе к тому, чтобы отыграть деньги, которые сдуру отдала фейковому работодателю. Небольшой, но реальный заказ с корректной оплатой. Ещё один проект — в стадии обсуждения. Каждое письмо, каждая строка были как кирпич, которым она пыталась заново выстроить уверенность в себе. Эта работа не давалась ей легко, но теперь она знала — она может. Я могу. Просто медленно. Просто упрямо. Она потянулась, встала, подошла к окну. За стеклом мягко садился вечер. Она сделала глоток давно остывшего кофе и, прежде чем собираться, открыла чат с друзьями — тем самым, где всегда ждали лёгкости и планов на вечер. Углите: друзья… я… я вынуждена сказать, что сегодня я — минус. хворь взяла надо мной верх 😞 Мариус: блиныч… выздоравливай. сейчас многие с соплями… лучше береги себя, дружочек. Мариус (следом): меня хворь обошла стороной, но не обошла работа. с днём понедельника… поэтому я тоже сливаюсь. простите, особенно Юсте. поздравляю с новой жизнью. жду-не дождусь твоего новоселья 🏡 Аста: вы прикалываетесь..? что будем делать?? Юсте сидела, уставившись в экран, и вдруг почувствовала, как её плечи опускаются. Не от разочарования — от облегчения. Да, ей действительно хотелось их увидеть. Но отмена означала: не нужно рассказывать о том, чего она сама до конца не поняла. О Лукасе. О неснятой квартире. О том, как хрупко и зыбко всё вокруг. Юсте: что ж, давайте, может, в пятницу? и Углита отлежится, и Мариус победит дедлайны а ты, @Аста, проведёшь отличный вечер 🥂😉 Аста: спасибочки. вечер обещает быть… сомнительным. так что пятница звучит как шанс не скатиться в полное днище 😌 Мариус: обещаю, к пятнице я снова стану человеком. а если нет — притворюсь. Углите: и я в деле! только вылечусь — сразу в бой. без вас не то совсем. Юсте улыбнулась. Она знала: это не бегство. Просто пауза, которой она отчаянно нуждалась. Она открыла диалог с Лукасом. Юсте: я освободилась чуть пораньше соскучилась. давай сегодня не готовить, а закажем чего-то вкусного? Она добавила сердечко. Смотрела на экран, как будто оттуда вот-вот придёт весть. Но ответа не было. Юсте посмотрела в окно. Уже начинало темнеть. Листья на деревьях дрожали от лёгкого ветра, на улице медленно разжигались фонари. Она убрала телефон в сумку, поправила волосы и направилась домой — к нему. ___ Полбутылки «гонорара» уже растворилось в бокалах, в воздухе, в паузах между фразами, которые звучали всё громче и откровеннее. Балкон постепенно становился исповедальней, чем любой бар, где они когда-либо буянили. Лукас смеялся, уже не пытаясь сдерживать свою пьяную улыбку: — И я, короче, такой… как последний идиот. Сижу на вокзале в Паланге. Один лайк — и всё, билет назад я бы купил за секунду. Прямо оттуда. Из туалета даже. Но… я оказался круче. Аланас хлопнул ладонью по колену: — Ты реально идиот, но, сука, этим ты мне и нравишься. Ты такой блин живой, чел ты был такой последний раз года два назад может чуть больше, да? Когда у тебя с Софией всё начиналось. Помнишь? Тон резко поменялся. Лукас замолчал. Взгляд потух, пальцы скользнули по краю стакана. Он колебался. Прокручивал в голове: «говорить? не говорить?» Но уже было поздно. Он открылся. И если кому-то это и можно было доверить — то только ему. Только Аланасу. Он выдохнул, почти шепотом: — Я вижу её в Юсте. Аланас резко обернулся: — Чего? — Серьёзно… я… — Лукас осёкся, сглотнул. — Иногда, когда она двигается. Или говорит что-то, или смотрит определённым образом — перед глазами встаёт… она. София. Не прям один в один. Но… достаточно, чтобы мозг начал сводить с ума. Аланас поперхнулся воздухом: — Чувак… нет. Скажи, что ты ошибаешься. Ты же не думаешь, что… — Да, думаю. Ну, не совсем так. Блядь. Я не знаю. — Лукас уже говорил не останавливаясь, заплетающимся голосом. — Я каждый раз отгоняю это от себя. Прогоняю, как только замечаю. Типа: "стоп, это не она". Но это не так просто. Потому что — это просто всплывает. Не из чувств. А как фантом. И я думаю… вдруг я заменяю? Неосознанно. Вдруг я просто пытаюсь заменить одну другой? Он опустил голову. Словно груз повис у него на шее — тяжёлый, как бетон. Взгляд в пол. В стыд. — А самое страшное… — продолжил Лукас, уже глуше. — Это не так. Юсте — вообще не она. Она не замена. Она — космос, чувак. Я смотрю на неё, и это не «воспоминание». Это… новое. Настоящее. С ней. Просто мой мозг — идиот. Или сердце. Или травма. Или я. Аланас смотрел на него внимательно. Он знал этот взгляд Лукаса — тот, в котором почти невозможно помочь. Почти. Он налил им ещё. Бокалы снова чокнулись. Лёд звякнул громче, чем их голоса. — Слушай, — сказал Аланас после глотка. — Ну это же травма, чувак. Типа, ну, серьёзно. Ты же с ней был сколько? Год? — Полтора где-то. — Ну вот. Это нормально, что что-то отложилось. Типа флешбеки. Это как… ну, ты знаешь, как в фильмах. ПТСР, да. Только любовный. «Постромантический стресс». Надо книгу такую выпустить. Лукас выдохнул, уже с усмешкой: — ПТСР, блядь. Отлично. Может, мне ещё медаль дадут? «За выживание после Софии». — Не, лучше: «за способность любить после Софии». — Аланас хохотнул. — А если серьёзно — ты ведь сейчас счастлив? — Я… — Лукас на секунду прикрыл глаза. — Да. Очень. Я счастлив. Только иногда мне страшно, что испорчу всё. Своими тараканами. — Ну так отлови их. Прямо сачком. Знаешь, такой детский, с сеточкой. И херак — в банку с надписью "старое говно". И плотно крышку закрой. — Глубоко. — Я же выпил. У меня всегда после третьей начинается философия. Они посмеялись. Потом оба замолчали. Смотрели куда-то в темноту двора, на редкие огоньки окон, на фонари, мерцающие от усталости. Телефон Лукаса прозвенел на кухне, но пьяные друзья уже ничего не замечали вокруг. — Знаешь, — сказал Лукас, — я никогда не думал, что буду жить с кем-то. Даже спать в одной кровати. Я думал, что всё. Что тот эксперимент был последним. — А теперь? — А теперь — я прихожу домой и рад открывать дверь. Что вхожу не в пустоту или в "а вдруг она снова пришла ебать мозги сюрпризом". Аланас кивнул. Он почувствовал, как в груди что-то сжалось — и от радости за друга, и от какого-то своего тонкого сожаления. — Тогда живи, Лу. Не ломай сам то, что впервые тебе подходит. Даже если мозг шепчет «опасность». Пусть шепчет. Главное — чтобы сердце не молчало. Лукас медленно поднял на него глаза. — Спасибо. — Да иди ты. Я просто гениальный бухой терапевт. Они чокнулись ещё раз. Балкон окутала мягкая темнота. Тёплая, не страшная. Та, в которой можно наконец немного отпустить себя. — Ты знаешь, — выдохнул Лукас, уже с другим тоном, — мне стало легче. Правда. Просто потому, что я это сказал. Всё. Признал. Как будто… не один теперь с этим. — Конечно не один, дурак. Ты чего думал? Что если я смеюсь над тобой — значит, мне всё равно? — Не. Я знал. Просто… есть вещи, которые даже с тобой трудно вытаскивать. Аланас не стал говорить — просто налил ещё. Лукас продолжил, тише: — Я ведь тогда, когда всё развалилось… с Софией… вы все думали, что я в депрессии. Что лежу, страдаю. А мне, блядь, было хорошо. — Чего? — Ну да. По-своему. Эта боль… она… странная. Очищающая. Ты просто лежишь и всё чувствуешь. Всё разом. Всё на сто. Это как… как прожечь себя. Без остатка. И я не хотел, чтобы вы меня спасали. Мне не надо было спасение. — Лукас, ты тогда не ел два дня, — Аланас откинулся на спинку кресла. — Мы с Йокубасом всерьёз обсуждали, как вломиться к тебе с супом. — А я, возможно, не ел, потому что кайфовал. Честно. — Кайфовал?! — Ну… это типа было "мне больше нечего терять" — и в этом было какое-то жуткое облегчение. Вся жизнь — на паузе. Ни целей, ни ожиданий. Только ты и твой потолок. — Это ж не кайф, это аннигиляция, блядь. — Ну да. Может. Но я это запомнил. И, знаешь, я тогда подумал — а вдруг это и есть настоящее? Всё остальное — притворство, маски. А вот боль — это ты. — Ты был на грани, Лу. Не возвышай это говно. — А может, именно из этого и рождается что-то настоящее? — Поэт включился. — Да. Но теперь я поэт на балконе, не на полу в ванной. — Прогресс. Они оба рассмеялись, с облегчением. Лукас снова взял стакан, покрутил его в руке. — А знаешь, если честно… я тогда сам не знал, выйду ли вообще из этого. Но потом… — Потом тебя накрыло по-настоящему, — перебил Аланас. — Помнишь, как ты разрыдался в баре? — Лучше бы не помнил. Но да. Тогда — накрыло. — Так вот, — Аланас ткнул в него пальцем. — Ты жив. Ты выбрался. И если сейчас ты говоришь, что счастлив, значит, ты не подменяешь. Ты строишь заново. — Ты становишься подозрительно мудрым. Это всё водка? — Нет. Это я сдал психологию в универе. Один семестр. На отъебись. — А звучишь — на пятёрку. — Спасибо. Мой внутренний Юнг доволен. — А мой внутренний Лукас только что понял, что можно было не скрываться, даже тогда с этим придурком Доминикусом и сказать тебе всё раньше. — Лучше поздно, чем с нервным срывом. — Новый тост? — За постПТСРную любовь. — За балконы, где можно говорить всё. — И за тебя, идиот, который думает, что быть настоящим — стыдно. — И за тебя, придурок, который лезет в душу, пока сам не расплачешься. — Блядь, вот и сиди теперь, размокший весь. — А ты думал, бухать со мной — это весело? — Это как спа для души. Только с похмельем. Они заржали, опрокинули ещё по глотку. Минуту сидели молча. Звук капель с кондиционера где-то в углу перекликался с гудением фонаря. Всё вокруг замирало. — Слушай, — протянул Лукас. — А если бы мне тогда в баре кто-нибудь сказал, что через 3 года я буду бухать с тобой на балконе и обсуждать, как сильно влюбился… я бы, наверное, вылил ему пиво на голову. — А я бы добавил: «И у тебя в ванной будет розовая щетка и полотенце в цветочек». — Она сиреневая, между прочим. — Всё, чел. Терапия официально завершена, ты — выздоровевшая домохозяйка. — А ты — тот самый сосед, который приходит за солью и остаётся до утра. — Потому что у тебя дома вкуснее. Они захихикали снова. Неловко, по-пацански. Как будто сбросили пару лет. Лукас поднял стакан, собирался сказать что-то ещё — и тут… Позади них, с мягким, но явно слышным «кхм», кто-то кашлянул. Они вздрогнули, обернулись. В дверях на балкон стояла Юсте. Щёки чуть розовые от прохлады, глаза расширены — не то от смущения, не то от… ещё чего-то. Она смотрела на них молча. Потом медленно подняла бровь: — Вы тут… терапию проходите? Лукас, словно застуканный подросток, неловко откашлялся: — Эм… да. Это… сессия. Закрытая. Аланас не выдержал и прыснул: — С осложнениями. Юсте подошла ближе, глядя то на одного, то на другого. В глазах — искорка. — Ну что ж… тогда мне нужен собственный бокал. — Добро пожаловать, — сказал Лукас. И в первый раз за весь вечер — улыбнулся так, что у Аланаса чуть не сломалось сердце.