Она остаётся. И значит — не пустой ты

Субботнее утро наступило не сразу. Они спали так, будто оба боялись проснуться. Сначала Юсте лежала уткнувшись носом в его плечо, а Лукас держал ладонь у неё на затылке — даже во сне, как якорь, чтобы не уплыла. Проснулась первая она — от утреннего шума за окном: кто-то сдавливал тормоза, машины зевали фарами. Потянулась, выдохнула, повернулась к нему. Лукас ещё спал — лоб чуть нахмурен, губы сжаты. Даже во сне он иногда выглядел так, будто спорит с кем-то. Или с собой. Юсте медленно высвободилась из-под его руки, села на краю кровати. Ноги коснулись пола — холодного, чуть пыльного, потому что они оба терпеть не могли делать влажную уборку. Протянула пальцы к шторам — раздвинула их чуть-чуть. Свет пробился жёлтым, нерешительным. Лукас застонал где-то за спиной — натянул одеяло до самого носа. — Лу… — позвала она, но тихо, почти шёпотом. Он не шелохнулся. Она улыбнулась краешком губ и пошла на кухню. Чайник шумел лениво. Она возилась с кружками, расставляла их в хаотичном порядке — одну для себя, другую для него. Вода забурлила, она бросила в чашку два пакетика чёрного — ему всегда нравился покрепче. Когда вернулась в спальню, Лукас уже сидел на кровати. Волосы спутаны, глаза ещё полузакрыты. Он склонился вперёд, локти на коленях — смотрел в пол. — Ты опять встал без меня, — сказал он хрипло. — Вообще-то ты ещё и не ложился нормально, — фыркнула она, протягивая ему чашку. — Пей. Пока горячий. Он взял кружку так, будто впервые держит её и едва улыбнулся. — Спасибо, — буркнул он, делая глоток. Обжёгся. Выругался тихо. Юсте рассмеялась — не вслух, а губами, взглядом. Присела рядом, обняла колени руками. Между ними повисло это хрупкое «после вчера». Оба чувствовали его в воздухе. Ни он, ни она не знали, с какой стороны подступиться. Слово «прости» вроде уже прозвучало — но не лечило. Только замазывало трещину. Лукас посмотрел на неё украдкой — взгляд скользнул по её плечам, волосам, ключицам под старой футболкой. Хотел что-то сказать — и не сказал. Только поставил кружку на прикроватную тумбочку и тихо выдохнул: — Мне надо будет смотаться. Сегодня. На лейбл. С дизайнерами… да вообще по всякой фигне. — Ты ж говорил, что всё согласовали, — подняла бровь Юсте, но без упрёка. — Там надо допечатать макеты, обложку согласовать, кое-что с ребятами перепроверить… Она кивнула. — Ладно. А я… я тогда займусь коробками. Он вскинул голову: — Коробками? — Ну да. Ты ж сам говорил — "разбирай скорее". Я так и не разобрала всё до конца. И уборку заодно наведу, а то мы в пыли, как старые винилы твои. — Делай всё, что хочешь, Юсте. Здесь всё твоё. — Он сказал это так, будто хотел, чтобы она поверила, а сам не был уверен. Она кивнула ещё раз, чуть коснулась губами его пальцев. Хотела сказать «Ты уверен?», но промолчала. Когда он ушёл, Юсте на пару минут осталась стоять в коридоре. Дверь захлопнулась, его шаги стихли за стеной — и тишина сразу легла на плечи тяжело, будто одеяло зимой. Она выдохнула. Оглядела квартиру. Свет, пыль, старая куртка Лукаса на спинке стула. Коробки вдоль стены — не распакованные с той самой недели, как она здесь. «Всё твоё», — звучало в ушах. Но отчего-то резало. Сначала всё шло легко. Юсте Раскладывала свои книги по полкам, перебирала футболки, которые так и не разложила по ящикам. Коробка за коробкой. Папки, бумаги. Старые скетчи, которые она рисовала в поездах. Карандаши без грифеля. Чек из коворкинга, где они впервые сидели вдвоём. Всё — такое простое, обыденное. Чужая жизнь вплелась в её так быстро, что теперь она не знала, где чьё. Руки добрались до комода.Она вспомнила, как Лукас сказал ей в первую ночь, когда она осталась здесь: «Я не прячу ничего от тебя, Юсте. Хочешь — ройся.» Открыла ящик и сразу увидела фото. София. Она была красивой до невозможности. Этот смех на фото — живой, громкий даже через бумагу. Плечи чуть приподняты, волосы растрёпаны. И этот мелкий почерк сбоку: «Ты — моя боль и моя песня.» Юсте замерла. Вдох — прерывистый. Пальцы сжимают уголок фото так сильно, что ногти впиваются в кожу. Внутри всё осыпается, как пепел. Ты — моя боль и моя песня. А я кто? Я — кто? Тепло? Уют? Свет? Но не песня? Она села прямо на пол, спиной к комоду. Фото лежало на коленях. Она смотрела на лицо Софии и думала: «У всех есть бывшие. Это нормально. Я вот тоже храню в телефоне те фото с Лаурисом — и что? Это не значит ничего. Это просто кусок жизни. Он меня не заменял тогда. И я не заменяю сейчас. Правда ведь? Правда же?..» Она откинулась головой к стене. Закрыла глаза. Слёзы сами нашли дорогу — как всегда у неё: не вслух, не криком, а тихо. Ладонью закрыла рот, чтобы не всхлипнуть вслух. Потому что стены пустые, и никто не должен слышать. «Ты не должна быть заменой.» — фраза Лины прилетела как пощёчина. Она слышала её тогда, когда та уехала в Варшаву в первый раз, бросив школу и дом. А сейчас — кто она? Заменяет Софию? Или её тепло — просто удобный компресс на старый шрам? Она сжала фото так, что оно чуть не сломалось пополам. Выдохнула — длинно, дрожащим звуком. Нет. Стоп. Это бред. Лукас бы не держал меня, если бы я была просто «вместо». Мы спим вместе. Едим лапшу на кухне. Он носит мои носки. Это не про Софию. Это про нас. Это про сейчас. Юсте вытерла лицо рукавом, провела ладонью по фото и медленно положила его обратно. Осторожно. Почти ласково — как будто если сломает, то сломается и сама. Закрыла ящик. Отодвинулась от комода. «Потом разберу.» Она встала. Пошла на кухню, налила себе воды. Сделала пару глотков, уставилась в окно. За стеклом кто-то выгуливал собаку. Кто-то спорил по телефону. Кто-то смеялся. Всё было так просто, так нормально — кроме её головы. Она выдохнула, достала телефон. Написала в чат с Астой, Углитой и Мариусом: «Вы где все? Пошлите куда-нибудь. Или хотя бы поболтайте, пока я тут с пылью воюю.» Аста прислала фото кофе и мем про кота, Углита шлёпнула стикер с сердечком. Юсте хмыкнула. Чуть стало легче. Лукас пришёл уже к вечеру. Дверь тихо скрипнула — Юсте сидела на полу, собирая какие-то бумаги в стопку. Он снял куртку, подошёл молча. В руках — маленький цветок в бумажном стакане. Белый. Чуть помятый. — На тебя похож, — сказал он, протягивая. — Увидел — купил. Чтобы не забыла, что ты у меня есть. Она взяла цветок, чуть коснулась лепестков носом. Пахло почти ничем — только бумагой и свежестью. — Спасибо, Лу, — сказала она так тихо, что он едва расслышал. — Ну что рассказал всем про вашу заявку на Евровидение? Он сел на пол рядом, подтянул колени к груди. — Ну что? — выдохнул он. — Евровидение, значит, да? Опять ты начинашь? Юсте улыбнулась уголком губ. — Я просто спрашиваю. Вы же должны решить. Ты же хочешь, чтобы всё было честно. Ну так… пусть услышат. Лукас помрачнел. Смотрел куда-то в пол, пальцы мял рукав худи. — Я не готов сейчас об этом. Прошу тебя… Давай не сейчас. Не «Tavo akys». Не эта тема. Дай мне время. И… прости за вчера. Юсте молча кивнула. Её ладонь легла ему на колено — теплом, которое никуда не деться. Они ели пиццу прямо на полу, смотрели дурацкий сериал. Смеялись над шутками, которые уже слышали. Перекидывались короткими репликами — о том, что этот актёр похож на Йокубаса, а эта героиня — вылитая Аста, если дать ей микрофон и пиццу. А потом смех стих. Они оказались ближе — неосознанно. Она скользнула ладонью ему под футболку. Он обхватил её запястье — крепко, будто боялся, что она снова скажет что-то, что сломает их обоих. Поцелуй был не нежным. Горячим, срывающимся. Слишком быстрым. Лёгкая жадность в каждом касании — как доказательство: «Ты тут. Я тоже тут.» Они срывали одежду так неловко, что смеялись в этот момент — а потом смех пропадал. Оставались только короткие вздохи и царапины на плечах. Лукас прижимал её к полу так, будто хотел запомнить изгиб её спины. Юсте глухо шептала его имя — не как пароль, а как попытку убедить себя, что он не исчезнет. Это был секс, в котором не было ни мягкости, ни игры. Это было похоже на то, как два человека пытаются удержать крышу над головой, пока всё остальное шатается. Странный, неровный, почти отчаянный ритм. Его ладони сжимали её бёдра так сильно, что потом останутся синяки. Когда всё стихло, он всё ещё держал её — лоб к лбу. Она дышала быстро, закрыв глаза. Он целовал её висок. Слышал, как у неё внутри ещё гулко отзывается сердце. А она думала только об одном: «Пусть не уходит. Пусть не отдаляется снова.» ___ Они завтракали не торопясь — на кухне пахло подгоревшими тостами и кофе, который он налил в её любимую кружку с отколотой ручкой. Юсте сидела на столе, болтала ногой, листала ленту на телефоне и смеялась коротко, когда Лукас показывал ей ролики. — Смотри, — ткнул он носом в экран. — Он реально запихал кота в рюкзак и повёз на велике. Как ты, только я — твой рюкзак. — Мяу, — сказала она и откусила угол тоста. Крошки посыпались на футболку, она щёлкнула их в него. Он поймал её запястье, притянул ближе, уткнулся лбом в её плечо. Тепло. Тихо. — Ну что у тебя сегодня? — спросила она, проводя пальцем по его шее, по цепочке, зацепив за ямочку у ключицы. Лукас вздохнул, отстранился, допил кофе. — Сегодня надо прогнать одну вещь. Прикинь — мне ночью приснилась новая аранжировка. Такая странная. Надо попробовать записать. Ребят не будет, только Аланас может подтянется. — Могу с тобой? — Юсте чуть наклонилась, уткнулась носом ему в щёку. — Лучше не надо, — сказал он мягко, но взгляд на секунду дрогнул. — Мне надо в тишине. Я быстро вернусь. Она кивнула. Сделала вид, что всё ок. А внутри мелькнуло: «Не оставляй меня. Просто возьми с собой. Просто скажи: останься рядом.» Но вслух не сказала. Он поцеловал её в висок. Юсте ткнулась губами ему в шею, будто оставляя на коже клеймо: «Я — тут. Не забывай.» Они провалялись ещё часа три. Переключались с фильмов на старые клипы, с клипов — на обсуждение, кто смешнее — Йокубас с пиццей или Аланас с бутылкой редбулла. Она лежала у него на груди, он лениво чесал ей затылок. — Ты вон какой талантливый, — говорила она, зевая. — Умеешь любую скучную сцену сделать трогательной. Даже если это просто пёсель у скамейки — Ты у меня пёсель, — отозвался он. — Такой же мягкий и по-своему злой. — Я не злая. Я… кусаюсь выборочно. Он рассмеялся, уткнулся носом ей в макушку. На секунду замер — хотел что-то сказать, но сглотнул. В этот момент казалось: всё нормально. Даже воздух был тихим, и только сердце под кожей стучало чуть громче. Ближе к шести он поднялся с дивана, поправил футболку, поцеловал её в лоб. — Я быстро. Правда. — Купи чего-нибудь вкусного, — сказала она, лениво заворачиваясь в плед. — И креветок. И масла побольше. — Сделаем тебе королевский ужин. Жди. — Он махнул телефоном и вышел, застёгивая куртку на ходу. Через 3 часа — смс: «Скоро буду. Креветки, масло, всё ок.» Юсте улыбнулась. «Он спокоен. Значит, всё будет хорошо.» Она закинула волосы в хвост, убрала остатки завтрака, помыла чашки. Часа через два она заметила, что чайник так и остался холодным. Смс — нет. Звонок — тишина. — Лу? — сказала она вслух в пустой кухне. — Ну возьми трубку. Не взял. Написала Аланасу: «Эй, ты с Лукасом? Всё ок?» Ноль. В груди начало зудеть что-то неприятное: «Ну точно всё хорошо. Просто работа. Просто музыка.» ---- Лукас пришёл в студию около семи. Ключи звякнули, свет полоснул тусклый зал. Он бросил рюкзак у пульта, достал гитару. Долго просто сидел, перебирал струны, слушал гул пустых стен. — Ну давай, — пробормотал он диктофону, нажимая запись. — Давай хоть что-то. Оранжировка рождалась урывками. Он записывал кусок, мотал обратно, переписывал заново. Потом нашёл в ящике старый литовский ликёр - их доппинг с Аланасом. — почти пустая бутылка. Отпил пару глотков и поставил её рядом с пультом. «Чуть-чуть — и может попрёт.» Дверь скрипнула — Аланас появился, не снимая куртки, как будто поставленная бутылка активировала его нахождение тут. — Ну здорово, Бах. Ты что тут устроил? — Пробую. — Лукас мотнул подбородком на гитару и диктофон. — Слушай, звучит же как говно? — Смотря с чем сравнивать. — Аланас хлопнул его по плечу, сел сбоку. Заметил ликёр. — О-о, мы что, празднуем? — Мы спасаемся, — хмыкнул Лукас. — Поможешь? — Чё тут? Лукас отмотал реверс: — Слушай с моста. Там дырка. Мне приснилось, что надо раздёрнуть бой, дать паузу, потом вкатить реверс глухой. Как думаешь? Аланас прижал ухо к одной колонке. — Задумка клевая, но ты заглушишь вокал. Тут пустить надо, не душить. — Я знаю! — Лукас запустил метроном и кивнул. — Давай вместе прогон. Гитара ожила. Метроном тикал. Лукас сам отбивал ритм ногой, Аланас стучал медиатором по струнам, ловил ноты на лету. Первые два дубля вышли грязно — смеялись, ругались. — Ты не туда ударил! — Лукас ткнул ему в плечо. — Ты сам сбил темп! — огрызнулся Аланас и хохотнул. — Слышь, ты бы видел свою рожу, когда ты «вдохновлён». — Давай без рож, давай бой ровно! — Лукас ткнул «запись» ещё раз. Сняли дубль почти чисто. Лукас вслушивался — глаза полуприкрыты. Аланас сел на край стола, подыгрывал себе на колене. — Чё думаешь? — спросил он, перегнувшись через пульт. — Почти. — Лукас стёр пот со лба. — Ещё пару наложек. Ты можешь тут эхо разорвать? Вот этот хлопок… — он показал рукой — «бах» и резкий обрыв. — Ты больной, — фыркнул Аланас, но полез в гитарный процессор. — Ща. Минут сорок они жонглировали этим «бах». Ловили идеальную тишину между ним и следующим куплетом. Спорили, жали «откатить», пили из одной бутылки воду. — Слышь, Лу, — Аланас остановил трек и опёрся подбородком на гитару. — Ты заметил, что ты опять не как псих? Серьёзно. Ты когда работу нюхаешь — ты живой. — Ага, — Лукас кивнул, убрал руки с пульта. — Но только пока бой идёт. Потом — тишина. — Ну вот тебе бой. Держись за него, — Аланас щёлкнул струнами. — Мы же умеем. Ты умеешь. Лукас пошёл за новой бутылкой ликера в соседнюю команту. Глаза упали на старый блокнот. Разворот с каракулями — старый текст, ещё под Софию. Он сжал пальцы в кулак, ногти впились в ладонь. «Я всё тогда писал. Я был шрамом, а теперь я… тёплый. Я пустой?» — Давай глоток, — сказал он, не глядя. — Бля, ну давай, — Аланас взял бутылку. Отпил ровно один глоток. — Чисто чтоб с тобой на волне. Лукас сделал глоток чуть длиннее, выдохнул. — Давай ещё раз прогон. С мостом и с концовкой. Если получится — и всё. Потом поговорим, хочешь? — Конечно поговорим, — Аланас усмехнулся. — Ты ж когда «давай выпьем» говоришь — значит «давай разгребём всё твоё дерьмо». — Ты ж любишь моё дерьмо, — ухмыльнулся Лукас. — Ты не поверишь, — протянул Аланас, ставя гитару обратно. — Я его даже коллекционирую. Они снова включили запись. Две дорожки сшились — вышло чисто, мощно, как хотел Лукас. Он зажмурился, слушая последние такты. На лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. Эти почти 2 часа не были проиграны впустую. — Вот теперь оно, — сказал он тихо. — Спасибо тебе. — Да ну нахрен. Спасибо ты мне скажешь, когда ты это всё на сцене не просрешь, — хмыкнул Аланас. Лукас рассмеялся, смахнул с пульта крошки от печенья, которое кто-то забыл неделю назад. — Ну чё, друг, — сказал он, снова наклоняясь за ликёром. — Давай теперь — по старой школе. Аланас вздохнул, сел напротив. — Давай, давай. И пошло. Первый глоток. Второй. — Ты скажи мне, — начал Аланас, крутя крышку в пальцах. — Ты вообще сам-то рад этому всему? Ну правда? Лукас пожал плечами, развёл руками. — Рад. Юсте. Больше всего — Юсте. Она же… ты знаешь. — Знаю, — тихо сказал Аланас. — Слушай, ты только не обижайся. Но с тобой правда всё ок? Последние репы — ты как тень. — Да ничего. — Лукас мотнул головой. — Просто, блядь, всё это так странно. Они сели на пол у колонок. — Ты знаешь, что с тобой что-то не так, да? — сказал Аланас. — Я знаю. — Лукас выдохнул. — Слушай… Ты ведь всегда меня спасал. Помнишь ту зиму? — Когда ты пытался пить чай вместо ужина? — хохотнул Аланас. — О да. Я герой. Лукас коротко засмеялся и ткнул его плечом. Потом замолчал, долго смотрел в потолок. — Я не знаю. Я будто пустой, понял? Сижу — и ничего не слышу внутри. Только шум. Музыка есть, слова — нет. А раньше я всё вытаскивал из этой боли. Я тень, ага. Потому что не пишется. Потому что я без боли — пустой. Раньше всё рвал. София. Шрамы. Грязь. А сейчас что? Тёплый плед. Когда кровь шипела, и я всё рвал. Всё. С Юсте… я не знаю. Она просто невероятная, Ал. Она как — блин — как дом. Тёплая. И всё. И что мне теперь писать? Что я тёплый? Кому это нахрен нужно? Она свет, а я — не знаю что. Я раньше писал, когда мне было больно. С Софией… всё горело. Я был весь текстом. С Юсте я… счастливый. Тёплый. Но я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как писать без крови. — Ты что, скучаешь по ней? По Софии? — Аланас прищуривается. — Ты охренел? — Не по ней. — Лукас ткнул пальцем в стол. — По себе с ней. Понимаешь? По себе тогдашнему. Мне было хреново — но я был живой. Аланас вздохнул кивая — Ты идиот, Лу. Ты всё ещё живой. Просто писать — это не ранить себя. Ты можешь быть счастливым и при этом голым. Просто перестань искать старую боль. Лукас выпрямился, смотрел на него в полумраке, будто решал: сказать или нет. Усмехнулся, но в этом смехе было что-то почти грустное. — Ал… А ты не думал, что Юсте тебе нравится? Я иногда вижу, как ты на неё смотришь. И знаешь… — он хохотнул. — Иногда думаю, что ревную. Аланас замер, чуть качнул подбородком — но не отвёл глаз. — Лу, ты дурак, — сказал он тихо, ровно. — Ты её любишь так, что мне и смотреть-то стыдно. Всё. — А ты? — Я твой друг, придурок. — Аланас хлопнул его по плечу и взял ещё глоток. — Давай лучше за это. За то, что ты не пустой. Даже если ноешь. Лукас только усмехнулся и ткнул его в плечо обратно. — Ты мой лучший диагноз, — сказал он и опустил голову. — Только знаешь что? Мне страшно. Вдруг она это тоже видит — что я пустой. — Она видит, — сказал Аланас. — Но она остаётся. И значит — не пустой ты, Лу. Музыка тихо пульсировала где-то сбоку. А внутри — снова что-то гудело. ------ Юсте натягивает куртку. Три гудка. Пять. «Абонент не отвечает.» Прикусив губу решила написать Аланасу. Тишина. «Что если он напился и уснул? Что если… чёрт, Юсте, не накручивай себя!» Она всё равно натянула ботинки, накинула шарф и вышла. в ночь. Юсте шла быстрым шагом. Сердце стучало где-то в горле. Дверь студии чуть приоткрыта и она услашала глухой бит. И — голоса. Легко прижалась к косяку и...обрывок: — «…мне тяжело. Я не могу писать, всё было по-другому с Софией — я тогда болел, я тогда жил этим. С Юсте — я… не так.» Юсте не слышит начало. Не слышит, как он потом шепчет: «Она — моё спасение.» Она слышит только «София» и «с Юсте — не так.» И всё внутри схлапывается. «Со мной — хуже. Я замена. Я даже хуже замены.» Глоток воздуха с треском порвал горло. Юсте прижала ладони к лицу — чтобы не разреветься здесь, у этих дверей. Чтобы Аланас не услышал. Чтобы Лукас не вышел — и не посмотрел так, как смотрит всегда: «Ты моя». Потому что она теперь знала — не его. Не до конца. «Ты не должна быть заменой», — шипела в голове Лина, сестра, с той же холодной спиной и тяжелыми глазами. «Но я — замена», — отбивалось внутри, как больной пульс. «Я же знала. Он со мной тихий. Он со мной спит, ест, пьёт чай. Но не пишет. Я не трогаю его так, как она. Я не заставляю его рвать себя ради музыки. Значит, я не нужна ему до конца». Юсте дрожала. Слёзы текли по щекам, по рукам, капали на куртку, и ей было плевать. Она даже не пыталась вытереть их. «Я не для него. Я ему мешаю. С ней он был живой, со мной — просто дышит. Просто теплится. Но не горит». Голова гудела от глупости этих мыслей — но они не глупые, они были железом, раздирающим внутри. Потому что в этом было её самое страшное: «Я никогда не буду чьей-то песней». Она шагнула к выходу — не оглядываясь. Её сердце рвалось обратно — но ноги вели дальше, как по льду. Она знала, что если сейчас вернётся и откроет эту дверь — увидит Лукаса, услышит его пьяный смешок, этот ломкий голос: «С Юсте — не так». И всё. Ей нечего будет внутри чем ответить. Она вышла на улицу — свет фонаря в глаза, холод в пальцы. Слёзы замёрзли на щеках, а внутри всё горело. «Он будет счастлив без меня. Он найдёт новую девушку которой никогда не придется заменять. Или вернётся к старой. Я не для него. Не для этих песен. Не для него.» Юсте шла по тротуару быстро, споткнувшись пару раз, сжимая телефон так, что побелели пальцы. Она любила его так сильно, что самой стало страшно. Так сильно, что не верила в себя рядом с ним. Так сильно, что решила: лучше выжечь себя — чем медленно гнить в этой роли, которую он никогда не даст — быть той самой песней. Инфантильность и страх смешались внутри — и она позволила им победить. Потому что так проще: уйти первой. Чтобы не услышать однажды: «Ты — не она. Ты — не про меня». Она не заметила, как ключ повернулся в двери квартиры. Не заметила, как пальцы дрожат, когда она вкидывает одежду в коробку, не раскладывает — пихает, как вор. Худи Лукаса, которое она носила всего, с той самой вышивкой "tyla" — черное, вытянутое — повесила на спинку стула. Пусть будет здесь. Пусть останется хоть так — её часть в его жизни. На листке в кухне она вывела быстро, грязно, с кляксой от слезы: «Прости. Я не для тебя.» Бросила ручку. Взяла сумку. Позвонила Углите дрожащим голосом: — Я еду к тебе. Я… Я всё расскажу, ладно? Не спрашивай. Пожалуйста. — Приезжай. — Углите как будто всю боль Юсте переняла за пару секунд и только шумно выдохнула. — Приезжай, Юсте. Юсте выволокла коробки к лифту. Внизу таксист удивлённо вышел помочь — одна рука на телефоне, другая трясётся от слёз. Дверь хлопнула. Подъезд съел её шаги. А наверху — в той квартире — осталась её записка. И худи. И запах чая на подоконнике. И одна нерожденная песня — та что могла быть про неё. _____ Друзья, не совершайте таких глупеньких поступков!