Не про тебя

Во вторник Юсте проснулась раньше Лукаса — редкий случай. Кухня ещё была серой, холодной, чуть пахло кофе, который вчера они так и не выпили. Она сунула ноги в его носки — длинные, растянутые — и прошла к окну. Город просыпался лениво, зевая машинами. Она поймала своё отражение в стекле — волосы растрёпаны, глаза чуть опухшие, но улыбка на губах всё равно какая-то своя. «Живу же», — подумала она и чиркнула записку на листочке: «Встанешь — не забудь поесть. Не переусердствуй. Я тебя вижу. J.» Лукас вылез из спальни ближе к полудню — с растрёпанными волосами, в старой футболке. Увидел записку — усмехнулся, кивнул сам себе. — Вижу, значит, — буркнул он в пустую кухню. Чайник зашипел, он достал из ящика её любимую кружку — налил туда кофе, но сам не пил. Просто сел у стола и листал заметки. Половина была стерта, половина — пустые строчки и обрывки строк: «Иди к чёрту… иди… иди куда?» — он фыркнул и стёр всё ещё раз. В коворкинге Юсте сидела у окна, мотая на пальце прядь волос. Аста кидала ей гифки с котами и угрожала: «Сделай палакат до обеда или я приду с ритуальным веником». Юсте смеялась в экран, но пальцы дрожали над клавишами: заказчик требовал срочный слоган, но мысли сбивались — на Лукаса, на дом, на музыку за стенкой памяти. Днём она выдохнула в чате: «С меня кофе. Только не убей меня завтра за дедлайн.» Аста ответила сердцем и гифкой с ведьмой. Вечером Юсте вернулась домой — ключ скрипнул в замке, и она сразу услышала старую демку из спальни. Лукас сидел на полу, опершись спиной о кровать. Гитара лежала сбоку, на коленях — блокнот. — Ты хотя бы поел? — спросила она с порога. Он поднял глаза и ухмыльнулся: — Ты ж написала: «Вижу тебя». Думал, ты в окно следишь. Она сбросила куртку на спинку стула и плюхнулась рядом, поджав ноги: — Ну? Что сегодня убил? — Всё, — сказал он тихо. — Все тексты, все демки. Убил, похоронил и ещё раз закопал. Юсте сняла с его блокнота ручку, нацарапала: «Живи.» — Вот тебе новый куплет. Он ткнул пальцем ей в нос: — Поэтесса. Сиди тихо — я тебя украду в трек. Среда началась с их общего ленивого утра — солнце билось о подоконник, они пили чай прямо на полу у кровати. Лукас утыкался подбородком ей в макушку, она смотрела на его руку — тонкие пальцы с порезами от струн. — Давай поедем куда-то, — сказала она вдруг. Он рассмеялся: — Мы только вчера поели макароны. Ты — коворкинг, я — монтаж. Нам куда ехать? В Прагу? — Ну да, — пожала плечами. — Там хотя бы дерессты вкусные. Она поцеловала его в скулу, встала первой. Лукас ещё минуту сидел так — тёплый, растерянный. Внутри гудело: «Надо писать. Надо хоть что-то. Или хоть кого-то.» Днём Юсте уехала в коворкинг — тихий зал, шёпот принтеров, запах чужого кофе. Она писала заголовки, рисовала схемы от руки. В наушниках играла та самая демка Лукаса — старая, ещё та, которую он боялся показывать. А Лукас сидел дома. Сначала он редактировал нарезку для чужого клипа — заказ был дурацкий, но деньги шли в общую копилку. Потом включил второй проект — для Аланаса. Пять дублей, три бракованных кадра, монтаж трещал по швам. Прокручивал в голове Юсте — как она сидела утром на полу и говорила: «Давай поедем.» И каждый раз выдыхал: «Никуда мы не поедем. Сначала напишу.» Вечером Юсте пришла поздно — усталая, с запахом улицы в волосах. Лукас сидел у стола, ел лапшу палочками. — Слышь, шеф, ты варил или купил? — спросила она, опуская сумку. — Вскипятил, открыл упаковку, налил воду. Всё сам, — гордо сказал он и подвинул ей коробку. Они ели лапшу вдвоём. Она хохотала, когда он выковыривал со дна грибы. Он рассказывал, как чуть не удалил не тот файл. — Ты как ребёнок, — сказала она, вытирая губы салфеткой. — Так и есть, — пожал он плечами и ткнул её локтем в бок. — Мой взрослый надсмотрщик. Четверг был странно тихим. Юсте осталась дома — коворкинг сменился столом на кухне. Она обложилась распечатками, папками, заметками. Лукас шуршал по квартире: где-то ковырял колонки, где-то искал гитарный медиатор, который вечно терялся. Иногда он останавливался за её спиной, читал кусок текста. — «Доставим радость прямо в сердце». Охренеть. Ты теперь дизайнер - хирург? — Тихо, — цедила она сквозь зубы, не поднимая глаз. — Не мешай. Он уходил, но через пару минут возвращался — ставил перед ней чай или обнимал сзади за плечи. — Лукас! Я собьюсь! — смеялась она, пытаясь вывернуться. — Тогда не сбивайся, — шептал он и касался губами её шеи. После обеда они вместе жарили хлеб с сыром — спорили, кому достанется последний кусок. Она махнула рукой: — Забирай. Всё равно ты потом утащишь из моей тарелки. Он откусил половину и сунул ей: — На, делим всё поровну. Вечером, когда солнце ложилось на крышу соседнего дома, позвонил Аланас. Лукас слушал вполуха: — …да, прогон завтра, ну да, я ей скажу. Все смогут, отлично. …Ну, давай. Он выключил телефон, посмотрел на Юсте — она сидела, завернувшись в плед, с ногами на стуле. — Завтра, кажется, ночь в студии, — сказал он тихо. Он смотрел на экран — слова, цифры, строки. Все её буквы казались ему чужими. Его собственные — растворялись где-то под рёбрами и не собирались в текст. — Ты чего? — спросила Юсте, не оборачиваясь, но чувствуя, как он всё так же смотрит. Лукас не ответил сразу. Опёрся ладонями о спинку её стула, чуть склонил голову: — Ничего. Просто… надо что-то написать. А не выходит. Опять. Всё пусто. Юсте медленно закрыла ноутбук, повернулась к нему. Провела пальцами по его руке: — Ты знаешь, что всё получится. Просто не сейчас. Ты не пустой, Лу. Ты — ты. Он фыркнул, но в этом звуке не было смеха — только усталость: — Может, и правда пустой. Может, всё это давно кончилось. Она потянулась ближе, прижалась лбом к его груди. Там, внутри, он всё ещё гремел — едва слышно, но нарастающе. Будто где-то далеко собирался гром. — Не кончилось, — сказала она так тихо, что едва услышал. — Я это слышу. Просто дай себе время. Он обнял её за плечи, прижал к себе так крепко, что ей стало почти трудно дышать. И всё же она не отстранилась — наоборот. В этот момент он поймал себя на мысли, что если отпустит её сейчас — то может всё провалиться. Он выдохнул, закрыв глаза: — Завтра прогон. Концерт через неделю. Если я завтра не соберу слова — я просто… — Ты соберёшь, — перебила она, уткнувшись носом ему в шею. — Даже если придётся рвать заново. Он только кивнул. Снаружи за окном шумел город — но внутри у него шумело куда громче. Тексты, сцены, чужие слова, страх провала. И ещё что-то тихое, что сидело где-то на краю: что если и правда всё сломаю сам? Юсте держала его крепче. Она знала этот взгляд — взгляд, в котором слишком много молчания. В котором всегда пахнет бурей, если не успеть прижать его к себе до конца. Они стояли так ещё долго. Она — как якорь. Он — как шторм, который только собирался подняться. И никто не говорил больше ни слова — потому что всё важное и так гудело под кожей. --- Лукас проснулся на удивление спокойно. Без дерганья, без утреннего кома в груди. Ему даже не снилось ничего тяжёлого — наоборот, всё было как в той далёкой весне, когда он ещё верил, что можно просто проснуться и быть. Он первым выбрался из постели и осторожно коснулся плеча Юсте, которую даже будить не нужно было — она всё равно недовольно заворчала и закопалась носом в подушку. — Ну-у… ещё пять минут, — пробормотала она сквозь одеяло. — Ты всегда говоришь «пять минут», а потом ещё сорок, — усмехнулся Лукас, убирая со лба Юсте выбившуюся прядь. — Ты всегда лезешь со своей бодростью, когда я только начинаю засыпать нормально, — фыркнула она, всё-таки открывая один глаз и криво на него смотря. Лукас засмеялся тихо, едва слышно. Всё в ней — это вечное смешение колючести и тепла — каждый раз выбивало его из равновесия. И каждый раз возвращало обратно. Пока она тянулась к телефону, он уже поставил чайник и вытащил из морозилки какие-то замороженные ягоды для смузи — Юсте их любила, хоть и лениво морщилась каждый раз, как пробовала что-то «чересчур здоровое». — Ты сегодня в коворкинг? — спросил он, не оборачиваясь, слыша, как она сзади нехотя натягивает платье и свитер. — Да. И вечером к вам загляну. Если придётся ночевать под клавишами — пусть так, но я хочу видеть, как всё звучит, — зевнула она и подошла к столу, где он уже разливал смузи по высоким бокалам. — Ты наша тестовая группа. Наш главный зритель, — Лукас кивнул и вдруг поймал её взгляд. — Слушай, а ты… Но не договорил. Что-то в нём сжалось — не хотелось её снова грузить своими странными мыслями. Теми, что каждое утро напоминали: «Тишина внутри — это не всегда свобода. Иногда это — перед бурей». Юсте это почувствовала. Она поставила бокал, подошла ближе и быстро поцеловала его в висок. — Не думай о глупостях. Сегодня всё будет классно. Она ушла в коворкинг. За ней хлопнула входная дверь. Лукас остался один в кухне, где пахло клубникой и чуть подгоревшими тостами. Он вздохнул, опёрся руками о стол. Сегодня было ощущение, что что-то меняется. Может, воздух такой — густой, липкий, будто перед грозой. Может, потому что вчера он снова открыл старый блокнот и снова закрыл — пустым. Половину дня он провёл как «нормальный человек». Перестирал скопившееся, перемыл посуду. На час залип в рилсы — вынырнул из них, когда телефон напомнил: пора на студию. Было только пять вечера — рано, но он любил приходить первым. Студия встретила его тишиной и слабым запахом пыли от старых акустических панелей. Он сел за клавиши, пробежался пальцами по кнопкам — без мелодии, просто чтобы прогнать ритм в голове. «Как это всё будет звучать? Что, если люди не услышат? Что, если я опять не смогу?» — шевельнулась старая мысль. Он включил пару треков. Сидел, слушал и представлял, как это будет звучать на сцене. Где стоит ускорить, где наоборот оставить паузу. Внезапно нашёл в себе азарт. Гитара? Да. Добавить рваный ритм — пусть сердце слушателя дрожит вместе с ним. Через полчаса вошёл Йокубас. Без стука — как всегда. — Ты опять первый? — усмехнулся он, стягивая куртку. — Ну что, шеф, показывай, что ты тут уже накрутил. — Слушай. — Лукас махнул ему к пульту. Щёлкнул play. Трек зазвучал, и Йокубас сразу подхватил ритм, слегка пританцовывая. — Блин, Лукас, давай вот тут ритм ещё плотнее. — Он забарабанил пальцами по столу. — Тук-тук-тук. Знаешь, чтоб народ на припеве не мог стоять спокойно. — Я так и думал, — хмыкнул Лукас. — Давай гитару, попробуем. Они возились минут тридцать — смеялись, спорили, перекрикивали друг друга. — Ты послушай! Вот это вот др-др-др! Это же сердце, Лу, сердце! — Йокубас замахал руками так, что чуть не смахнул бктылку с водой. Лукас рассмеялся — по-настоящему, чисто, с облегчением. Хоть на секунду старое чувство тупика растворялось. В дверь зашла Эмилия с ноутбуком и рюкзаком через одно плечо. Следом — Аланас с сыкс паком Red Bull под мышкой. — Ну, всё, детки, папочка принёс вам жидкое топливо, — сказал Аланас, сгружая банки на стол. — Кто первый открывает — тот сегодня уходит последним. Эмилия закатила глаза, щёлкнула ноутбук: — Так, сначала треклист. Дайте хоть что-то понятное. Мы с вами через неделю выходим на сцену, а вы тут… опять «потом решим». — Мы уже почти решили! — возразил Йокубас. — Почти! — Ты всегда «почти решил». — Эмилия уселась за стол, вытаскивая старые файлы. — Ладно, давайте смотреть старый порядок песен, может, повторим — или хотя бы что-то оставим. Она зашла в почту — и замерла. Курсор мигал, а она уставилась в экран, не моргая. — Эй? — Аланас хлопнул её по плечу. — Ты чего? — Это что за… — Эмилия медленно повернула ноутбук к ним. На экране — письмо. С грифом: «Отборочный тур Евровидения. Латвия. Katarsis». Все притихли. На секунду даже Red Bull перестал шипеть в руке Аланаса. — Кто это сделал? — голос Лукаса прозвучал глухо, как будто он говорил сквозь стену. — Ты? — спросил Йокубас, но Лукас покачал головой. — Нет. Чёрт, нет. — Ты же сам говорил, — Аланас шумно выдохнул. — Ты же говорил сто лет назад: «Однажды — Евровидение». Ты всегда ржал, что это guilty pleasure! — Не сейчас, — резко бросил Лукас. — Я бы не стал. Не так. Эмилия откинулась на спинку кресла, прижав пальцы к вискам: — Подождите… Это не спам? Не фейк? Отборочный на Евровидение? Мы?.. Ну вы прикалываетесь! Йокубас прыснул: — Ну давай, сейчас кто-то выскочит и скажет «скрытая камера». Аланас уже сидел с телефоном у уха. — Подождите. Если это не Лукас, то кто, чёрт возьми… Они заспорили. Каждый говорил наперебой: кто, как, зачем? Почему никто не знал? Почему вообще никто не спросил? Аланас вдруг хлопнул себя по лбу: — Бля. Этот идиот… этот идиот реально не шутил. — Кто? — Эмилия нахмурилась. Но Аланас уже звонил. Резко встал, зашагал по студии, прикрыв ухо ладонью. Все переглянулись. Трубка гудела. Тишина в студии казалась толще воздуха. — Алло? Да. Ты. Ты что натворил?… Серьёзно? Ты совсем ебанут… Нет, я понимаю, но ты бы хотя бы сказал! Он замолчал, слушая. Остальные глазели на него, как на телевизор. Эмилия ткнула пальцем Лукасa: — Это что, твой тайный агент? Кто это вообще? Что за секретный друг? Йокубас хмыкнул: — Смотри, он сейчас ещё скажет «это Доминикус» — и я лягу тут в гитарный кейс. Аланас бросил взгляд на них, гавкнул в трубку: — Да, давай, вешай уже. Всё, я понял. — Он отбросил телефон на комбик и выдохнул, как будто шнурок развязался внутри. — Ну? — Эмилия подпрыгнула почти на месте. — Кто?! — Доминикус, — сказал Аланас глухо. — Этот идиот реально не прикалывался. Втихаря нас отправил. Заявку. Всё. Все замерли. — Тот самый? — Йокубас гоготнул. — Ну зашибись. Промоутер, блеск ума и никакого согласия. Десять из десяти! Эмилия закатила глаза и резко фыркнула: — Я его знать не знаю! Он что — думает, мы тут пионеры? Кто ему разрешал?!! — А может, ну его нафиг? — Лукас глухо выдавил. — Мы вообще не про это. Не про телевизор. Это что, теперь будем флаги махать и на всех пресс-конференциях улыбаться, как эти… — Ой, ты не ной давай, — перебил Йокубас. — Помнишь, как мы пели твой первый демо-трек и воображали, как «когда-нибудь в Европу поедем». Вот и приехали. Спасибо Доминикусу! Эмилия схватилась за виски: — Нет, ну это же... это же Евровидение, мать вашу. Вы понимаете? Это ж не «квартирник в Висагинасе»! Если мы это всерьёз… Она рассмеялась нервно, глотнула редбулл и швырнула пустую банку в мусорку: — Ну охренеть теперь. Дверь студии скрипнула. Все разом подняли головы — Юсте стояла на пороге, с сумкой через плечо и чуть смущённой улыбкой. — Эй… — протянула она, сбрасывая шарф. — А вы чего тут как в морге? Ребят, что случилось? Никто сразу не ответил. Эмилия сглотнула и первой повернула ноутбук к ней, показывая письмо. Юсте сделала пару шагов, присела на корточки к столу и всмотрелась в текст. На секунду её лицо застыло. Потом она выдохнула, прикрыв рот ладонью. А потом — рассмеялась. Не громко — искренне и почти ребёнком. — Да это же… — она выпрямилась и обернулась на Лукаса. — Это же круто! Это же… чёрт, вы что, серьёзно еще думаете отказываться вам или нет?! — Прикинь, Доминикус отправил заявку от нас типа — Потирая затылок посмеиваясь сказал Аланас. — Вот блин жесть... — Юсте, — сказал Лукас, но она уже подняла руки, будто защищая эту мысль от их хмурых взглядов. — Нет-нет! Подумайте! Это же… блин, вы же сами когда-то мечтали я уверена! Каждый из вас! Это же такая сцена, такой шанс! Вы ж сами хотите, чтобы Katarsis слышали не только в Литве. Так вот — это и есть дверь. Пусть дурацкий Доминикус, но чёрт побери — он хотя бы сделал то, что вы бы всю жизнь откладывали. — Это не наше, — сказал Лукас, глядя куда-то в сторону. — Не наша сцена. Не наш формат. — Ты это кому сейчас? — Юсте подошла ближе. Говорила спокойно, но глаза у неё были почти горячие. — Ты всю жизнь пишешь так, что тебя слышат даже те, кто вообще тебя не знает. Так что пусть услышат ещё громче. Ты не сможешь всё время петь для своих четырёх стен. Аланас прыснул смехом, скинув руки: — Она права, Лу. Это… ну да, неожиданно. Но мы же можем. Почему нет? Скажешь — не готовы? Йокубас усмехнулся: — Мы вечно не готовы. Но зато так тупо будет потом, если не попробуем. Лукас смотрел на них — всех сразу. Эти лица. Эту надежду, в их кривых ухмылках и лёгком страхе. И видел Юсте — её глаза, упрямые и яркие. Она всегда горела за него чуть громче, чем он сам за себя. Все пошли покурить, чтобы переварить. Лукас остался у стойки, Юсте стояла рядом. Минуту молчали. Тишина гудела, как старый усилитель. Юсте первой заговорила — тихо, почти шёпотом: — Ты ведь понимаешь, что эта песня — твоя. И если вы пойдёте туда, ты должен спеть её. Лукас чуть заметно дёрнул подбородком. Уже знал, куда она клонит. — Не начинай. — Я начну, — она говорила мягко, но в словах было железо. — «Tavo akys» — это ты. Без неё ты не выйдешь честно. Выйдешь как все — с красивым фоном и пустым звуком. Но если ты споёшь её так, как я видела… Он сжал губы. Ему не хотелось сейчас слышать про «как ты видела». А она стояла напротив него — руки сжаты, будто ей хотелось встряхнуть его за плечи, но она держалась. — Ты хочешь быть честным? — тихо, почти угрожающе. — Тогда спой её. Не просто выйди и пробурчи слова. Ты должен стоять так, чтобы каждый видел: вот он — ты настоящий. Ты боишься? Боишься быть голым перед ними? Лукас дернулся: — Юсте… — Нет! — она резко сделала шаг ближе. — Ты всё время говоришь «правда», «искренность», «Katarsis — это боль и честность». Так докажи! Пусть весь этот зал — и весь этот чёртов экран — увидит тебя такого, каким я тебя видела в той демке! Без гитары, без хороводов, без подтанцовки. Только ты и твои блин глаза! Он вскинул голову — в голосе дрогнуло что-то злое: — Ты хочешь, чтобы я стоял, как манекен?! И делал вид, что страдаю? Это твоя «правда»?! — Это не вид! — выстрелила она. — Это ты и есть. Ты знаешь, что без лишнего звука ты сильнее любого фейерверка! Лукас слышал её голос — твёрдый, уверенный. Слишком уверенный. «Ты не знаешь, как это внутри. Ты не знаешь, что там осталось.» Он хотел сказать это спокойно — объяснить. Но внутри что-то поднималось, горло перехватило. «Не кричи на неё. Не ломай её сейчас. Она не враг.» Но слова уже рвались без фильтра. — Хватит учить меня, как чувствовать мою же песню! — Лукас сорвался. — Ты не понимаешь, Юсте! Эти песни — не про тебя! И не про то, что ты видишь! Он увидел, как её глаза дрогнули — понял, что резанул слишком глубоко. «Чёрт, нет… не это я хотел сказать.» Но было поздно. Фраза выстрелила между ними, будто стекло треснуло. Юсте зажмурилась на секунду. Когда открыла глаза, там уже не было ярости — только тишина. И что-то, что болело глубже. — «Не про тебя»… — повторила она едва слышно. — Поняла. Он потянулся к ней, но она отступила на полшага — не резко, но достаточно, чтобы он почувствовал, что коснуться не получится. И всё же она не ушла. Она выдохнула — раз, другой. Внутри у неё всё кипело, но снаружи — ровный голос: — Если ты всё-таки споёшь её там, Лукас… значит, ты меня любишь. Он застыл. Она не дала ему ответить — услышала шаги в коридоре: смех, голос Аланаса, Йокубаса. Они вернулись. Открылась дверь — шум вернулся в студию. Юсте слабо улыбнулась и сделала вид, что всё нормально. — Ну что? — первым заговорил Аланас. — Мы всё решили? Двигаемся? Лукас кивнул, с трудом сглотнув. — Двигаемся, — сказал он хрипло. — Но для начала — концерт через неделю. А потом хоть чёрт нас пусть заберёт на Евровидение. Сейчас — репетиция. Йокубас хлопнул в ладони: — Вот это я понимаю — мотивация! Эмилия достала ноут и махнула Юсте рукой, мол «садись ближе, ты теперь наш кроткий шпион». Все переговаривались, пили остатки энергетика. Только Лукас стоял чуть сзади — смотрел на Юсте и чувствовал, как внутри всё горит и пустеет одновременно. Её слова, эта глупая или продуманная манипуляция — «значит, ты меня любишь» — застряли под рёбрами, как заусеница. А она смеялась с Эмилией, будто всё по-прежнему. Хотя внутри у неё звучало совсем другое: «Не про тебя». Они выбрали треклист, начали гонять первые рифы. Кто-то фальшивил, кто-то стучал по коленкам в такт, Йокубас уже что-то орал в микрофон, пытаясь сбить Лукаса с настроя. А Лукас пел — и не слышал себя. Он слышал только эхо её слов. И думал, как странно: можно ли спеть песню так, чтобы она была правдой… если ты сам от неё убегаешь? Как только бас-гитара стихла и Йокубас драматично взвыл, держа рукой живот, все заулыбались. — Серьёзно, кто-нибудь — накормите этого барабанщика, — сказал Лукас, стуча ручкой по столу. — Он нам ещё нужен живой. — Ладно, — отозвалась Эмилия и закрыла ноут, щёлкнув крышкой. — Я тоже проголодалась как и, наверное, вы все. Схожу за хавкой. Кто со мной? Она глянула прямо на Аланаса. Тот напрягся. — Не-не-не, только не я, — замотал он головой. — Я прикипел к стулу. Йокубас, страдай дальше. — Ал, ну правда, — Эмилия протянула ему куртку. — Не бросай меня с этим ночным Вильнюсом одной. — Возьми Лукаса, — отмахнулся Аланас. — Пусть дышит воздухом. — Лукас не пойдёт, — вмешался Йокубас. — Он сам сказал: «Я в пижаме репетировать пришёл». Так что иди ты, дружочек. Аланас только закатил глаза, встал нехотя, но куртку не взял. — Я серьёзно, Эмилия. Зачем я тебе? Одна сходишь. — Ты ж хочешь пива? — Эмилия наклонилась к нему поближе, улыбнулась так, что Йокубас прыснул в кулак. — Я тебе куплю этот твой редбулл и пару банок сверху. Аланас скривился: — Шантаж, значит? Красиво. Ладно. Быстро и по делу. — Он натянул куртку, хлопнул дверью студии так, что в коридоре отозвалось эхом. Ночь пахла мокрым асфальтом и чужой шаурмой. Они шли молча пару минут, пока Эмилия нарочно не замедлила шаг. — Ну и зачем ты меня вытащила? — буркнул он, пнув пакетик с чипсами, валявшийся у поребрика. — Да просто. — Ага, знаю я твоё «просто». Ты либо одна, либо с Лукасом ходишь. Чего ты хочешь? — Слушай, Аланас, — она сбилась с шага и развернулась к нему. — А что у тебя с Юсте? Он отшатнулся, будто она ударила его пакетом с багетом по носу. — С ума сошла? Ты чего несёшь? — Я не слепая. — Эмилия пошла дальше, заглядывая в витрины круглосуточных. — Ты весь вечер пялился на неё так, будто она твоя гитара. Аланас нервно хохотнул: — Да ну тебя. Чушь какая-то. — Ал, — остановилась она у дверей маркета. — У вас что-то было? Только не начинай вилять — честно. Он открыл рот, закрыл, шумно втянул воздух. — Юсте чудесная. Но у нас — никогда. И нет. И не будет. — А ты бы хотел? — в лоб выдала Эмилия и толкнула его плечом, проходя в магазин. Аланас закатил глаза, беря корзинку. — Ты что, допрос устроила? Пиво не стоит таких вопросов. — А дружба твоя с Лукасом стоит? — Она резко остановилась у полки с чипсами. — Ал, ты же понимаешь, да? Он стукнул корзинку о полку. — Я тебя сейчас тут кину. Без шуток. Ты вообще не такая, чтобы лезть в чужое. Что с тобой? Эмилия чуть мягче, сбавила тон, подцепила пальцами его куртку. — Ал... Я хочу, чтобы тебе было проще. И Лукасу тоже. Я видела, как ты смотришь. Я видела, как ты спрашивал её про треки. Ты сам себе усложняешь. — Ты ничего не видела! — почти прошипел он, обводя взглядом пустой проход. — Я и сам не понимаю. Я держу это. Держал всегда. — Ты хороший. Слишком хороший. — Эмилия выдохнула, кинула чипсы в корзинку. — Но ты живой тоже. Так что скажи хоть мне. Мне-то можно? Аланас шумно вдохнул, сглотнул. — Ладно... Честно? Она мне нравится. И это ужасно. И это как-будто не изменится. Но я никогда, слышишь, никогда не дам даже намёка. — А ты уже дал, Ал, — мягко перебила она. — Дал сто раз. Ты просто думаешь, что умеешь прятать. — Да ёлки! — Он коротко засмеялся в кулак, но это был нервный смешок. — Ну и что мне с этим делать? Страдать, да? Смотреть, как они целуются и строить вид, что я их старший брат? Эмилия кинула в корзину багет, замороженную пиццу, пару упаковок с колбасной нарезкой. — Остаётся быть тем, кем ты и так есть. Хорошим — но не мучеником. Знаешь, Ал, ты не обязан выкорчёвывать из себя всё, что чувствуешь. Пусть это будет. Пусть она тебе нравится — и пусть это не значит, что ты плохой друг. Аланас шумно выдохнул, провёл ладонью по лицу: — Эм… Я не хочу, чтобы это ломало всё. Я не хочу быть… ну, тем, кто портит людям жизнь. Эмилия мягко улыбнулась, вытащила из корзины багет, снова сунула обратно — просто чтобы занять руки. — Ты ничего не портишь. Ты просто человек. И ты такой есть — значит, всё нормально. Просто помни: это твоя часть, а не весь ты. Ты можешь хотеть, можешь злиться на себя — но ты же выбираешь, что делать с этим. И ты выбрал правильно. Вот и всё. Аланас усмехнулся, горло перехватило, но он сглотнул. Аланас провёл ладонью по лицу. — Понял. Спасибо, психотерапевт. Пошли отсюда. На обратном пути он пил пиво прямо из банки, Эмилия шла рядом и что-то тихо напевала под нос. — Спасибо, Эм. Правда, — сказал он тише, когда уже светилась вывеска студии. Она обняла его за локоть: — За мной ещё бокал вина и твои жалобы на жизнь. Договорились? — Договорились, — хмыкнул он. Когда они вернулись к студии — Аланас с пакетом пива, багетом и ещё чем-то, что Эмилия упрямо впихнула в руки, — из-за двери уже доносились обрывки гитарного риффа, стуков и приглушённые голоса. Йокубас почти орал, жестикулируя рукой с зажатыми палочками в руках: — Я тебе говорю, если мы поставим бочку там, где ты хочешь — зал вообще не поймёт переход! Лукас сидел на усилке, локти на коленях, куртка свалена под ноги. — Йокубас, да если поставить, как ты хочешь, мы утопим вокал! Это не трэш, это реальный звук, мать твою. Тут воздух важнее! Йокубас фыркнул и ткнул палочками в воздух так, что стукнулся об комбик. — Да я тебя умоляю, воздух! Покажи мне воздух, Лукас! Эмилия, переступая порог, прыснула от смеха и шлёпнула Йокубаса по плечу. — Парни, еда приехала. Орать будем после. Только тут Аланас заметил Юсте. Она свернулась калачиком на старом кожаном диване у стены — одна рука под щекой, другая свисает на пол. Глаза плотно закрыты, лицо уткнулось в локоть и худи Лукаса. Уголок губ дрогнул — видно было, что уснула ещё тогда, когда спор едва начался. Аланас, стараясь не шуметь, хотя все шумели, подошёл, нашёл на соседнем кресле забытый плед — тот самый, старый, с вытертыми краями — и аккуратно набросил Юсте на плечи. Она что-то неразборчиво пробормотала во сне, но так и не проснулась. Эмилия уже успела поставить пиццу разогреваться в микроволновку. Она обернулась и кивнула Аланасу, ничего не сказав — только глазами поблагодарила. Он лишь отмахнулся и открыл банку пива. Йокубас рывком вернулся к Лукасу: — Так что, покажи мне воздух. Или опять будешь философствовать? Лукас зевнул, взъерошил волосы. — Ладно, давай ещё раз с середины. Только попробуй слушать, а не орать. Аланас сел на табурет чуть сбоку, взял гитару, чтобы подыгрывать под спор. Эмилия присела рядом с микшером, поджала ноги, уже привычно отмечая всё в ноуте. И никто, кроме Аланаса, так и не заметил, что Юсте тихо спит за их спинами — как будто вся эта студия могла рухнуть хоть сейчас, но ей тут всё равно было безопасно. В этот момент Аланас только сильнее сжал пальцами гриф, поймал себя на мысли, что он не должен хотеть того, чего хочет. И всё же — чёрт возьми — хотел. Но в музыке было проще спрятаться. А значит — пусть звучит. Разошлись они только к четырём утра — измятые, полузадумчивые и с хриплыми голосами от смеха и вокала. Юсте к тому моменту пару раз просыпалась, поднималась с дивана, зашла в другую комнату, что-то там искала в телефоне, вернулась обратно с кружкой чая, посидела у пульта рядом с Эмилией, попыталась шутить про «новый логотип группы в виде тёмных кругов под глазами» — но смех получился слишком сонным, и она снова исчезла за дверью. Ребята добивали всё, что было намечено — спорили, смеялись, заикались на словах, но шли к финалу упорно. Когда дошло до трека, который Юсте ещё в понедельник помогала править, Лукас вскинул брови и махнул рукой: — Эй, Спящая Красавица, нужна твоя корона здесь. Юсте только хмыкнула с кресла, зевнула и всё-таки подсела, подсказывая пару слов и наигрывая на клавишах так, как слышала в голове. Йокубас хлопнул по колену: — Всё, теперь эта песня официально Юстина. Записываем так и будет бомба. Пицца кончилась, багет тоже, Аланас выдул последний энергетик и споткнулся о пустую коробку. Эмилия что-то подправляла в ноуте до последнего, утыкаясь в трек-лист и уже вслух перечитывая порядок песен, чтоб никто не забыл, кто где вступает. Уже перед тем как выключить аппаратуру, Аланас снова закинул старую тему — мол, «представьте, если реально выберут, поедем же на Евровидение, а там фанфары, конфетти, Лукас в блёстках». Все начали ржать, подхватили это всерьёз и вслух прикидывали: «Кто будет хлопать первому месту?» — «Да мы там хлопнем себе сами, если доедем хоть до полуфинала!» Все понимали, что это пока просто дикий сон — но, чёрт возьми, в этот миг он был реальнее всех этих старых гитар и пустых банок от редбулла. К утру всё было готово — и песни, и трек-лист, и странное, чуть пьяное чувство, что эти пол года могут стать самыми сумасшедшими. Все разъехались кто куда, загружая инструменты в машины и обмениваясь усталыми, но честными объятиями. Лукас с Юсте приехали домой почти молча — в такси они только переглядывались, и оба всё ещё чуть улыбались друг другу сквозь сон. Дома даже не стали умываться — просто свалились рядом, ногами в разные стороны, руки спутались под одеялом. Им можно было спать хоть до обеда. И хоть один выходной — без гитар, голосов и шуток про фанфары. Пока что. Ведь этот покой может рухнуть в любую секунду.