Пусто

Студия уже выдыхалась вместе с ними — свет в углу мигал, гитара откинута на диван, литовский ликёр почти убит до дна. Лукас сидел прямо на полу, облокотившись спиной на колонку. Аланас развалился рядом, вытянув ноги и глядя в потолок так, будто там был его личный космос. — Ты вообще помнишь свою первую любовь? — вдруг спросил Лукас. Голос хриплый, в нос залез. Аланас усмехнулся, выдохнул дым сигареты, ткнул Лукаса пальцем в колено. — Помню. Я с ней в кино сбежал. Лет двенадцать было. На «Шрек-3». — Он рассмеялся и ткнул пальцем вверх. — До сих пор в бумажнике билет таскаю, прикинь? Уже развалился, но лежит. Лукас фыркнул, запрокинул голову. — Ты — сентиментальная мразь. — Он хохотнул. — А чё ты этот билет вообще хранишь? Ты же тогда даже не целовался, небось. — Вот именно, что не целовался! — Аланас стукнул кулаком по полу. — Зато сидел, руки потели. Это, блин, был адреналин, Лу! Серьёзно. Первые шевеления мозга, что кто-то тебе нравится — и всё, ты дебил. — Ну ты и остался дебилом, — выдавил Лукас и захихикал. — Не, правда. Я тебя так люблю, Ал. Ты дурачок, а я тебя люблю. Аланас глянул на него сбоку, улыбнулся устало. — Ты мне тоже давай не расплывайся тут. Мне спать пора, ты понимаешь? — Он провёл рукой по лицу. — Я уже, блядь, как в вате. Давай, вырубайся. Лукас резко подался вперёд — бутылка качнулась, чуть не опрокинулась. — Стой! Я… Я Юсте не написал… — Он полез за телефоном, стал шарить по полу. — Где мой телефон, Ал? Я ей обещал ужин. Обещал, блядь. Чё я сделал? Я придурок. Аланас только глянул на него с жалостью — и снова к потолку. — Лу, поздно уже. Она спит. Ты тоже давай завязывай. Пошли такси ловить. — Ща-ща… — Лукас поднялся на четвереньки, побрёл к пульту, к колонкам, к дивану, где гитара. — Он где-то…был. Нашёл, трясущимися руками открыл экран — десвять пропущенных. Шесть сообщений от Юсте: «Ты скоро?» Он набрал что-то корявое: «Прости, я тут застрял ахаха, скоро…» — потом стёр. Смотрел на этот пустой чат, будто там была она живая. Закрыл глаза. «Спит она. Спит…» Аланас уже зевнул, поднялся, хлопнул Лукаса по плечу. — Пошли, братец. На хер всё это. Завтра доделаешь. Ты вообще держишься? — Держусь, — пробормотал Лукас. — Ты лучший. Ты брат. Пошли. Они еле выбрались на улицу — студия захлопнулась за спиной глухо, как банка консервов. Такси тормознуло с визгом. Лукас и Аланас, пошатываясь, смеялись над чем-то своим. Даже попытались напеть Love Is A Battlefield — но слова забыли, орали «ла-ла-ла» и обнимались. — Спи давай, гений, — пробурчал Аланас, когда Лукас вывалился из машины у дома. — И Юсте не забудь еды купить. — Куплю, куплю, — пробормотал Лукас и захлопнул дверь. Он кое-как открыл входную дверь — ключи выронил дважды, пнул ботинок в угол, куртка упала прямо на пол. Шуметь не хотел — но стучал обо всё подряд. Зашёл в спальню. Пусто. В коридор. Пусто. На кухне — только чайник холодный и чашка Юсте, пустая. — Ю… — хрипло позвал он. — Ты чего… Оно не сходилось в голове. Пьяная дурь пульсировала в висках, тянула к полу. Глаза лезли наружу. Он резко выскочил обратно в коридор — глянул на комод. Нет её куртки. Нет ботинок. Вернулся в спальню. Развернулся снова — как собака, что потеряла хозяина. — Ну ты чего, ты чего, Юсте… — пробормотал он. Тошнота подкатила горлом. — Ёб твою мать… Он побрёл в ванную — вырвало почти сразу. Колени подогнулись, он уперся лбом в холодную плитку. Мир плавал. Телефон дрожал в руке. Он снова набрал: «Ю… ты где?» Стер. Набрал снова: «Прости, солнце. Прости, я придурок.» Стер. Бросил телефон прямо в раковину. Лукас пытался подняться, но волна тошноты опрокинула его обратно. Он обнял холодный бачок унитаза, мотнул головой. Он хотел доползти до кровати — но тело не слушалось. Пьяный, пустой, выжатый — он просто улёгся прямо на холодный пол. Голова на кафеле. Рука на животе. Сквозь мутный шум слышал своё дыхание. В последний раз он так напивался — в школе. Тогда тоже сбежал ото всех, уткнулся лбом в старый шкаф. Тогда — никто не пришёл за ним. И сейчас — тоже никто. Глаза закрылись. Мир крутился, как старая плёнка в проекторе. Где-то внутри ещё звучал голос Юсте — её смех, её шёпот ночью. Но больше — пусто. Пусто. ____ Две девушки, одна — красные глаза, мокрые рукава, другая — тонкая, как тростинка, но с руками-крыльями. Они вместе с таксистом, который неловко шаркает ботинком, тащат коробки по лестнице на второй этаж старого дома на улице Užupio gatvė, прямо у реки. Юсте сжимает ремень рюкзака, будто тот может остановить дрожь в пальцах. Таксист нервно косится: — Может, помочь ещё что? — Спасибо! — Углите вскидывает взгляд и, улыбаясь криво, кивает. — Мы сами всё. Спасибо вам, серьёзно. Всё хорошо. Как только дверь захлопнулась за их спинами, Юсте рухнула прямо на коврик в коридоре. Колени поджаты, ладони закрывают лицо. Плечи вздрагивают. Она не рыдает вслух — только рвёт воздух носом и губами. — Эй, эй, Юсте… — Углите присела рядом на корточки. Погладила её по спине. — Всё, ты дома. Ты слышишь? Ты дома. Ты здесь, со мной. Всё будет хорошо. Юсте не отвечает. Тело всё ещё дрожит. — Чёрт, Юсте… Ты ж моя хорошая… Всё-всё-всё. Сейчас чайник поставлю, сейчас что-нибудь придумаем, ладно? — Углите уже вскочила, бегает от коридора к кухне и обратно. — Может плед? Скажи слово — я хоть тебя всю в подушки закопаю, только не дрожи так. Юсте подняла взгляд, вытерла слёзы тыльной стороной ладони: — Можно… ванну? — спросила шёпотом. — Ванну? Конечно! — Углите тут же взмахнула руками. — Лаванда? Магний? Сейчас всё будет. Через пару минут ванная наполнялась тихим плеском. Соль с лавандой зашипела на воде, запах полз по квартире. Углите выскочила из ванной за свечой и вернулась с зажигалкой, запалила фитиль и поставила на край раковины. Юсте молча вошла, разделась и села в воду, обняв колени так, будто в них вся она. Углите опустилась рядом на пол — локти на край ванны, подбородок на ладонях. Смотрела на Юсте, как на тонущий корабль. — Юсте… — тихо. — Я очень переживаю. Что случилось? Ты можешь рассказать? Тишина. Только плеск воды и дыхание. — Ну пожалуйста. Ну скажи хоть что-нибудь. Я ж с ума сойду, если ты молчать будешь. Юсте выдохнула. Слова застревали в горле — как камни, мокрые и тяжёлые. — Я всё. Я ушла. — Голос почти не дрожал. — Я больше не вернусь. Углите молча склонила голову. Ждала. — Я нашла… фото. Софии. — Юсте сглотнула. — Там было написано… что она — его песня. Его боль. А я кто? Свет? Тепло? Компресс? Я не его песня. Я даже не рана. Углите хотела перебить — сжала ладонь Юсте под водой, но та вырвалась. — Я услышала их… — Юсте прикусила губу. — Там, в студии. Он сказал… что с ней он был живой. С ней он писал. А со мной — не так. Я пустая для него. Я дыра. — Юсте… — Я замена. Понимаешь? Я знаю, что это не вина Софии. Я знаю. Но я — не она. Я — копия. Дешевая копия. Даже хуже. Я мешаю ему писать. Я — абуза. — Юсте, остановись… — Нет! — она вскинула глаза, мокрые, злые на саму себя. — Я всё разрушаю. Я всегда всё разрушаю. Я думала, он — всё. Я думала, он любит. Но он не горит со мной. Он просто… дышит. Я никогда не буду чьей-то песней. Никогда. — Ну и хер с ним! — резко выпалила Углите и чмокнула её кулак. — Пусть идёт к чёрту, если ему нужна рана! Пусть сам себе шрамы режет! А ты? Ты не будешь жить дырой в его песне! Всё! Отменяю Катarsis! Сожгу все их плакаты, блин! Юсте всхлипнула. Лёгкая, но без смеха. — Ну правда! — Углите поднялась на колени. — Хочешь — вместе их сожжём? Я вытащу этот старый постер с Лукасом — и сожжём его прям на балконе! Пусть знает! Юсте коснулась горячего бортика ванны лбом. Дрожь в голосе стихла. — Ты прям решила, что всё? Даже не поговорите? — спросила Углите тише. — Всё. — Юсте выдохнула и вытерла щёку. — Если я останусь… я всё равно вернусь к нему. Я не смогу уйти. Но и быть так, как раньше — не смогу. Мы оба сдохнем внутри. Углите опустила глаза, провела пальцем по воде, собрала каплю на ноготь. — Помнишь, ты раньше тоже загонялась из-за Лауриса? Плакала, думала, всё. Где он теперь, а? Ты даже не вспомнишь! И с этим хреном будет так же. Пройдёт, Юсте. Всё пройдёт. Ты не одна. Телефон завибрировал. Юсте глянула, не хотела смотреть — но взгляд зацепился. «Прости, солнце. Прости, я придурок». — Смотри… — она протянула экран. — Только сейчас. Ему всё равно было. Звонила, писала. Всё равно. Углите фыркнула. — Ну и эгоист. Чё это за «прости» вообще? Он в курсе хоть, что ты ушла? — Наверное, думает, что я просто обиделась. — Юсте закрыла глаза. — И всё. Просто «прости». Помнишь, когда я ему не отвечала два часа, он орал на Мариуса и Асту, как бешеный? А тут — четыре часа. И одна смска. Всё. — Тупые парни, Юсте. Девчонки — лучше всех! — Углите ткнула её носом в плечо. — И ещё. Его даже не смутило, что дома пусто. Что половины твоих коробок нет. Записку твою прочитал, но не позвонил. Сука просто. Юсте чуть вздрогнула — и снова заплакала. Но тихо — будто разрешила себе каплю слабости. — Эй, эй, всё, хватит. — Углите подтянулась ближе, обняла её за плечи, даже в ванной. — Ну что будем делать дальше? — Напиши всем нашим… — Юсте выдохнула. — Пусть заблочат его. И Аланаса тоже. Я не могу. Пусть никто не отвечает. — Хорошо. Расскажем завтра? — Ты. Ты расскажи. Я не могу. Не сейчас. — Конечно. Конечно, котёнок. Юсте вздохнула и чуть склонилась к ней. — Углите… можно я у тебя? Немного? Пока квартиру не найду. — О таком не спрашивают. — Углите взяла её ладонь и сжала. — Ты дома. Я давно хотела твой фирменный омлет «из всего, что завалялось»! Ты мне ещё и завтрак сделаешь. Юсте всхлипнула и засмеялась в одну секунду. Потом резко обняла её, мокрая, горячая. Они держали друг друга — девчонки на крохотной кухне с запахом лаванды. Потом они легли вдвоём в узкую кровать. Юсте ткнулась носом Углите в шею. Тепло. Сердце ещё билось — но уже не так больно. И они обе уснули. Потому что эта ночь была прожита до дна. ___ Утро обрушилось на Лукаса тошнотой — тяжёлой, липкой, рвущей изнутри. Очнулся он прямо в ванной: затылок упирался в холодную плитку, плечи неловко съехали на влажный коврик. Первое, что почувствовал — как желудок взбунтовался и выворачивал всё наружу. Не раздумывая, он подполз к унитазу и почти выдохнул остатки ночи. Горло саднило, виски стучали гулко. Он всхлипывал, хватал ртом воздух — и когда выдохся, сипло позвал в пустоту: — Юсте… эй… ты тут?.. Ответа не последовало. Он посидел ещё секунду, опершись лбом о холодный ободок, а потом что-то в груди толкнуло его резко подняться. Страх начал выжигать похмельную дурь. Пошёл в спальню. Шатался, ноги подгибались. Кровать была пустая. Одеяло откинуто небрежно, подушки смяты — но Юсте там не было. — Юсте?.. — голос сорвался, почти срываясь в тишину. Пройдя в гостиную, он увидел лишь раскиданные журналы. Пусто. Выдохнул, огляделся, протёр глаза. Сердце бухало глухо и больно. Открыл кладовку — часть коробок исчезла. Её чемодан тоже. — Да ну нахрен… — выдохнул он и почувствовал, как под ногами едва не поплыл пол. На кухне — пусто. Стул стоял криво. На столе лежал клочок бумаги — обрывок её тетрадки. Почерк знакомый, но буквы плясали, будто писались в спешке. «Прости. Я не для тебя.» Сначала он не понял. Не поверил. Бумажка дрожала в его пальцах. — Что за… Юсте?! — сорвалось в пустой кухне. Тишина. Старый кофе в чашке застыл серым пятном. Она ушла. Он рванулся искать телефон. В спальне — пусто. На столе — ничего. Нашёл в ванной, застрявший между полотенцем и зубной пастой. Разблокировал дрожащими пальцами. Набрал её номер. Гудки — отбивка. Ещё раз. Снова глухо. — Блядь, возьми трубку… — прохрипел он, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Напечатал СМС: «Юсте. Где ты? Поговори со мной. Прости за всё. Где ты, солнце?» Через пару секунд — ещё одно: «Ответь. Я умоляю.» Печатал третье, но стёр. Звонил через Инстаграм — снова пустота. Углите! Нашёл её контакт. Нажал «Вызов». Гудки — ноль. Снова. Никто не отвечал. — Мариус… — почти шёпотом. Позвонил ему. Тишина. Номера Асты не было — полез в Инсту, нашёл профиль, позвонил через мессенджер. Та же глухота. Телефон соскользнул из ладони. Лукас облокотился лбом о дверцу ванной. — Что за чёрт… Что происходит… Это бред… Это сон. Проснись, Лукас. Проснись. Шептал сам себе: «Это из-за СМС? Из-за того, что я не написал? Она что, совсем… Чёрт, что я сделал то?..» Тошнота снова подступила. Он снова сел у унитаза — пусто внутри, выворачивать больше нечего. Дышал рвано, зажмурившись. Аланас. Единственная ниточка. Вызов. Гудок, второй. — Ал? — хриплый голос сорвался почти в крик. — Юсте тебе не писала? — Чего? Лукас? Что ты несёшь?.. Я ещё сплю, блядь… — Аланас говорил сонно, с сипотцой. — Её нет! Она ушла! Ал, она оставила записку — «Прости. Я не для тебя». Заблокировала меня. Всех! Ты слышишь? — Ты дыши… Ты дома? — голос Аланаса вдруг стал жёстче. — Я — да. Она — нет! Ты можешь её найти? Позвони всем! Пожалуйста! Я умоляю! — Хорошо. Слышишь, Лу? Я сейчас всех прозвоню. Может, тебе приехать? Скажи, я приеду. — Не надо. — Лукас мотнул головой, хотя собеседник не видел этого. — Просто… Найди её. Что угодно. — Хорошо, брат. Держись. Я перезвоню. Связь оборвалась. Лукас выронил телефон в раковину. Руки тряслись. Сердце грохотало о рёбра. Подошёл к крану. Врубил холодную воду. Согнулся под струёй, подставил затылок, дал льду стекать по шее. Вдохнул шумно, стиснул зубы. «Проснись. Это не так. Это не могло так быть.» Сидел под ледяной водой, лоб уперев в край раковины. Потом выпрямился. Вытер лицо рукавом, дёрнул худи с крючка, натянул капюшон. В зеркале — опухшие глаза, красные белки. Бормотание куда-то в тишину: «Коворкинг. Она могла уйти туда.» Вышел из квартиры, ключи выронил — поднял. На улице — мокрый воздух резал горло. Телефон вибрировал — Аланас. — Ну? — Никого нет, Лу. Она всех попросила, походу, заблочить тебя. И меня. Ты слышишь? Он не ответил. Сердце опустилось в живот. — Я приеду? — осторожно спросил Аланас. — Не надо. Спасибо. — Он отключился. Шёл по улице почти наугад, спрашивал у прохожих, где этот чёртов коворкинг. Дважды свернул не туда. Лишь потом увидел знакомую вывеску под старым фасадом. Толкнул дверь. Ресепшн. Девушка в наушниках подняла глаза. — Юсте Микутайте. Она была сегодня? — Что? — Девушка склонилась к списку на экране. — Нет, её не было сегодня. Он только кивнул. Глупо. Слова застряли в горле. Развернулся. На выходе потянулся к телефону — СМС от Аланаса. «Все мертвы. Заблочили. И Юсте — тоже.» Кровь отлила от пальцев. Сердце упало куда-то в пятки. На углу свернул в магазин, схватил две банки дешёвого пива — хотя бы это. На кассе держал их так, будто держал последние остатки тепла, которое ещё мог себе позволить. ___ Лукас вернулся домой почти волоча ноги. Пиво в пакете цокалось о ключи. Дверь хлопнула за спиной — и квартира, будто гулкая коробка, ответила пустотой. Он стоял в коридоре, слушал собственное дыхание. Всё вокруг казалось не своим — хотя ещё вчера было её. На кровати — смятое одеяло. На подоконнике — её кружка. В ванной — резинка для волос на краю раковины. Он лёг на кровать — прямо поверх одеяла. Разбросал руки, уткнулся лицом в подушку, вдыхая запах её волос. Сердце колотилось глухо, как кулак о закрытую дверь. Но сон не приходил. Вместо него — слова на повторе: «Прости. Я не для тебя.» Что это значит? Почему? Почему не для него? Почему он? Почему она? Голова гудела от пива и от этих безответных «почему». Он выдохнул, резко сел, смахнул подушку на пол. Слишком много её в этом всём — в простынях, в занавесках, в каждом углу. Даже воздух в комнате был о ней. Поднялся, шатаясь, открыл пиво. Горький глоток чуть приглушил боль в висках — хотя бы похмелиться. Холод металла в ладони держал его на плаву. Открыл вторую банку — в горле жгло. Откинулся на диван, вытянул ноги. Мысли лезли клубами: «Что я сделал? Что она услышала? Что я сказал не так? Почему я?.. Почему?» Пальцы нервно сжимали жестянку. Он смотрел на тёмный экран телевизора — в отражении видел себя: красные глаза, усталое лицо. «Почему не для меня? Почему? Где ты?» Поднялся, будто на автомате, вышел на балкон. Воздух ударил в лёгкие холодом — он сдёрнул с дивана плед, закутался, как в kokon. Ткань всё ещё пахла ею — шампунем, её духами, чуть дымом с той вечеринки, где они смеялись над глупой шуткой Йокубаса. Закурил. Дым резал горло — но держал его здесь, на этом балконе, в этой реальности. Пепел сыпался на колени, ветер стаскивал его вниз. «Если бы я тогда написал… Если бы я не ушёл… Если бы не сказал то…» Он прогонял это снова и снова, но ответов не находил. Никакого плана — только дыра в груди, которая пульсировала тупой, вязкой болью. Город под ним жил своей жизнью — фары, редкие крики на улице. Где-то далеко могла идти она — его Юсте. Но не для него. Он затушил бычок о край подоконника и снова уткнулся лбом в колени. «Найду. Найду хоть где-то. Скажу всё. Верну. Она моя. Она моя…» Но даже сам себе не верил. Потому что записка с этим «не для тебя» горела в памяти, как штамп, как приговор. А на другом конце города, в маленькой квартире Углите, Юсте сидела на холодном балконе, укутанная в старый плед подруги. Ноги поджаты, подбородок упирался в колени. Сквозь решётку балкона видно было пустой двор и кусок неба — тёмного, с тяжёлыми облаками. Она не плакала — всё уже было выплакано. В голове шумел один вопрос: «А если я всё испортила? А если это ошибка?» Но следом приходил другой: «Нет. Не ошибка. Я же всё слышала. Я замена. Я не песня. Я никто ему.» В ладони — телефон, выключенный на «без звука». Ни звонков, ни смс — потому что так легче. Потому что иначе она сорвётся, вернётся и снова будет тёплым компрессом для его старой боли. — Амстердам, — выдохнула она едва слышно, глядя куда-то в серое небо. — Я всё равно хотела. Хотела пожить без него. Хотела понять, кто я. Ей было холодно. Но оставаться здесь, в Вильнюсе — было бы ещё холоднее. Юсте закрыла глаза и выдохнула облако тёплого воздуха. «Отпустить. Просто отпустить.» И в эту секунду на другом балконе Лукас всё ещё шептал сквозь зубы: «Вернись. Просто вернись…»