Громче пустоты

Лукас не сразу понял, как звучит квартира, если в ней остаётся только твой собственный голос и гул пустых стен. В воскресенье его ещё держала злость — на себя, на студию, на этот дурацкий концерт, на алкоголь, на всё. Он сидел на кухне с водой в стакане и курил сигарету за сигаретой. Смотрел в окно, как кто-то из соседей выгуливает собаку, стучит дверью машины. В чужих лицах — нормальная жизнь. В его — пустота. Он разблокировал телефон, открыл чат с Юсте. Пустой. Строка для текста мигает — но ты не можешь ничего отправить. Заблокировано. Закрыто. Как будто тебя стерли с карты её мира. Он снова перечитал её записку, этот торопливый обрывок — «Прости. Я не для тебя.» — и в сотый раз пытался понять, что внутри этих пяти слов. Может, там всё. Может, наоборот — там ничего. Он не включал музыку. Не прикасался к пульту. Сидел спиной к стене, смотрел, как пыль в солнечном луче крутится в воздухе. Иногда казалось, что Юсте вот-вот выйдет из спальни босиком, в той старой футболке, в которой она всегда смеялась: «Я как подросток». Но спальня оставалась пустой. Подушка хранила её запах — пока не выветривался. Во вторник он всё-таки потянулся к гитаре. Аккорд «Em» — тот самый, с которого всегда начинал демки. Звук дрогнул — дрогнуло и что-то внутри. Он сорвался на перебор, но струны глохли под пальцами. Он знал почему: «Tavo akys» была не о ней. Никогда не была. Она знала это. Она всё равно цеплялась за неё, советовала, как её спеть, как её показать по-новому. Она видела в этой песне что-то своё. Дура. Он злился на неё за это — и в то же время держался за эту злость, как за повод не сойти с ума. Он бросил гитару обратно в чехол и только выдохнул: «Не могу». Потому что с ней всё рождалось из трещин, которые пели. Без неё — только трещины. Он сидел на балконе. Закутывался во все пледы, которые ещё хранили запах её шампуня и дыма. Сидел на балконном кресле, глядел на редкие окна напротив. Думал: «Куда ты делась? Ты же рядом. Ты всё ещё в этом городе. Почему я не могу дотянуться? Почему ЧС? Почему я? Почему не для меня?» Он пытался выстроить хоть одну версию. Может, домыслила, она всегда накручивала. Может, он сам всё это сказал. Может, она решила, что он всё ещё живёт в «Tavo akys», там, где София — призрак, который не умирает, а Юсте — компресс, который не греет. И что тогда? Он никогда не думал о Юсте как о замене — но он никогда и не говорил этого. Она слышала обрывки. Она всегда слышала больше, чем он договаривал. А в этот раз — услышала не то. Но Лукас не знал этого. Он хотел написать ей. Но не мог. ЧС — это как удар под дых. Ты тянешься пальцем к её имени — и ничего не выходит. Даже «прости» не протолкнёшь. «А если бы я написал тогда? Не стёр то сообщение? Может, всё было бы по-другому? Может, она бы не ушла?» Но «может» не работали. Она ушла. Среда слилась в блеклый серый день. Он сидел у комода, где лежали её карандаши и старый блокнот с записями о том, что исправить в визуале песни. Он открывал эти страницы и слышал, как она щёлкала ручкой, морщила лоб, спорила с ним: «Вот тут надо свет, Лукас, тут надо тень. Вот тут ты должен смотреть прямо в зал, а не в пол». Он тогда кидал ручку обратно: «Ты сама пойди и спой это». Она смеялась: «Я за тобой буду стоять». Теперь за спиной — никого. Только стены и свист ветра, который забирается в окна. Аланас звонил вечером. Его голос был осторожный, будто он разговаривал с человеком на грани: — Ты там живой? — Да, — выдохнул Лукас. — Ты жрёшь вообще? — Нет. — Тебе надо жрать. И ты выйдешь на сцену в пятницу. Ты понял? Твоё дерьмо никого не волнует, Лу. Выйдешь и споёшь. Лукас хрипло рассмеялся. В четверг он снова сидел на балконе. Курил уже машинально, не чувствуя дыма. Смотрел на двор. Шептал сквозь зубы: «Если бы ты знала, как я хочу, чтобы ты вернулась. Если бы ты знала, что ты не замена. Ты — ты. Чёрт тебя дери, Юсте. Почему ЧС? Почему? Почему я?» Но ответы не приходили. А концерт всё ближе. __ Юсте просыпалась поздно и всё равно чувствовала себя уставшей. В квартире Углите было тихо — настолько, что тишина казалась одеялом. Утром Углите уезжала на работу или оставалась в другой комнате, чтобы не мешать. Она ходила по дому на цыпочках, варила кофе, ставила кружку на стол, но ничего не говорила, если Юсте просто сидела с поднятыми коленями и не пила. Понедельник прошёл под тяжестью сна. Юсте спала на чужой подушке, закутавшись в плед, который пах мятой и чужими духами. Иногда ей снилось, что она возвращается домой — в тот, где остался Лукас. Открывает дверь, а он спит на диване. Видит её и улыбается так просто, что она улыбается в ответ. Но потом глаза открывались — и всё рушилось. Во вторник она всё-таки позвонила в коворкинг. Глухо сказала девушке на ресепшн, что не придёт больше, чтобы освободили место. Девушка что-то переспросила, но Юсте выдавила только «спасибо» и сбросила. После этого она снова села на кухне, подперев ладонью щёку. Смотрела, как за окном кто-то развешивает бельё на верёвке между двумя балконами. И думала: «Если он всё ещё дома, то, наверное, тоже смотрит куда-то. Не на меня.» Вечером Углите принесла плед, разогрела пиццу и сидела рядом на полу. Они смотрели сериал, смеялись над чем-то глупым. Но стоило героине сказать «Я тебя люблю» — Юсте выдохнула, закрыла лицо рукой и притихла. — Ты можешь плакать. Плачь сколько хочешь, — тихо сказала Углите и ткнулась носом в её плечо. — Я никуда не уйду. Юсте кивнула, но не заплакала. Слёзы будто закончились ещё в той ванной. В среду к ним зашли Аста и Мариус. Они принесли лимонад, какую-то ненужную пиццу и сразу начали суетиться. Мариус долго мялся, потом всё-таки заговорил: — Юсте. Послушай. Может, тебе надо всё-таки поговорить с Лукасом? Она сразу замерла. Сидела на полу, поджав под себя ноги, и только качнула головой. — Мариус… Нет. — Но вдруг ты не так всё поняла? Может, он просто идиот, ты же знаешь его… Он даже себе всё не может нормально объяснить. Может, вы всё спасёте ещё. — Мариус, прекрати, — вмешалась Углите, но тот не отставал. — Я серьёзно. Юсте, если ты его любишь, ты не можешь вот так сбежать. Ты сама себе хуже делаешь! Поговорите. Он наверняка тоже страдает как идиот. — Он не страдает, — тихо сказала Юсте. — Он уже жил так. И будет дальше. Без меня ему… легче. Мариус хотел возразить, но Аста кивнула — она вдруг тоже поняла, что спорить бесполезно. — Я… Я просто не хочу, чтобы ты так мучилась, Юсте, — сказал Мариус и посмотрел на неё, как на маленькую девочку. — Ты такая сильная. Ты столько тащила всегда. А сейчас ты всё одна… Юсте прикрыла лицо ладонью и выдохнула сквозь пальцы: — Я не одна. — Вот именно! — Углите ткнула локтем Мариуса. — Не одна! Мы тут! Так что закрой тему. Она всё решила. — Хорошо… — пробормотал Мариус. — Но если вдруг решишь — я всё устрою. Хоть сейчас. Когда они ушли, Юсте ещё долго сидела на кухне. Углите молча мыла кружки, потом присела рядом. — Ты же понимаешь, что мы сожгли все твои мосты? — спросила она мягко. — Да. — Юсте провела пальцем по краю стола. — И это правильно. — Точно? — Если я не закрою всё — я вернусь. Если я вернусь — я никогда не смогу быть с ним, как раньше. Мы оба просто будем гнить. — Значит, теперь ты что будешь делать? Юсте тихо улыбнулась, устала. — Я спать. — Я про дальше. Про вообще. — Про вообще… — Она выдохнула. — Я поеду. Не могу быть в Вильнюсе. Здесь всё — он. Даже стены. Даже этот чайник. Всё. Я хотела в Амстердам ещё тогда. Просто сбегу туда, пока могу. — Я с тобой хоть на край света. — Углите усмехнулась и ткнулась лбом ей в плечо. — Но ты, блин, не молчи больше. Если тебе станет плохо — ты мне звонишь сразу. Сразу. — Хорошо, мама. — Юсте улыбнулась краешком губ и обняла её. Четверг наступил как сон без снов. Она проснулась от того, что солнце било в окно, а внутри всё ещё гудело: «Ты сделала правильно. Ты не его песня. Ты не его боль. Ты — никто.» Но всё равно под кожей где-то шевелилось: «А вдруг?» Вдруг он тоже сидит и думает: где ты? Вдруг он правда не хотел так? Вдруг всё не так страшно, как ты себе придумала? Вдруг ты всё разрушила сама? Юсте закрыла глаза и прижала колени к груди. «Амстердам», — сказала себе. Словно это спасение, не побег. А где-то в другой квартире Лукас смотрел в окно и не знал, что та, кого он не может написать, лежит вот так — и боится нажать «разблокировать». __ Лукас проснулся на диване — затёкшая шея, одеяло сбилось на пол, рядом пустая чашка с недопитым чаем. В спальню он больше не заходил: не мог. Там всё ещё пахло ею — там всё ещё было её место, которого больше не было. Но сегодня он выдохнул и встал. Без жалости к себе. «Ты фронтмен. Ты должен. Сегодня ты — громче этой пустоты.» На кухне сварил кофе, достал хлеб, яичницу сделал быстро, на автомате — даже съел всё до крошки, как будто доказывал себе: «Видишь? Живой. Всё ещё живой.» Перед зеркалом собрал волосы в хвост, умывался холодной водой дольше, чем обычно — так, чтобы лицо не выглядело мятой тряпкой. Натянул чёрную футболку, джинсы, куртку с нашивками — всё то же самое, но всё ещё работало как броня. Телефон положил в карман, даже не посмотрев в мессенджеры: там всё равно пусто. Когда вышел во двор, в груди странно щёлкнуло: лёгкий морозец, вечерний концерт, свой город — вроде бы всё, как раньше. Только внутри где-то зияла дыра, о которой никто не должен был знать. Йокубас уже маячил у входа, расписывался на какой-то бумаге охране. — Ну, здорова! — крикнул он Лукасу, заметив его с гитарой за спиной. — Чё как? Не проспал хоть, рок-звезда? Лукас ухмыльнулся. — Рок-звёзды не просыпают, Йо. Мы всегда вовремя. — Ну-ну! — Йокубас хлопнул его по плечу. — Сегодня надо так бахнуть, чтоб у Томаса волосы выпали. У сцены стоял Аланас — сигарета в зубах, гитарный кейс под ногами. Лукас кивнул ему, Аланас кивнул в ответ. — Ты норм? — спросил тихо, быстро, будто шёпотом сквозь дым. — Норм, — так же тихо бросил Лукас. — Не сегодня, Ал. Не сегодня. — Ладно, капитан, — выдохнул Аланас, глядя в сторону. — Главное — держи ритм. Эмилия пришла чуть позже всех — с кофейным стаканом, в огромной толстовке, волосы в пучке, глаза блестят от недосыпа, но счастливая. — Ну что, мои клоуны! — распахнула руки. — Кто будет самым красивым на сцене? Правильно — я! Йокубас заржал, Аланас хмыкнул. Лукас скривил улыбку и подыграл: — Давай-давай, звезда. Нам бы твой вайб сегодня не сорвать. — Тсс! — Эмилия шикнула на него и отпила кофе. Сзади кто-то громко хлопнул дверью — менеджер влетел с кипой бумаг, натянутый, злой. — Лукас! Ты охуел? Почему ты не был на лейбле вчера? У нас не подписаны вокальные бэки ты понимаешь, что у нас дедлайн горит?! Лукас сцепил руки за спиной, дышал медленно: — Подпишу всё. Сегодня не до этого. — Не до этого?! — менеджер кинул папку на колонку. — Ты в курсе, что песню на Евровидение нужно утвердить до тридцатого?! У тебя 12 дней, Лукас. 7. А ты шарахаешься, как студент в сессию! — Я сказал — сегодня концерт. После концерта — всё подпишу. Всё сделаю. Песню дам и все мы запишем. Голос был ровный, даже вежливый — но внутри что-то сжималось. «Он прав. Я профукиваю всё. Я профукиваю их. Но не её.» Аланас хлопнул менеджера по плечу, вытолкал чуть в сторону. — Отдохни, Томас. Мы всё знаем. Всё сделаем. Дай нам сейчас хотя бы два часа без твоего нытья, а? Менеджер зыркнул на Лукаса, на всех сразу, но развернулся и ушёл к бару. Репетиция шла быстро — песни вставали на место, как кубики. Голос Лукаса держался — он орал в микрофон так, что связки саднило, но ему было плевать. Каждый куплет звучал, как крик. Каждый припев вырывался, как истерика. Йокубас иногда кивал — «Чётко», Аланас подмигивал — «Держись». Финальный прогон был чётким. Лукас пел ровно, сдержанно, без лишнего выплёскивания эмоций — всё, что горело внутри, он прятал в звук. Аланас пару раз смотрел на него с боку — не лез, не спрашивал. Йокубас что-то шутил, Эмилия щебетала о том, что после концерта они все пойдут есть бургеры и бухать — Лукас поддакивал и кивал, хотя в голове всё гудело фоном: «Нормально. Сейчас — просто концерт. Ты умеешь это делать.» Когда свет на сцене вырубился, и публика ринулась к ограждению — Лукас вышел первый. Прожектор в лицо, микрофон холодный в ладони. Зал гудел — гул этот закрывал все мысли. Он пел как отрезал: Лукас пел так, будто пытался вывернуть себя наружу. Каждая строчка ложилась на плечи толпы — и возвращалась эхом в лицо. Он смотрел в зал и видел её там — то в первой линии, то в дальнем углу. Но всякий раз, когда прищуривался — вместо неё были чужие лица. Зал качался в ритме, кто-то кричал его имя, кто-то тянул руки — а он смотрел поверх толпы и видел там пустое место, которое уже не займёт никто. Когда свет вырубили, и последний аккорд стёрся под потолком, они спрыгнули за кулисы с мокрыми спинами и хриплыми голосами. Йокубас протянул руку Лукасy: — Ну ты зверь, капитан. Мы сегодня — звери! Эмилия рассмеялась, чмокнула Лукаса в щёку: — Ты видел их лица? Они просто легли! Лукас улыбнулся, кивнул. — Молодцы. Все молодцы. Аланас подтянулся ближе, хлопнул его по плечу — не сказал ничего лишнего, только глухо: — Так держать. Менеджер Томас снова нарисовался у выхода с листом и телефоном: — Отлично отработали. Но теперь слушай сюда — До 30-го — всё должно быть под ключ. Бэки, вокал, визуал — всё. Ты понял? Лукас стянул с шеи полотенце, вытер пот и кивнул: — Понял. Будет. — И чтоб не слил! — Томас ткнул пальцем, разворачиваясь к Йокубасу: — А ты, не забудь мне скинуть барабаны к новой демке. Когда они вышли к чёрному входу — Лукас смотрел, как Эмилия смеётся над шуткой Йокубаса, как Аланас кивает кому-то у двери — и чувствовал, как внутри всё ещё дрожит не от сцены, а от того, что всё это могло бы быть с ней. Лукас стоял чуть в стороне. Ветер трогал волосы у висков — и только там, внутри, всё ещё горела одна мысль: «Если бы она видела это…» Но он улыбнулся. Потому что сегодня он был фронтменом. И никто не должен был знать, что он рушится.