Йокубас, извини

Сон не пришёл. То есть приходил — короткими урывками, как будто проверяя, можно ли тут остаться. Но Лукас каждый раз просыпался — от собственного дыхания, от мысли, от воспоминания. Он лежал на спине, смотрел в потолок, где плясал слабый свет от фонаря с улицы. Всё было тихо. Слишком тихо, особенно после бара и тех улиц, где в ушах звенело от чужого смеха. Особенно — после того, как он нашёл Юсте. Он вспоминал, как держал её волосы, как она дрожала, как тяжело дышала. Маленькая, хрупкая, поломанная вечерними градусами. Удивительно — сколько заботы может вместиться в движении, когда ты просто подаёшь салфетку... Но потом… снова в голове возникает сообщение от Аланаса. «Ты как? Добралась? Я вот — да». И вот это какое-то «а ты…?» как крючок под ребро. Сначала — просто раздражение. Потом — вопрос. Потом — злость. И конечно слепое непонимание. Он перебирал в голове всё подряд: они были вместе? Он просто написал? Почему тогда такое сообщение? Почему в это время? Почему он знает, что она была не дома? Он что, знает больше, чем я? Почему я тут — убираю за ней, грею ей чай, вытираю слёзы с подбородка, а он — шлёт сообщения как будто имеет право? В голове всплывали сцены. София. Снова она. Как она орала на него, как он искал её по клубам, как та визжала, что ненавидит, а потом — что любит. Он тогда тоже держал её, уводил от чуваков, к которым она лезла на шею, уносил на руках, когда её выворачивало прямо на лестнице. И сейчас — страх. Что это снова. Что всё повторится. Только теперь — с другой. Только теперь — больнее. Но он посмотрел на Юсте. Как она спала, свернувшись калачиком, прижав ладони к щеке. Как будто — девочка из сказки, а не взрослая девушка, которую он только что отвоевал у ночи. Нет. Не такая. Она — не такая. И всё же… Аланас. Лукас ворочался до самого рассвета. В какой-то момент просто уснул, в районе 5.. В двенадцать утра кто-то сверху решил, что это идеальное время для того, чтобы сверлить стены. С дрелью, с энтузиазмом, с любовью к хаосу. — Боже… — прошептала Юсте, пряча лицо в подушку. — Кое - кто умер. Где похоронная. Лукас лёг на бок, уперся подбородком в кулак, как античный философ, и смотрел на Юсте с полуулыбкой. Так они и встретили утро. Солнце падало ей на щёку, волосы разбросаны по подушке, а глаза — как у провинившегося кота. — Ну, — начал он с невинной серьезностью. — По шкале умирания у нас сколько? — Двенадцать… — прошептала она и тихо застонала. — Напивчунилилась, значит, — хмыкнул он Юсте сдавленно успехнулась и спряталась под одеяло. Виднелись только глаза. Как у хорька в коконе стыда. — Во сколько я пришла? Он покачал головой, драматично: — Пришла?.. С днём блэкаута, дорогая. — О, нет… — простонала она и снова ушла под одеяло с головой. Он ждал. Ждал, когда она скажет спасибо, извини, скажет хоть что-то. Он не знал, чего ждал, но знал — это важно. — Мне надо смыть заочный стыд, — пробурчала она наконец. — За что тебе стыдно? — Пока не знаю… но чувствую что-то очень неладное. — Что помнишь последнее? Он напрягся. Почти не дышал, глядя на неё. Его сердце в этот момент билось чуть быстрее. — Как мы пили настойки в… ну… в каком-то подвале… как Мариус сосался с Астой… или это было в прошлый раз… Лукас… — она замерла. — Мне страшно, я больше никогда не буду пить... Он не выдержал — придвинулся ближе, обнял. Пальцами гладил по спине, тихо, почти молитвенно. — Приходи в себя, и поговорим. Я купил тебе минералку ещё вечером. Как знал. Минут через десять он вручил ей ту самую шипучую таблетку, которую когда-то она приносила ему. Она села, запутанная в пледе, и приняла её как священный эликсир. С благодарностью. — Ты очень заботливый. Мне так повезло, что ты рядом сейчас… — прошептала она. — Спасибо богам, что тот арендодатель оказался кидалой, а не хорошим человеком. Иначе я бы умирала в пустой квартире. — Только из-за этого рада? — Не только. Но сейчас — особенно. — Она улыбнулась, тихо. И ему стало теплее. Юсте ушла в ванну почти на два часа. Это было её святилище. Отмывание стыда, шепот воды, ритуалы из горячего пара и остывающего чая. Лукас не мешал. Несколько раз подходил, спрашивал, не принести ли что-то. Один раз — телефон. Перед этим зарядил его, потому что ночью раз за разом включал экран. И каждый раз видел одно и то же — «Ты как? Добралась? Я вот — да». Но теперь на экране не было ничего. Это должно было бы его успокоить. Не успокоило. Он ушёл на кухню, поставил чай, заварил что-то травяное, задумался о том, нужны ли ему новые кеды. Сделал вид, что листает каталог. На деле — просто ждал. И тогда… дверь ванной распахнулась. Юсте, вся мокрая, в халате, с распаренными щеками и трясущимися руками, вбежала в комнату, но уже немного — совсем чуть-чуть — пришедшая в себя. Лукас поднял голову от чашки и сразу понял: будет буря. — Лукас… — она выдохнула, будто только что добралась до конца сложного маршрута. — Они знают. Все знают, что именно ты со мной. Что мы вместе с тобой. Они знают. Он моргнул. — Юсте… — Зачем?! — сорвалось с неё. — Зачем ты приехал, Лукас?! Он даже не сразу ответил. Он встал. Повернулся, словно не поверил, что услышал это. Его лицо резко изменилось — будто кто-то сдёрнул с него тёплую ткань, и осталась только оголенная, натянутая злость. — Прости, что? — Все. Знают. Что мы вместе. — Юсте сделала шаг вперёд, но остановилась. — Зачем ты приехал, Лукас? Ты же… ты же всё испортил. Он чуть отшатнулся, будто она ударила. Несильно. Но метко. — Это серьёзно твой первый вопрос? — медленно сказал он, подходя ближе. — Это то, о чем ты думала, пока лежала там, с похмельем, уставшая, с синяком на руке? Она села, уткнулась в ладони. Её голос стал тише, но не менее острым и ноющим: — Всё же было хорошо. Их устроила моя версия. Без подробностей, без рассекречивания тебя как личности… ну зачем? — Потому что ты не отвечала! — рвануло из него. — Ни на сообщения, ни на звонки. 4 часа! Вообще. Я не знал, где ты! — Лукас! — выкрикнула она, срываясь. — Ты же знал, что я с друзьями! Знал, что я в безопасности! Ты видел мои сторис, я отвечала утром и днем и всегда отвечаю! Я не маленькая девочка, которую надо спасать! Я справляюсь! — Ты справляешься?! — он уже почти кричал. — Ты справляешься, когда исчезаешь на сорок минут и твои друзья даже не замечают этого?! — Я… я не знаю! Может, в туалет пошла! Или за бар… я не помню! — Ага. Не помнишь. — Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было всё: тревога, усталость, беспомощность. — И это нормально? —Ты справляешься, когда тебя хватают мерзкие уроды у туалета, а ты плачешь от страха и просишь помочь еле живая?! Это, по-твоему, «справляешься»? Юсте замерла. На секунду. Дыхание у неё сбилось. — Я… я не помню. Я правда не помню. Но… разве ты не веришь, что я бы справилась? — Нет, Юсте. Я верю, что тебя могли не найти. Никто бы не нашёл. — Он вздохнул, отвёл глаза, но голос стал только жёстче. — И ты стоишь тут и обвиняешь меня, потому что я… потому что рассекретился перед твоими друзьями?! Юсте замерла. Медленно подняла руку, коснулась своей ключицы, потом шеи. И только потом — синяка на руке, о котором она не помнила. — Это… отсюда? Он ничего не ответил. — Лукас… — Я не псих, — выдохнул Лукас, стараясь не повысить голос, но губы уже дрожали. — Не абьюзер, не параноик. Но, Юсте, это чувство… когда я ищу тебя по улицам, а внутри всё сжимается — будто я уже потерял. И это чувство я, поверь, знаю слишком хорошо, чтобы снова переживать его молча — Я просто… — он выдохнул снова, только уже срываясь, — …я просто беспокоился, Юсте, блять, беспокоился! Он остановился. Лицо побелело от напряжения. — И если бы ты написала хоть одно слово — одно, Юсте! — “я в порядке”, “всё хорошо”— я бы остался дома. Я бы не тронулся с места. Я бы… Он сжал кулаки и отвернулся, будто боится, что при виде её лица скажет что-то, о чём потом пожалеет. — Но ты не написала, — тихо, почти чужим голосом. — Ничего. Ты даже не отвечала, даже не прочитала. Повисла такая тишина, что стало слышно, как батарея гудит под подоконником. И как в соседней квартире ребёнок закричал от обиды, а кто-то с усталостью велел замолчать. Юсте не дышала. Руки были прижаты к груди, как будто ей было холодно. Но ей не было. Ей было… страшно. И стыдно. И обидно. И — ярость, внутри, горячая и быстрая, как укол шприца. — Лукас, — сказала она. Голос сорвался. — Я не специально. Я не думала, что всё… так. — По щеке Юсте потекла слеза и она смахнула её резко, будто злая сама на себя Он обернулся. Медленно. Глаза красные. Он смотрел не на неё — в неё, сквозь. — Ты не думала, — повторил он. — А я думал. И чувствовал. И боялся. А ты… тусовалась. Эти слова как будто зажгли в ней какую-то злость. — Ну прости, что у меня есть жизнь кроме тебя! — начала она почти плача с какой-то жалкой интонацией, как будто защищалась. — Прости, что у меня есть друзья, которых я люблю, которые — да! — не идеальны, да, тупят, да, пьют, но это МОИ люди! — она как будто поняла, что перегибает и искренне - Лукас.. Я... я не просила тебя спасать, — почти прошептала она, — я просто хотела... жить как раньше. Без того, что всё обязательно рушится, если что-то идёт не по плану. Без страха. Без того, что я опять не оправдала чьих-то ожиданий… — Люди, которые тебя потеряли. На полчаса. — Он шагнул ближе. — Которые смеялись, когда ты где-то плакала. Которые называли меня «ухажёром» и продолжали пить, пока я искал тебя по чёртовым барным улицам! — Блять… я просто… — он снова выдохнул. — Я был напуган. Я был в панике. Я... Он отвёл взгляд. Резко. — Я не знаю, что бы я делал, если бы не успел. Юсте стояла, как прибитая. Губы чуть дрожали. Щёки уже не пылали — побледнели. Повисла тишина. В ней тикали молчащие часы. Юсте смотрела на него, будто пыталась поймать то, что не удаётся — воздух, контроль, чувство уверенности. — Лукас… — прохрипела она, и в этом было всё: вина, боль, мольба, растерянность. Он всё ещё стоял спиной. Его голос прозвучал как ледяной обрыв: — Ответь лучше Аланасу добралась ли ты. Он ведь переживает. В отличие от меня — он, наверное, знал, что всё хорошо. Видимо, его «личность» тебе рассекретить не страшно было. Юсте словно кто-то ударил. Она открыла рот — чтобы сказать ЧТО? — и снова закрыла. А он уже надел кеды, схватил телефон, наушники. Не сказал ни слова. Не посмотрел. Просто хлопнул дверью. Юсте сжалась, как будто та хлопнула по ней. Опустила взгляд. Будто кто-то снял с неё кожу. Всё — мысли, эмоции, оправдания — выгорели. Она заплакала. Она не знала, куда он ушёл. И не знала — вернётся ли. И Юсте скалилась на пол. И просто сидела. Одна. Сначала было молчание. Долгое, вязкое, как кисель из собственных мыслей. В комнате стояла тишина, нарушаемая только её собственным дыханием — частым, неровным. Юсте сидела на полу, как скомканный лист. В уголке глаза ещё блестела слеза, но она уже не вытирала их. Как будто решила — пусть катятся, раз уж началось. Физически ей было лучше. Организм выбрал выживание: дал ей отдохнуть, дал чаю, дал света. Но внутри… внутри разрывало. Она снова и снова прокручивала их разговор. Все слова — как гвозди по стеклу. "Ты даже не прочитала." "Видимо, его «личность» тебе рассекретить не страшно было." "Я был напуган. Я был в панике." "Ты не думала." "Ты тусовалась." Юсте всхлипнула. Но тихо, почти беззвучно. Она поднялась, кое-как на ватных ногах, нащупала телефон, села обратно. Как будто тяжесть собственного тела вернулась к ней с тройной силой. Разблокировала. Открыла мессенджер. Пальцы дрожали. Написала Асте: "Что вообще вчера было?.. я плохо помню. Прости. Скажи, пожалуйста." И села. Ждать. Прошло минут десять, прежде чем пришёл ответ. Как всегда — с голосовыми капсом и кучей смайликов. "ТЫ. ПРОСТО. ЖЕСТЬ. Почему ты не сказала, что с Лукасом??? Что он тебя ищет?? Ты просто… ох, Юсте… ты встречаешься с Лукасом из группы, блин, Katarsis!! Мы с Мариусом чуть не умерли! Я думала, ты влюбилась в обычного чела, бармена, хз, а ты просто... рок-звезда. Я в шоке до сих пор!" Юсте даже не улыбнулась. Только опустила телефон и уставилась в стену. Аланас. Она вспомнила, как он держал за плечо Углите, помогал затаскивать её в машину, как мельком сказал ей: "ты точно в порядке?" И Йокубас… Он был тоже там. Она точно видела его спину, потом мелькнуло лицо, они кажется, даже общались. Это были секунды. Но они всё равно были. "Мы с ним увиделись случайно…" "Совершенно неожиданно… только на пару минут…" Но потом — снова обрывки. Словно плёнка сожжённого фильма. Как она шаталась по тротуару. Как Аста что-то кричала. Как с трудом смогла добраться до уборной... а там.. Открыла чат с Углите. "Я сейчас как будто не проснулась, а восстала из мёртвых, но как зомби. Я ничего не помню. Во сколько мы разъехались??" Потом — "Вот это тусовочка удалась, как в былые времена… но я беру аскезу на год. Как ты?" Юсте набрала сообщение, но удалила, не отправив. Она не знала, что написать. Она ничего не чувствовала, кроме одного. Переживания. Глубокого. Ужасного. Плотного, как бетон. "Лукас вчера меня спас." "Он держал меня." "Он знал, что мне плохо, ещё до того, как я поняла это сама." "Он… меня чувствует." Она уткнулась в ладони. Дышала всё тише. А потом — вспомнила. "И это чувство я, поверь, знаю слишком хорошо…" Юсте как будто ударило током. Она замерла. "Что он имел в виду?.. Какое это чувство? Потерять кого-то? Искать по улицам?.. Он… уже искал кого-то?" Она почувствовала, как в груди поднимается липкая паника. "Это была бывшая. Это явно была бывшая. Он точно про неё." И… вот оно. Боль. Чёткая, узнаваемая. Как в детстве. Когда её старшая сестра уехала из дома, и мать — как будто заменила её. Поменяла одну дочку на другую. Просто — подставила под стекло в рамке. Юсте с тех пор всегда жила с этим страхом. Что её заменят. Что она временная. Запасная. А сейчас… Лукас. Лукас, который чувствует. Лукас, который спас. Лукас... который, возможно, всё ещё переживает за кого-то другого. "Я не выдержу, если он меня сравнивает." "Я не хочу быть чьей-то заменой." "Я не могу снова." Она прижала пальцы к вискам, как будто могла этим выгнать мысли. И, всё-таки — взяла себя в руки. Шептала вслух: — Он не говорил, что ты замена. Он говорил, что ему страшно. Что он боится. — Он заботился. Он держал тебя. Он сидел рядом. Он принес минералку. — Он знал, что ты не в порядке, даже когда ты врала, что всё окей. А потом… "Ты тусовалась." И снова — обида. Злость. Стыд. Юсте заплакала. Снова. И снова. Теперь уже громче. Разрываясь. Потому что Лукас — не просто кто-то. Потому что ссора с ним — это как будто надлом чего-то, что только-только начинало оживать. Потому что он — не просто ей нравится. Он как будто понял её — ещё до неё самой. И она… всё испортила. ___ "Рассекретил." "Как я мог." "Пиздец просто." Эти слова ходили по кругу, как дети в хороводе, и всё сильнее затягивали петлю на шее. Лукас вышел из квартиры, захлопнул за собой дверь, даже не оборачиваясь. Не потому что не хотел. А потому что если бы обернулся — не ушёл бы. И тогда... тогда всё было бы ещё хуже. Он шёл по улицам Вильнюса быстро, почти не глядя под ноги. Но всё равно всё видел. Продавец у цветочного киоска, тот самый, у которого он однажды купил розу и вручил соседке, когда её кот умер. Собака с ошейником в клетку. Брусчатка, на которой прошлой зимой он грохнулся и рассёк губу. Девочка, которая держала маму за руку, а в другой — мороженое, половина которого уже растаяла и капала на асфальт. Мир жил. Как будто ничего не случилось. Как будто Юсте не стояла сейчас одна в их квартире. Как будто он сам не был в дребезги. Он свернул во двор, прошёл через подворотню с облезшей надписью на латинице "leib & jazz", и вышел к знакомой кирпичной стене. Студия. Их студия. "Ну как так вообще? Это правда первое, о чём она подумала?" Он остановился. Поднял лицо к небу. "Ты же… ты же могла сказать спасибо. Или просто обнять. Или просто помолчать. Но… ты спросила, зачем я приехал. Сказала, что я всё испортил." Он обхватил голову руками, будто хотел сжать все мысли в ком и вытолкнуть их. Не получалось. "Что это говорит о человеке?.. Я не понимаю. Господи, я вообще ничего не понимаю." "Может, я идиот. Может, не надо было на неё кричать. Может, надо было просто объяснить. Сесть, взять за руку и сказать: “Юсте, я испугался до чёртиков. Просто потому что ты мне не всё равно.” Он прошёл в студию. Толкнул дверь — тихо, как будто не хотел тревожить даже воздух. Внутри пахло деревом, микрофонной пылью и оставленным вечером кофе. И, неожиданно, там оказался Йокубас. Тот стоял у стойки, в наушниках, снимал с доски какие-то записи. Но, заметив Лукаса, сразу снял их. Смотрел внимательно. — Эй, — сказал он. — Питветик, а ты чего так рано и чего вообще? — Здорова. Просто… пришёл. — Лукас кивнул, но прошёл мимо, прямо ко входу во двор. Вышел. Он не хотел разговаривать. Не хотел ни с кем быть. Но через минуту Йокубас вышел за ним. Без лишних слов. Сел рядом. Повертел в руках зажигалку. — Будешь? — протянул. — Стараюсь не курить. — Лукас всё равно взял. — Но… сейчас — можно. — Понял. Они закурили. Молча. — Ты выглядишь, как пол года назад где-то..., — вдруг сказал Йокубас. Лукас медленно выдохнул дым, не глядя. — Тогда ты тоже был тихий, мрачный и весь в себе. Только теперь — как будто.. не знаю даже... Ты вроде… не злой. А просто выжатый. — Спасибо. Охуенный комплимент. — Ну извини. — Йокубас пожал плечами. — Хочешь, я просто посижу рядом? Помолчу? Или… хочешь, включу драм-машину, ты поорёшь, а я подыграю. Как в старые добрые? Лукас еле заметно усмехнулся, вниз. Настолько, что уголки губ даже не поднялись. — Приятель, ты золото. Но я… сейчас побуду один. Если можно. — Конечно. Я всё равно ухожу. Мне надо к Эмилии, у неё ученик. Опять. Одиннадцатилетний мальчик, который ненавидит баррэ и называет её “maestro”. — О, герой. Передай ей привет. И скажи, что она — бог терпения. И ещё, что её “д” в “dur” звучит жёстче, чем у всех. — Записал. Держись, брат. Серьёзно. — Йокубас хлопнул его по плечу. — Только не залипай надолго, ладно? — Без гарантий. Йокубас ушёл. Лукас остался один. Сел на пол. Потом — поднялся. Снова сел. Потом — взял гитару. Сначала струны фальшивили, как будто сопротивлялись. Пальцы дрожали. Мелодия была простой, почти детской. Потом — тише. Громче. Опять сбивка. Он начал петь. Не в голос. Сначала — еле слышно. Только себе. Как будто проверяя, может ли музыка вынести то, что с ним. Но потом — пошёл куплет. Придуманный на ходу. Без слов. Только звуки. Только горло, только дыхание. И потом — вырвалось. Почти крик. Почти вой. Он не пел — он орал. Рифм не было. Только импульс. Только разорванная середина. Он не мог иначе. Так всегда. Когда не вмещается. Когда не осталось слов — остаётся звук. Пальцы отбивали аккорды почти в бешенстве, тело двигалось вперёд и назад. Пот на лбу. Глубокий вдох. Сорванные гласные. Голос, который кричал вместо сердца. А потом — тишина. Он опустил гитару на колени. Застыл. И сел на диван. Залип в телефон, а вотом и вовсе. Глаза стеклянные. Губы приоткрыты. Он даже не заметил, что дыхание сбилось. В голове — не было ничего. Ни одной мелодии. Ни одной мысли. Только пустота. Плотная, как бетон. Вдруг кто-то коснулся его плеча. Лукас резко обернулся. Сердце будто сжалось — он ожидал кого угодно, но только не её. Юсте стояла перед ним. Взъерошенная, в своем дурацком свитере, с заплаканными глазами и мокрыми от дождя или пота волосами, — она выглядела так, будто добиралась сюда пешком из другого города. Или из другого мира. Маленькая, потерянная, будто оленёнок, забредший не туда. Он снял наушники. Глаза их встретились. Она смотрела на него снизу вверх, не смея приближаться. — Лукас… — голос у неё дрогнул. — Я полная дура. Я… просто… я не знаю, как это — говорить, объяснять. Я всё почти вспомнила. И… я не могла просто остаться дома. Не могла… не прийти. Он не ответил. Только смотрел. Очень внимательно. Слишком внимательно. — Прости меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Он продолжал молчать, глаза не дрогнули, но уголки губ чуть дрогнули, как будто внутри что-то сдалось. — Как ты вообще нашла студию? — хрипло спросил он. — Это было сложно, — выдохнула она. — Я почти как сталкер. Помнишь, ты показывал пару раз по дороге домой, что где-то там она? Я шла наугад. Зашла в два других здания… на меня смотрели как на дурочку. И правильно, — она опустилась на корточки рядом с ним, — потому что я и есть дура, Лукас. Он медленно выдохнул. И только тогда, когда она оказалась рядом — не сверху, не в другом углу мира, а рядом — что-то в нём сломалось. Юсте дрожала. Она сидела перед ним, почти касаясь колен, и будто боялась дышать громко. Лукас смотрел на неё, как будто снова узнавал — не девушку с похмельем, не ту, что закричала в квартире, а ту, что сидит перед ним сейчас. Мокрая от дождя, глаза блестят, губы дрожат — но не потому что холодно. — Глупышка, — сказал он, почти шёпотом. — Ты правда как сталкер, Юсте. И как напивчунилась… бог ты мой. Он усмехнулся, но в глазах у него была нежность, от которой у Юсте всё внутри сжималось и расправлялось одновременно. Она склонила голову чуть вбок, будто хотела что-то сказать — но не сказала. Просто потянулась чуть ближе, почти невесомо коснулась губами его щеки. И это было как щелчок. Он обнял её, мягко, осторожно. Пальцы сжались на её спине, будто проверяя: здесь ли она. Она тоже вцепилась в него — неуверенно, но с отчаянным желанием остаться. Их лбы соприкоснулись, дыхания смешались. — Ты правда… — выдохнула она. — Ты всё ещё здесь? — Куда мне деться, — тихо ответил он. — Ты же пришла. Она улыбнулась — слезливо, растерянно, как будто это было важнее, чем вся их предыдущая ссора. Он провёл пальцами по её щеке, смахнул мокрую прядь с виска. Прижался губами к её лбу — медленно, с выдохом. И она снова потянулась — ближе, ближе, к его губам. И на этот раз он не остановился. Поцелуй был долгим. Медленным. Неуверенным вначале — будто оба боялись, что могут сделать больно. Но потом — жадным. Глубоким. Почти невыносимо интимным. Она вздохнула, когда он скользнул ладонью по её шее, опустил пальцы к ключице. Она почувствовала, как её сердце колотится так, будто оно проснулось впервые за долгое время. Он поднялся с дивана, не разрывая поцелуя, и потянул её за собой. Студия — всё-таки не квартира. Тут всё холоднее, строже. Но они этого не чувствовали. Юсте прижалась к нему всем телом, будто боялась упасть. Он провёл ладонями по её бокам, медленно, будто касался чего-то хрупкого и ценного. Она сняла куртку. Он помог. Их пальцы переплетались на уровне талии, будто не могли понять, где чьи руки. Он смотрел ей в глаза. Долго. Так, что дыхание перехватывало. — Скажи, если захочешь остановиться, — прошептал он. — Я не захочу, — так же шёпотом ответила она. И тогда — всё сорвалось с якоря. Он потянулся к ней — резко, почти грубо, с тем отчаянным импульсом, который приходит только тогда, когда слишком долго сдерживаешься. Юсте не отпрянула — наоборот, будто всё это время стояла на краю, и теперь просто шагнула навстречу. Он целовал её так, будто хотел доказать: всё между ними было настоящим, сильным, прожитым. Она отвечала ему не меньше — руки скользили по его спине, по плечам, обвивали за шею, как будто она боялась упустить, потерять, очнуться и понять, что его здесь нет. Он прижал её к себе, одной рукой поддерживая затылок, другой — легко скользнув по линии спины. Дыхание сбивалось, но не от напряжения — от ощущения: будто каждая клеточка узнаёт, помнит, каково это — быть с ним. Юсте закинула ногу на его бедро, чувствуя, как всё внутри дрожит. Он чуть приподнял её, пересадив ближе, на мягкий ковёр, где обычно валялись проводки, чехлы, потерянные медиаторы. А теперь — они. Свитер соскользнул с её плеча, он провёл губами по открытому участку кожи — медленно, задерживая дыхание. Она вздрогнула — от тепла, от контраста, от близости. Его пальцы уже не просто касались — будто разговаривали с ней через каждое прикосновение, распутывали напряжение, извинялись, прощали, просили остаться. Юсте прижалась к нему всем телом — будто в этом было нечто большее, чем просто желание. Будто только так можно было сказать: «Я тоже здесь. Я с тобой». Он вошёл в неё — медленно, внимательно, будто проверяя: точно ли можно. Она выгнулась к нему, губы дрожали, но не от боли — от переполненности. Он зарывался лицом в её шею, потом снова смотрел в глаза — и всё становилось быстрее, сильнее, будто всё, что накопилось за эту ночь, за эти две недели, за их тишины, теперь выливалось в этом — в них. Никаких слов. Только звуки — дыхание, сдержанные стоны, лёгкий скрип паркета, мягкий шелест одежды, сброшенной где-то рядом. И его имя. Её имя. Тихо, но с таким весом, будто каждое — целая история. Он то замедлялся, то снова терял ритм — не от неловкости, от страха слишком быстро закончить этот момент. Потому что им обоим было важно — остаться здесь чуть дольше. Чтобы поверить, что это не временное, не ускользающее, не сон. Она гладила его волосы, касалась губами ключицы, плеча, лопатки. Шептала почти беззвучно — не потому, что нельзя громко, а потому, что и так слишком много всего. И когда, наконец, всё достигло кульминации — это было не только про тела. Это было про то, что они оба поняли: да, всё было неправильно, больно, резко. Но всё было настояще. И этого нельзя было больше игнорировать. И — шаги. Щёлкнула дверь. Лёгкий сквозняк по полу. — Ой бляяя… сорри, ребят. Я не знал… Голос был знакомым до боли. Йокубас. Лукас замер, застыв в ней, не шелохнувшись. Он всё ещё держал Юсте за талию, его щёка касалась её виска. Они оба услышали. Конечно, услышали. Но не шелохнулись. Не сразу. Юсте зарылась лицом в его плечо, сдавленно, почти беззвучно, хихикнула — от стыда, от абсурдности момента, от какого-то дикого чувства, которое было смесью шока, нежности и… счастья. Лукас выдохнул ей в волосы — горячо, спокойно, с какой-то тронутой, вымотанной нежностью: — Ну вот, теперь точно всё серьёзно. Придётся знакомиться. Она фыркнула, уткнувшись в него ещё сильнее, будто могла спрятаться внутри. А за дверью — тишина. Потому что Йокубас, вероятно, уже всё понял. И просто стоял. Ждал. Или, скорее всего, пытался исчезнуть. И только спустя мгновение — тяжёлое дыхание, пальцы, стиснутые друг в друге, взгляд, в котором всё без остатка. И тишина, как пауза после музыкального взрыва. Прошло, может, минут десять. Или целая жизнь. Они не говорили — только дышали в унисон. Всё было слишком близко, слишком тихо и слишком понятно, чтобы портить момент словами. А потом — с трудом, неохотно — они начали одеваться. Быстро, но молча. Как заговорщики после налёта. Юсте натягивала свитер, всё ещё покусывая губу и борясь со смехом. Лукас застёгивал джинсы и краем глаза наблюдал за ней, чуть качая головой. — Он точно всё понял? — прошептала она, поправляя волосы. — После такой акустики?.. — усмехнулся Лукас. — Юсте, он теперь наш терапевт. По умолчанию. И они оба снова тихо засмеялись.