Мой пёс и другие ошибки

Осенний день. Вот и он. Лукас проснулся от головной боли. Не от света, не от движений — просто от того самого тупого ощущения в висках, как будто там кувалда обиделась. Кажется, он не шевелился всю ночь. Одно положение. Одна мысль. Один кот наплакал серотонина. Спасибо тебе, Аланас, за этот щедрый подгон и лёгкое послевкусие внутреннего землетрясения. Лукас попытался пошевелиться, но мышцы взбунтовались. Лежал в постели, уставившись в потолок, и дотянулся до телефона на тумбочке. Вибрации под пальцами не было — экран потух. Странно. Он поднял его, нажал кнопку — фото Джаза - собаки Юсте. Это не его телефон. Он усмехнулся. Ну да. Её. Значит, она оставила его на его стороне кровати. Или он схватил не тот. Что ж, бывает. На экране — сообщение от Аланаса в 4:12 утра. — Я дома. Всё прекрасно. Доброй ночи. Усмехнулся снова, сквозь тупую боль. — А где же «чмок»… — пробормотал себе под нос. Вспомнилась та их переписка, когда Аланас однажды написал ему «целую», а они потом неделю подкалывали друг друга мемами с поцелуями и сердечками. Но тут вдруг что-то кольнуло. Почему он написал Юсте? Почему не ему как обычно? Лукас почти беззвучно выскользнул из-под одеяла, чтобы не разбудить Юсте, и начал тихо шарить в поисках своего телефона. Под подушкой — нет. На полу — нет. На комоде — тоже пусто. Только когда он, шипя от боли в спине, дотащил себя до ванной, вспомнил: кухня. Конечно. Он оставил его там, когда наливал воду еще вчером когда пришел Аланас. Прекрасно. Телефон лежал у кофемашины, как ни в чём не бывало. 8 уведомлений. Он промотал: Сообщение от Юсте: «Я освободилась чуть пораньше. Соскучилась. Давай сегодня не готовим, а закажем чего-то вкусного?» Он улыбнулся. Как будто она сейчас пишет это. Как будто её нет в спальне. Как будто они не провели вместе весь вечер и ночь. Следом — благодарность от клиента за монтаж, уведомление из банка, спам, напоминание о том, что нужно обновить Adobe. Но… ни одного слова от Аланаса. Он посмотрел на экран. Странно. Всегда было «напиши, как дойдёшь», «встал, жив», «пошли есть»… А тут — только Юсте. ТОЛЬКО. Он нахмурился. Но не слишком. Просто принял к сведению. Заметил. Отметил. Может, просто пьяный был. Может, просто… просто. А потом похмелье победило. Он сбросил футболку, залез в ванну и включил горячую воду. Осторожно, медленно, как раненый кот, который всё ещё делает вид, что он грозный. Пока лежал в воде, мысли крутились вяло. Как прилипшие листья на поверхности. Вспоминал вечер, как по кусочкам: разговоры, откровения, кринж с песней, момент, когда показалось, что он слишком много сказал. Особенно о Софии. Может, зря? Он вздыхал, засыпал на минуту, потом снова просыпался, когда вода остывала. Слегка шевелился, чтобы включить горячую. И снова замирал. И вдруг — стук в дверь. — Кто там… — прохрипел он с полуулыбкой, — Открыто, — добавил после театральной паузы. Приоткрылась дверь. В щели — рука со стаканом воды. Внутри шипела таблетка. Бесценно. — Юсте, ты моя спасительница! — Сами дойдёте или мне подать вам, сир? — раздалось с оттенком иронии. — Если вы войдёте, то держите себя в руках, леди. Я вообще-то в ванне. Юсте вошла, прикрывая лицо ладонями, но пальцы были растопырены — как будто она просто фильтровала увиденное, но не скрывала ничего. — Спокойно, сэр. Я вооружена витамином от похмелья. Она подошла, села на край ванны, поцеловала его в нос и протянула стакан. Он взял и осушил почти залпом, как в кино, где герой пьёт яд, чтобы выжить. — Ну что, как ты? — спросила Юсте, поправляя его мокрые волосы. — Почти умер. Но с твоим приходом появился шанс на выживание. — Ммм. Тогда я подожду тут. Проверю дыхание каждые 15 минут. — Только если рот в рот, — улыбнулся он. — Это вы держите себя в руках. — Но её голос был тёплым. Он закрыл глаза, вдохнул пар. Потом лениво протянул руку и взял её пальцы. — Останься тут. Почитай мне что-нибудь. Я сейчас как раз в том состоянии, когда слова скользят в уши, а я расплываюсь по молекулам. — Что тебе — сказки? Кафку? Молитвы? — Всё, кроме новостей. Юсте молча вышла. Лукас услышал, как она возится в комнате. Через пару минут она вернулась с книгой и одеялом. Расстелила полотенце на пол, укуталась и села рядом, облокотившись на край ванной. — Ну что, — тихо сказала она. — Сегодня ты слушаешь, а я говорю. — Как всегда. Она усмехнулась. Раскрыла книгу. Начала читать. Голос был ровный, тёплый. Лукас слышал не слова, а музыку. Смысл ускользал, но ощущение было — как будто кто-то гладит душу изнутри. Так они и просидели три часа. Один — в воде. В потоке тёплого забытья. Вторая — рядом, в тишине между словами. Один раз зазвонил домофон — доставка. Они ели прямо в ванной: он из контейнера, сидя в воде, она — на краю, болтая ногами. И в этом странном, неуклюжем, домашнем моменте было всё. Точнее, не было ничего лишнего. _____ Ближе к двум дня Юсте уселась за ноутбук. Включила зум, вытащила наушники, завязала волосы в пучок и стала другой — сосредоточенной, деловой. Она почти не отрывалась от экрана до позднего вечера: отчёты, звонки, тексты. Мир, в котором не было Лукаса, но в котором он стал её фоновым теплом. Иногда он приходил просто так. Молча обнимал её за плечи, целовал макушку и уходил обратно в свою территорию — на диван, на кухню, в ванну с книгой, в спальню поспать. И наоборот — она порой закрывала ноут и шла искать его, чтобы пять минут полежать рядом, уткнувшись носом в грудь. Без слов. Просто дотянуться. Так прошёл вторник. Потом среда. Потом четверг. Они — как в коконе. Замедленные. Спокойные. Почти настоящие. По утрам Лукас ходил за кофе и хлебом, в худи и с лохматыми волосами, и каждый раз возвращался со случайным лишним: мармеладом, консервированной фасолью, шоколадом с мятой. — Мы что, британские лорды, Лукас? — усмехалась Юсте, когда он приносил пятый сорт джема за три дня. — Я просто экспериментирую. — Он клал банку на подоконник. — Как в любви: не знаешь, пока не попробуешь. Они ели вместе. Всегда по-разному. То с сериалом, то под плейлист 2015 года, то просто молча. Но всегда — рядом. — Мы купили ту дурацкую банку за 12 евро, а теперь ты говоришь, что это «слишком насыщенно»?! — воскликнула Юсте на второй день, выливая «фантастическое манго-пюре» в раковину. — Я не знал, что язык может онеметь от манго, — пожал плечами Лукас. — А мозг может онеметь от мужчин. Он усмехнулся, подошёл, прижал её к себе. — Это значит «ты права, извини»? — Это значит «давай повторим, и я прощу». Он поцеловал её. Она сопротивлялась полсекунды, а потом — как всегда — растворилась. Секс был — по-осеннему мягкий, порой почти ленивый. То утром, под солнце из окна. То в середине дня — прямо на полу, когда Лукас вернулся с пакетом апельсинов и сказал: «Я видел парочку на улице, которые жадно целовались, и мне стало дико тебя хотеться». То под одеялом ночью, с полуулыбками и бессмысленным шёпотом. Они не договаривались, не обещали, не клялись. Просто были. В этом, в этих днях, в этой квартире, в этом «сейчас». Изредка прилетали кружочки. Йокубас прислал: «Поймал эхо твоего голоса на подушке. Spotify объявил траур.» Аланас отправлял коротко в их чат, не Лукасу: «Купил кастрюлю. Чувствую ответственность. Помогите.» «Лукас ты там живой?» Лукас отвечал лениво, раз в день, чаще всего реакцией. Но где-то внутри всё чаще замечал: что-то в этом привычном «мы на связи всегда» стало как будто чуть менее всегда. Он не говорил Юсте, что Аланас теперь как будто не Лукасу. А Юсте не говорила, что не знает, как отвечать. Никто не спрашивал. Они оба будто чувствовали — кое-что уже меняется. Но не здесь. Не сейчас. Сейчас — только они. Двое. В комнате, в кухне, в пижамах, в уюте. В среду они поругались — из-за еды. Точнее, из-за того, что Лукас ушёл за продуктами, пропал на полтора часа и вернулся с батоном, пакетом чипсов и энергетиком. — Серьёзно?.. — Юсте смотрела в пакет, как будто он был артефактом из параллельной вселенной. — Мы договаривались приготовить что-то нормальное. — Ну так ты же сказала "что-то простое". А это — просто. И быстро. — Лукас был явно не в настроении оправдываться. — Лукас, у нас в холодильнике только соус и лед. Мне надо работать, я не могу всё сама… — голос её чуть дрогнул. — А я что, по-твоему, просто так хожу? Я тоже устал. Не знал, что за список нужен с тремя высшими образованиями. Юсте замолчала. Потом развернулась и ушла на кухню, громко открывая шкафы. Лукас остался в прихожей, уставившись в никуда. Вечером, когда стало тише, он пришёл на кухню с двумя пакетами из ближайшего нормального супермаркета. — Тут картошка. И сыр. И курица. Даже овощи. Я, кажется, впервые в жизни купил брокколи добровольно. Юсте посмотрела на него, всё ещё сердито. Но чуть меньше. — Ты сказал «брокколи» как «прости». Это считается? — Я надеялся. — Ладно. Поживёшь. — А можно я ещё и поем? — Если приготовишь. — Окей. Только без разговоров о списках и высших образованиях. — И без чипсов. Они примирились у плиты, когда Юсте отобрала у него нож, потому что «ты так шинкуешь, что брокколи подаёт в суд». В четверг Юсте почти не выныривала из Zoom — подряд шли три встречи, один бриф и ворох правок. Лукас приносил ей чай в термокружке, иногда ставил записки рядом: «Осанка = ужас. Прими меры.» «Ты красивая, даже когда злишься на Excel» Однажды она забыла выключить микрофон, и на фоне прозвучало: — Сядь нормально, а то у тебя вид как у грустного гнома. — И носки натяни. Холодно же. Коллеги захихикали. Юсте закатила глаза и пробормотала: — Я уволена. Морально. После звонка она рухнула на диван. Лукас принёс печенье и сказал: — Думаю, тебе надо открыть свою студию. Или хотя бы онлайн-секту для замёрзших. — Только если ты станешь талисманом. В пледе. — Только если с кружкой в руках. И без микрофона. Они провели первую половину вечера в обнимку, глядя в потолок и обсуждая, какие плиты смотрятся сексуальнее — тёмные или светлые. Юсте утверждала, что всё дело в фактуре. Лукас говорил, что всему виной сантехника. К 21 часу они валялись на диване в своей уже привычной, тёплой кучке из пледов, ног и недоеденной пиццы. Лукас подкинул под голову подушку Юсте, лениво потянулся за телефоном — и в этот момент у неё зазвонил. Экран мигнул: Углите. Лукас включил громкую связь? подмигнув. Голос подруги ворвался в комнату, как тропический ливень в открытое окно: — Юсте, привет! Ну что, я свежа, бодра, и хворь меня отпустила! Решила обзвонить всех вас, гадёныши, чтобы никто не слился со встречи! Она тараторила так, будто боялась, что батарейка у телефона умрёт раньше, чем она закончит. — Итак, Юсте, завтра. В девятнадцать. В «Baltas Kiškis» — бар с безумной лисой на логотипе, как раз в нашем стиле. Аста уже — да, обещала — такоооое рассказать! Я, блин, уже все ногти обкусала, пока она думала, сможет или нет пойти. Но я её уломала! — Улите, у тебя определенно талант! — Сейчас вот звоню тебе. Ты не имеешь права отказывать! Твою историю я жду даже больше. Осень началась, твоя новая жизнь началась! Но знаешь что? Может, не в баре?.. А у тебя?! Новоселье, твою ж душу! Тем более ты там одна совсем, грустно же! А мы все завалимся! Ну давай! Скажи да, скажи дааа! Лукас, уткнувшись носом в подушку, еле сдерживал смешок. Ему нравилось, что все до сих пор думают, будто Юсте живёт одна, в новой уютной квартире… а не ютилась с ним — в его таинственной берлоге. Юсте прикрыла глаза рукой, будто телефон излучал радиоактивную энергию. — Ох, Углите, ты как ураган. Даже по телефону твоя энергия пробивает сотовую связь! Сумасшедшая. — Да! — Я приду в девятнадцать, так и быть, дорогая. Рада, что ты поправилась. Я тоже расскажу… небольшой спойлер: я живу не одна. Голос её в конце стал тише, чуть смущённее. Даже хихикнула, прикусив губу. — ЧТОООО?! — закричала Углите. — Ты завела собаку?! Прямо как хотела! Юсте!! Я так за тебя рада!!! Лукас не выдержал — выдал громкое «ПХАХХА!» и захлопал ладонью себе по лбу. Он даже не ожидал такой невинной версии событий. Юсте прыснула в ответ и тут же показала ему пальцем: «Молчи, молчи, ради всего святого». — Милая… почти, — выдавила она, всё ещё смеясь. — Чтооооо?! — уже почти визжала Углите. — Всё! Мои нервы на исходе. Считаю минуточки до завтра! Побежала звонить Мариусу. Если и у него какой-то мешок с котом за плечами — я просто умру, не дожив до всех ваших новостей, очень крепко тебя целую и обнимаю, только попробуй завтра не прийти! Трубка отрубилась. Наступила тишина. И только тогда Лукас сдался и снова захохотал: — Она назвала меня псом! Ещё так искренне… по-настоящему… АХАХА, неужели она даже не могла представить, что у тебя есть… ну, человек? — Лукас… — Юсте легонько ткнула его кулаком в бок. — Мне кажется, она бы и правда умерла, если бы узнала, что у меня не пёс, не просто человек… а Лукас Радзявичюс. Тот самый. Я должна тебе сказать, что она твоя огромная фанатка. Поэтому завтра я не буду раскрывать твою личность. Так и быть. — Но ведь я ей должен, — сказал он задумчиво, вдруг немного серьёзнее. — Что? — Ты ведь на концерт наш попала благодаря ей. Я не путаю? — Нет, не путаешь. Да… Он кивнул, глядя в потолок. — Знала бы Углите… Бедная Углите. Наш святейший купидончик. Юсте рассмеялась. А потом встала и потянула Лукаса за руку. — Ну, мой милый пёс, пошли в душ. Надо смыть с тебя образ четвероногого. — А может, просто сольёмся в одного большого мокрого чудища как там ты говорила? — Морского Не чудища, — подхватила она, смеясь. Они направились в ванную, босыми ногами шлёпая по паркету. В воде, в лёгком парах, в прижимании к друг другу, в медленных движениях — было что-то вроде ритуала. Как будто они подводили итог этим дням. Не прощались, нет. Но готовились. К осени. К новой встрече. К вечеру, где снова придётся быть кем-то в глазах других. Но пока — только пар. Только тепло. И только они. Так прошли их три дня. Три нежных, простых, выдыхающих дня. Без театра. Без шоу. Без дым-машины. Только двое. И дом, где всё постепенно стало их.